Франц Холер
Стук
© 2007 by Luchterhand Literaturverlag, a division of Verlagsgruppe Random House GmbH, Munchen, Germany
Original title: Es klopft by Franz Hohler
© Куприянов В. Г., перевод на русский язык, 2018
© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2018
1
Уже целый час он ворочался в постели и никак не мог заснуть. Лежал ли он на спине, на животе, на левом или на правом боку, сон не шел. Такого с ним давно не случалось. В свои пятьдесят лет он обычно настолько уставал к вечеру, что, прочитав в постели пару страниц какой-нибудь книги, он гасил настольную ночную лампу, чуть слышно со своего боку желал жене спокойной ночи и через несколько мгновений засыпал. И лишь когда мочевой пузырь напоминал ему о себе в два или три часа ночи, бывало так, что затем он уже не мог заснуть сразу, тогда он вставал, снова брал в руки книгу и тихо выскальзывал из общей спальни в свой рабочий кабинет, устраивался там на диване и читал, пока у него не слипались глаза.
Он думал о завтрашнем дне, будет понедельник, а это значило, что его ожидает напряженный рабочий день. В половине одиннадцатого он и его жена отошли ко сну, но светящийся циферблат его часов указывал, что уже почти полночь, он видел, как неумолимо сокращается время отдыха, ибо утром ровно в шесть безжалостно прозвенит будильник. Что делать – встать и удалиться в свой рабочий кабинет с книгой в руках? Он опасался, что так он может разбудить жену, и тогда ему не избежать ее вопроса, почему он не спит. А она непременно спросит, почему он не спит. Тогда ему придется что-нибудь соврать. Порой, когда он совершал какую-то врачебную ошибку или если сталкивался с трудным диагнозом, чреватым осложнениями, что, к счастью, бывало редко, тогда вдруг среди ночи перед его глазами возникал этот несчастный пациент и не отпускал его в сладкие объятия Морфея. На такой случай в его домашней аптечке была упаковка рогипнола, но его угнетала сама необходимость прибегать к наркотическому средству, к тому же он не всегда был уверен в выборе дозировки. Если он принимал целую таблетку, тогда он засыпал быстро, но зато с трудом пробуждался и вынужден был все последующее утро бороться с вялостью; если принимал только полтаблетки, то этого не всегда хватало, чтобы заснуть, да к тому же все равно весь следующий день он чувствовал себя разбитым. Все зависело от серьезности проблемы, принимать целую таблетку или только половину.
Сегодня перед ним стояла весьма серьезная проблема.
Наконец он встал и тихо проскользнул в ванную комнату. Он вынул свою зубную щетку из стакана, прополоскал его, наполнил водой и взял из аптечки на стене целую таблетку рогипнола. Какой-то момент он разглядывал ее, потом поднялся по лестнице в свой рабочий кабинет с таблеткой в одной руке и стаканом – в другой. В призрачном, рассеянном свете, проникающем с улицы, он осторожно подошел к письменному столу, поставил стакан, рядом положил таблетку и включил настольную лампу.
Затем он откинулся в кресле и задумался.
Когда точно это произошло? Двадцать два или двадцать три года назад? Тогда он почти не понял, как же это случилось, как будто все это произошло вовсе не с ним. Постепенно он свыкся с тем, что так или иначе, но это случилось, изменить он уже ничего не может, он никому об этом не рассказывал, быстро бегущее время с каждым днем отодвигало этот случай все дальше на задний план, и в конце концов он стал считать тот случай отошедшим в далекое прошлое. Но сегодня ему внезапно стало ясно, что только в судебной практике может существовать срок давности, но отнюдь не в реальной жизни. Он мог считать себя в каком-то смысле другим человеком в то время, но в его удостоверении личности стояло все то же имя, Мануэль Риттер, и эта его личность призвана теперь к ответу. Он предстал сам перед своей совестью, которая заняла место судьи и ударила по столу своим молоточком в ответ на его попытку найти слова в свое оправдание.
Он глубоко вздохнул и выдвинул ящик письменного стола. Это было так давно, что он уже не помнил точно, куда он спрятал этот конверт.
Он вынул свои документы, среди которых были его служебное удостоверение, справка о прививках и копии его дипломов о медицинском образовании, общем и специальном, оригиналы которых висели в его кабинете, и выложил все это на письменный стол. Когда он взял в руки стопку писем, вошла его жена и положила ему на плечо руку.
– Юлия, – сказал он, – ты меня напугала.
– Смотри-ка, – сказала она, – мои письма. – Женщина слегка провела рукой по его волосам. – Тебя беспокоит, что наш сын так влюблен?
– Действительно, – сказал он, – мы становимся старше на целое поколение.
Их сын сегодня впервые представил родителям свою новую подругу, которую он все последнее время расписывал им с небывалым восторгом.
– Ну, – спросила жена, – о чем я там тебе писала?
Она с улыбкой посмотрела на свои письма с почтовыми марками с изображением испанского короля.
– Я как раз хотел… прости, лучше бы я это перечитал один, – сказал он.
Жена снова положила ему на плечо руку:
– Надеюсь, потом ты сможешь все-таки уснуть.
Он взял ее за руку:
– А ты тоже хранишь мои письма?
– Естественно, – улыбнулась она, – но не будет ли лучше, если ты сейчас примешь свою таблетку. Спокойной ночи, милый.
Женщина склонилась над ним и поцеловала его в затылок.
Он повернулся и обхватил ее голову обеими руками:
– Спокойной ночи, Юлия.
Когда жена вышла из комнаты, он почувствовал себя одиноким, словно ребенок, мать которого, закрыв за собой дверь, оставила его в постели наедине с ночью.
Потом он проглотил таблетку и запил ее полным стаканом воды.
То, что он искал, это были вовсе не ее письма.
Это было нечто другое. Это было единственное, что напоминало о той случайной истории, которая вдруг снова ожила у него перед глазами, как будто это произошло только вчера.
2
Доктор Мануэль Риттер 5 мая 1983 года на вокзале в Базеле вошел в вагон первого класса поезда, следующего в Цюрих.
Как только он нашел два свободных места, на одно из них он поставил свой чемоданчик, снял плащ, повесил его на крюк наверху и затем сел, все еще тяжело дыша. Мануэль явно опаздывал, но, войдя в здание вокзала, он сразу заметил на большом табло, что его поезд, который должен был уже уйти, все еще не отправлен, и он почти бегом бросился на перрон через подземный переход и успел вскочить в вагон.
Поезд тронулся, и тут кто-то вдруг постучал в окно вагона, на доктора смотрела какая-то женщина – проникновенно, словно с просьбой о помощи, – она сделала еще несколько шагов по перрону в сторону движения поезда и затем исчезла из его поля зрения.
Пожилая пара на другой стороне прохода посмотрела на это с некоторым удивлением, Мануэль улыбнулся, пожал плечами и покачал головой.
Потом он откинулся на сиденье, в то время как поезд тащился через разные железнодорожные стрелки, словно пытаясь нащупать свой путь из города, и с одной из стен прямо в лицо Мануэлю какой-то ковбой протягивал свои дырявые сапоги, в которых он наверняка прошагал немало миль ради рекламы своей сигареты.
Уже появился мини-бар и на весь вагон раздался веселый голос южанина: «Кофе, чай, минеральная вода!» Мануэль не смог устоять. Хотя он сегодня уже принял свою дозу кофеина, от кофе он не отказался. Мануэль пожалел об этом уже после первого глотка, еще какое-то время он не отводил взгляда от проносившихся мимо уродливых высотных зданий, мрачных звукозащитных стен и развязок автобана, потом он открыл свой чемоданчик и достал оттуда папку с бумагами. Он был врач, специалист по «ухо-горло-носу», уже три года у него была своя практика, и он ехал сейчас с конференции по тиннитусу. Два английских врача сделали утром сообщение об электростимуляции, и после обеда были представлены результаты новой медикаментозной терапии, после чего разгорелась дискуссия. Оба эти доклада ничем его не порадовали. Он еще раз просматривал таблицы с процентными данными и только тогда расслышал голос кондуктора, когда тот нетерпеливо склонился над ним. Кондуктор вернул Мануэлю пробитый билет и тут же обратился к нему еще с каким-то вопросом, он его не расслышал. «Простите?» – улыбнулся Мануэль, и тогда кондуктор повторил вопрос, а именно: не желает ли он приобрести себе льготный пятидесятипроцентный проездной абонемент? Мануэль пробурчал, что он почти не ездит на поездах, на это кондуктор, молодой блондин с колечком в левом ухе, доверительно сообщил, что достаточно трех таких поездок в году, чтобы это уже стало рентабельным, и тут же вручил ему соответствующий проспект.
Мануэль кивнул и начал вместо своих таблиц читать этот проспект, где наряду с прелестнейшими ландшафтами ему были обещаны всевозможные специальные акции и скидки, воспользоваться которыми у него не было никакого повода. Он регулярно ездил с женой и детьми на дачу в Энгадине, там он отдыхал и летом и зимой, и для перевозки всей семьи с зимним снаряжением железная дорога вовсе не годилась. Вчера вечером Мануэль поставил свою машину на техобслуживание, поэтому сегодня в Базель он ехал поездом, но после его возвращения машина снова будет стоять перед его домом: на своего техника он мог положиться.
Когда Мануэль проснулся, поезд уже подъезжал к Цюриху. Он быстро сунул недочитанные бумаги в свой чемоданчик, железнодорожный проспект он оставил, перекинул плащ через руку, вышел из вагона и направился на одиннадцатый путь, куда прибывали и откуда уходили поезда, следующие вдоль правого берега Цюрихского озера. Хотя Мануэль из Базеля выехал с опозданием, он все же успел на нужную ему пересадку, время которой он указал своей жене перед отъездом. Поезд как раз подошел, высадив немалую толпу пассажиров. Было около восьми часов вечера, город издал свой призывный клич, разнесшийся далеко по всей окрестности, обещая развлечения, которых никогда не хватает в полной мере: кино, музыка, танцы, женщины, непредсказуемая жизнь.
Зов посетить город был мощнее, чем необходимость его покинуть, и вагон, в который сел Мануэль, был наполовину пуст. Экспресс Золотого берега – так в шутку окрестили поезд, на котором приехал Мануэль, – был составлен из красных вагонов и курсировал только по правому берегу Цюрихского озера. Известно, что именно здесь проживает наиболее состоятельная часть населения. Когда Мануэль и Юлия поженились, они еще жили в трехкомнатной квартире в Цюрихе, но четыре года назад им удалось купить дом в Эрленбахе, так что теперь и они принадлежали к Золотому берегу, хотят они этого или нет. Юлия чувствовала от этого некоторое неудобство.
Мануэль смотрел в окно на платформу.
Эта женщина в Базеле, что ей было от него нужно? Был ли он с ней знаком? Для Мануэля не была необычной ситуация, когда с ним здоровались люди, а он их не узнавал, иногда это были его прежние пациенты, которых он видел всего два-три раза, и сегодня на конференции с ним заговорила одна дама из ординатуры, ей пришлось снова ему представиться, прежде чем он вспомнил, с кем имеет дело. Подобные встречи досаждали Мануэлю, ему хотелось бы обладать отличной памятью, чтобы люди, с которыми ему приходилось встречаться, были собраны в его голове готовыми к выходу, словно в зале ожидания, и он мог бы в любое время назвать каждого из них по имени.
Мануэль сразу отверг мысль, что эта женщина была на конференции, среди участниц он не вспомнил ни одной, похожей на нее, и среди его пациенток подобное лицо не приходило ему на память. У нее были темные волосы, пышные, схваченные сзади в пучок тонкой красной лентой. Ее глаза? Скорее темные, что-то между карими и черными, и в ее взгляде была, пожалуй, не только просьба, но и уверенность, почти требование, как если бы речь шла о крайней необходимости. Но откуда она могла знать, что он врач? Жительница Энгардина, знакомая с ним как с соседом по даче? Ему был понятен такой феномен, когда кого-то видишь за прилавком магазина или за стойкой отеля, но встречаешь вдруг совсем в другом месте и уже не можешь узнать. Однако Мануэль никак не мог связать внешность этой женщины ни с одним известным ему местом. А если она не была с ним знакома, что же ей от него было нужно? Быть может, он что-то выронил на вокзале, когда спешил на поезд? Но у него все было на месте, да и у незнакомки в руках ничего не было.
Следовало ли Мануэлю на это как-то отреагировать? Для него это было слишком неожиданно, чтобы успеть открыть окно, а для того, чтобы нажать на стоп-кран, явно не было причин. Мануэлю, однако, явно льстило, что весьма симпатичная женщина, где-то его возраста, явно что-то от него хотела. Если бы все было наоборот, женщина сидела в вагоне поезда, а он, стоя на платформе, постучал бы в ее окно, то это можно было оценить как приставание. Можно ли предположить, что эта женщина «приставала» к нему таким образом? Какой в этом смысл, когда поезд уже в движении? Была ли это просто шалость или это был жест отчаяния? Кто-то преследовал ее и она взывала к помощи? Не следует ли сообщить об этом полиции в Базеле? Может быть, она просто сумасшедшая? Беглянка из психиатрической клиники? Или она всего лишь с кем-то его перепутала?
Мануэль вздрогнул, когда кто-то стукнул в окно. Это его жена стояла на перроне в Эрленбахе с маленьким Томасом на руках, и он едва успел быстрыми прыжками добежать до выхода и выскочить наружу, прежде чем поезд покатил дальше в сторону Херлиберга.
– Юлия, – сказал он с улыбкой и поцеловал ее в щеку, – я еле успел. – Потом взял на руки Томаса: – И ты тоже меня встречаешь, Томи? Это очень мило.
– Миам спит, – сказал Томас.
– О чем же ты так задумался? – спросила Юлия. – Ты выглядел таким сосредоточенным.
– О конференции, – ответил Мануэль, – там было много интересного.
3
Юлия открыла дверь «рено» на вокзальной площади; на заднем сиденье спала годовалая Мириам в детском комбинезоне.
– Миам спит, – громко сообщил Томас.
– Тсс, – улыбнулся его отец и прижал палец к губам.
Юлия посадила мальчика на детское сиденье и попыталась тихо закрыть дверь, но это ей не удалось, звук был достаточно силен, чтобы разбудить Мириам, и та заплакала.
– Ничего, – сказал Мануэль, который занял свое место впереди, откинулся назад и продолжил: – Мириам, посмотри, кто здесь. Мири, Мири, Мири! – При этом он покрутил пальцами и подмигнул дочке.
Но Мириам было неинтересно смотреть, кто это здесь, она продолжала капризничать.
– Мы скоро будем дома! – повысила голос мать и завела машину.
Мириам не переставала плакать.
– Тише, Мириам! – приказал ей Томас.
– Оставь ее, Томас, пусть плачет, если ей так нравится, – сказала Юлия несколько раздраженно и потом попросила мужа дать малышке соску, которая, несомненно, находится в одном из кармашков ее детского комбинезона.
Мануэль перегнулся через сиденье Юлии и попытался выудить пустышку, но так и не нащупал ее.
– Мне кажется, ты должна остановить машину, – сказал он.
– Ну, нет, – отрезала Юлия, – потерпите еще немного.
Мириам ревела.
– Мириам, тише! – прикрикнул Томас.
Мануэль попытался взять власть в свои руки:
– Томасу самому надо быть потише!
Томас воспринял это как обиду.
– Томас не хочет потише! – крикнул мальчик и в свою очередь тоже заплакал, упрямо и капризно.
Вот так катился темно-зеленый автомобиль в гору, шум мотора соперничал с безутешным детским ревом; разумность и безрассудство были равномерно распределены среди четверых существ, сгрудившихся внутри мчащейся машины; за плечами двоих разумных была высшая школа; Мануэль теперь занимался структурой внутреннего уха, а Юлия – заимствованием согласных из латыни в испанский язык, и оба они не понимали, почему несмышленых малышей волнует исключительно их собственное неудобство.
Они медленно поднимались на своем французском автомобиле по склону швейцарского холма, образовавшегося в виде боковой морены после отступления ледника в горы десять тысяч лет назад. Теперь этот холм был усеян террасами с виллами и особняками, откуда через заборы свешивались ветви цветущей сирени, шиповника и калины, а из садов доносились дымный запах гриля и рокот электрических газонокосилок, возвещая наступление мирного майского вечера. Рано утром, когда Мануэль выезжал из дому, шел дождь, а теперь последние лучи солнца уже отбрасывали свои длинные тени на крыши, на деревья и ограды, и все вокруг казалось чисто вымытым.
Чтобы въехать в свой гараж, им надо было под острым углом свернуть налево с идущей вверх улицы и по небольшому пролету круто спуститься вниз. Томас и Мириам, которые все еще безутешно ревели на заднем сиденье, потом, когда подрастут, назовут этот спуск «адскими воротами».
Густой кустарник перед въездом и над стеной на склоне горы скрывал от взгляда их рыцарский замок.
Он был построен в тридцатые годы на склоне таким образом, что над его нижним этажом можно было увидеть лишь половину пространства, занимаемого двумя верхними этажами. Подвальный гараж был достроен позже, вследствие чего растущий на склоне сад прерывался плоской зеленой поляной, которой суждено было стать со временем любимым местом игр детей.
Пристройка в виде башни с одной из сторон здания с эркерными окнами на каждом этаже являла собой попытку архитектора избежать упрека в мещанстве. Балкон на третьем этаже был довольно узок, ему не хватало, что можно было сказать и обо всем доме, некоторой масштабности. Юлия заявила однажды, этот дом выглядит как чиновник в несколько тесном для него выходном костюме. Она любила подобные сравнения.
Тем не менее в доме для всех было достаточно места, в этом Мануэль убедился, когда три года назад им срочно понадобилось новое помещение.
Они сняли этот дом вскоре после рождения Томаса, когда им стала тесна их квартира в Цюрихе. Хозяйка переехала в дом престарелых, а в оставленном ею доме никто из ее родственников жить не пожелал. Всей этой недвижимостью управлял старший сын пожилой женщины, он любезно предложил Мануэлю не спешить с покупкой, заявив, что продажа дома всего лишь вопрос времени, пока его мать все еще очень привязана к этому месту, – и в договоре об аренде было оговорено условие о преимущественном праве покупки. Мануэль был тогда еще только старшим ассистентом, его жена преподавала в кантональной школе Ветцикона итальянский и испанский на полставки, так что это предложение их весьма устраивало. Для покупки такого дома у них тогда не хватило бы средств. Годом позже Мануэль мог уже начать свою практику, что опять-таки было связано с затратами, и еще через два года появилась на свет Мириам. Пройдет еще три года, и тогда они уже созреют для покупки этого дома, но пока они еще не знают об этом – сейчас, когда въезжают в ворота.
Юлия затормозила, открывая гараж с помощью дистанционного устройства, Мануэль вышел, чтобы подогнать свой комби, который стоял на обочине улицы у одного из входов в дом.
Когда Мануэль осторожно поставил свою машину у стены между машиной жены и рядами лыж и санок, Юлия с детьми уже вышли, и Томас опустился на колени возле своего детского кресла.
– Миам не плачет, – сказал он и указал отцу на свою сестренку, которая мирно посасывала пустышку.
– А Томас? – спросил Мануэль.
– Томас тоже не плачет.
– Браво, – ухмыльнулся Мануэль и поднял правой рукой кресло с маленькой дочерью. В левой он держал портфель с перекинутым через него плащом.
– Папа ручку, – потребовал Томас.
Папа показал на свободную руку матери, но Томас отмахнулся.
– Папа ручку, – повторил малыш и остался стоять неподвижно, в то время как его отец уже подходил к двери дома.
– У папы только две руки, – сказала Юлия и протянула сыну руку, – пойдешь с мамой.
Но Томас явно не хотел идти на компромисс и снова потребовал папину руку.
Мануэль спросил Юлию, не возьмет ли она у него папку и плащ, но Юлия возразила, что не следует всегда потакать малышу, он вполне может обойтись и маминой рукой, однако Томас, когда мать потянулась к нему, снова отдернул руку и уселся на пол в гараже.
– Ну и сиди там, – сказала ему Юлия и тоже пошла к двери.
Мануэль тем временем уже открыл дверь левым локтем и придерживал ее ногой.
– Что теперь? – спросил он у жены, которая уже поднималась по лестнице.
– Пусть сидит там, – ответила она безучастно, поднимаясь вверх по лестнице: Томас уже достал ее сегодня.
Мануэль со вздохом придержал дверь, вставив в проем свой портфель, вернулся к ноющему сыну и с раздражением взял его за руку.
– Все, хватит, давай вставай, – приказал он, но мальчишка не повиновался, продолжая сидеть на коленках.
Когда и второй его призыв не подействовал, отец проволок ребенка по масляному пятну, не замеченному им сразу, до двери, которая тем временем прижала портфель к порогу, а кусок его плаща застрял в дверном проеме.
И с дочкой было не все в порядке, Мириам выронила свою соску и, разбуженная нытьем брата, опять заревела.
– Юлия, – крикнул Мануэль, – не могла бы ты к нам спуститься?
Но Юлия не спешила спускаться, она не дала никакого ответа, и зов Мануэля о помощи затерялся где-то в трех этажах просторного дома.
И вот востребованный отоларинголог один тащит своих малюток вверх по гаражной лестнице, спрашивая себя, как все это так получилось и чего он добился в жизни, пока изучал медицину, исследовал, обследовал и лечил.
4
Это случилось где-то неделей позже, напряженный день уже близился к концу. Мануэль преобразился в господина доктора Риттера, он заглядывал в уши, носы и глотки, обследовал воспаленные голосовые связки, искривленные носовые перегородки и покрасневшие миндалины, составлял аудиограммы, прописывал антибиотики, лечил резкое ослабление слуха, выявил один случай тиннитуса, обнаружил у одного больного рак горла и в довершение всего выбился из своего почасового графика. Он уже заканчивал последнюю консультацию – выписывал старой глуховатой пациентке рецепт для изготовления слухового аппарата у мастера, с которым он сотрудничал, – и тут вошла фрау Ризен, его ассистентка, уже в верхней одежде, и спросила Мануэля, не нарушит ли это его планы, если она уже сейчас уйдет на свою вечернюю переподготовку. Пожалуйста, сказал он, ведь его уже больше никто не ожидал.
Это не так, возразила ассистентка, только что пришла какая-то дама, которую ей не удалось выпроводить. Она должна ему что-то передать с конгресса по тиннитусу, это ненадолго, уверяла она, и сейчас она ожидает в приемной. Аннета Ризен была младшей из двух ассистенток Мануэля, похожая скорее на девочку, чем на женщину, с короткой мальчишеской стрижкой; она всегда улыбалась и очень старалась соответствовать своей должности.
Доктор Мануэль Риттер очень удивился.
Может быть, это представительница аптечного бизнеса, которая намерена всучить ему какой-нибудь медикамент с незначительной скидкой? Или она попытается вовлечь его в тестирование нового препарата? В любом случае он решительно не пойдет ни на то, ни на это.
Мануэль передал пациентке адрес мастера слуховых аппаратов, который записал четко печатными буквами, затем проводил старушку в коридор, помог надеть пальто, попрощался и закрыл за ней дверь.
Затем он подошел к приемной, дверь в которую была открыта, и остолбенел.
Под его швейцарскими дипломами в позолоченных рамках сидела, заложив ногу за ногу, женщина в легкой светлой блузке и черном жакете, с янтарным ожерельем на шее, красной лентой на лбу, ее волосы были собраны на затылке в пучок, и это была, без сомнения, та женщина, которая в Базеле постучала в окно его вагона. Она сидела здесь и смотрела на Мануэля тем же проникновенным взглядом.
Он помедлил и наконец произнес:
– Добрый день, фрау…
– Вольф, – ответила женщина. – Ева Вольф.
При этом она не выразила никакого намерения подняться.
– Прошу, – сказал Мануэль и сделал свой обычный жест, приглашающий в кабинет.
Обычно он при этом держал в левой руке историю болезни пациента, которую ему уже подготовила его ассистентка, а правой рукой указывал в сторону коридора. Когда у него ничего не было в левой руке, как сейчас, он повторял этот жест правой рукой. Это сопровождалось легким поклоном.
– Мы можем побеседовать и здесь, – сказала дама, – я к вам пришла не как пациентка.
И она пригласила Мануэля присесть.
Это было не в его правилах сидеть с кем-нибудь в комнате ожидания. Он снова помедлил, затем сел рядом с ней, но так, чтобы между ними оставался еще стул, и еще раз посмотрел на нее.
– Значит, это были вы, – сказал он затем, – в Базеле, в момент, когда я уже сидел в поезде?
– Да, – кивнула женщина, – это была я.
– Но мы, кажется, не знакомы? – Ее голос показался Мануэлю, тем не менее, знакомым, хотя тогда она ничего не говорила.
Женщина улыбнулась:
– Нет, пока нет.
Она стала левой рукой играть своим янтарным ожерельем, продолжая пытливо рассматривать врача. Мануэль заметил вопрос в ее взгляде и понял, что ему следует поскорее добиться ясности.
– И что же вы хотите от меня?
Женщина продолжала наматывать часть своей цепочки на указательный палец. Потом она остановилась.
– Ребенка, – сказала она.
Мануэль вздернул брови и открыл рот, чтобы что-то сказать, но язык не повиновался ему. Он уставился на нее, на эту женщину, которая сидела перед ним в комнате ожидания, и, однако, все это было далеко от всего, что он мог бы считать привычным.
– Ребенка? – повторил он с таким удивлением, как будто ослышался.
– Да, – сказала Ева и посмотрела на Мануэля так откровенно, что он опустил глаза.
Конан-Дойль Артур
Мануэль поднялся:
Ужас высот
– Но, фрау Вольф…
– Я не сумасшедшая, – сказала она и тоже встала.
Артур Конан Дойль
К удивлению Мануэля, женщина оказалась почти одного с ним роста.
Ужас высот
– Я этого не говорил, – сказал он, – но…
Каждый, кто ознакомится со всеми фактами, относящимися к этой истории, не допустит и мысли, будто записи Джойс-Армстронга являются просто-напросто шуткой, придуманной каким-то неизвестным лицом с извращенным и мрачным чувством юмора. Бесспорно, содержащиеся в записях утверждения кажутся невероятными, чудовищными, и тем не менее надо признать, что этот рассказ правдив и что сейчас человечеству придется пересмотреть свои представления и приспособить их к новым фактам.
– Но вы, наверное, так подумали.
Оказывается, наш мир очень слабо защищен от угрожающей ему странной и внезапной опасности. На этих страницах я постараюсь изложить все, что мне известно но этому поводу, и приведу подлинные документы, правда, в несколько сокращенном виде. Впрочем, все по порядку.
– Нет, но вы должны согласиться, что это… несколько…
Мануэль покачал головой, пытаясь найти нужные слова.
Рукопись Джойс-Армстронга была найдена фермером Джемсом Флинном в поле, носящем название Лоуэр Хэйкок, в одной миле в западу от деревни Уитингэм на границе Кента и Суссекса. Днем пятнадцатого сентября фермер заметил курительную трубку, лежавшую близ тропинки, проходящей по краю поля. Пройдя несколько шагов дальше, фермер поднял с земли пару разбитых стекол от бинокля. Наконец он обнаружил записную книжку, обернутую в парусину. Это был блокнот с отрывными листами. Некоторые из них были оторваны и развевались по ветру тут же, в кустарнике. Флинн собрал их. И все же несколько листков не были найдены, что оставило в этом чрезвычайно важном документе прискорбный пробел. Фермер передал все сделанные им находки доктору Дж.Х.Эсертону из Гартфильда, который сразу переотправил их в лондонский аэроклуб. Там они сейчас и находятся.
– Несколько необычный способ, чтобы завести ребенка, – подсказала женщина.
Главная часть рукописи написана очень четко чернилами, но последние несколько строк набросаны карандашом так неразборчиво, что их едва можно было прочесть. Есть основания предполагать, что они нацарапаны кое-как в кресле авиатора во время полета. На последних страницах и на обертке обнаружено несколько пятен. Эксперты установили, что это пятна крови млекопитающего, а возможно, человека. Позже было доказано, что это кровь Джойс-Армстронга: в ней были найдены следы малярии, а как известно, пилот страдал перемежающейся лихорадкой. Какое мощное оружие дает современная наука детективам!
– Это в какой-то степени то, что я хотел бы сказать. И мне очень жаль, но я здесь ничем не могу вам помочь. Поищите в кругу своих знакомых подходящего отца. Я бы теперь попросил вас… – сказал Мануэль: он уже пришел в себя.
Первые две страницы рукописи утеряны, не хватает одной страницы и в конце повествования, но все это не вредит общей связности рассказа. Предполагают, что утраченное начало записей относится лично к Джойс-Армстронгу, его квалификации как летчика и прочим данным. Все эти сведения, конечно, оказалось возможным получить из других источников.
Ева сделала шаг навстречу и положила руку доктору на плечо.
Джойс - Армстронг считался одним из выдающихся пилотов Англии. В течение многих лет он славился не только своей отвагой; он был также талантливым инженером. Оба эти качества давали ему возможность и изобретать, и испытывать на опыте некоторые свои приборы (в числе его изобретений, например, можно указать усовершенствованную конструкцию гироскопа - этот прибор называется сейчас гироскопом Джойс-Армстронга).
– Круг моих знакомых… – Она понизила голос. – Круг моих знакомых не оправдал моих надежд. У меня в прошлом три прерванные связи, три, теперь мне тридцать пять лет, и я хотела бы иметь ребенка.
По свидетельству его немногочисленных друзей, Джойс-Армстронг был не только механиком и изобретателем; он был поэтом и мечтателем. Обладая большим состоянием, он тратил значительные средства на свои авиационные увлечения. У него были четыре аэроплана в ангарах около Девайза. Говорят, что за последний год он совершил не менее 150 полетов. По характеру он был склонен к уединению, угрюмому настроению, избегал общества своих товарищей.
Мануэль снял с плеча руку Евы:
– Послушайте, я действительно не понимаю, почему вы обратились именно ко мне, к человеку, с которым вы даже не знакомы…
В последнее время люди, близко знавшие Джойс-Армстронга, отмечали в его поведении некоторые странности. Известно, что Джойс-Армстронг очень болезненно воспринял весть о катастрофе, происшедшей с лейтенантом Мэртлем. Мэртль, пытавшийся установить рекорд высоты, упал примерно с 30 тысяч футов. Страшно сказать - хотя тело и конечности сохранили свою форму, голова пилота так и не была найдена. По словам капитана Дэнджерфильда, знавшего Джойс-Армстронга лучше, чем кто-либо другой, на встречах летчиков Джойс-Армстронг всегда задавал один и тот же вопрос, зловеще улыбаясь: \"А скажите, пожалуйста, куда же делась голова Мэртля?\" Создавалось впечатление, что у него есть какая-то мрачная догадка на этот счет, о которой, однако, он ни с кем не хочет говорить.
– Вот именно, – усмехнулась женщина и снова положила руку Мануэлю на плечо, – мне нужен такой отец, которого бы никто не знал. Но не первый встречный. Вы были на конференции, я там была переводчицей, и как только я увидела вас – я сразу поняла: это он. Я пошла за вами на вокзал, но, к сожалению, не смогла догнать. И вот теперь я здесь.
Известен в другой случай подобного же загадочного поведения Джойс-Армстронга - во время диспута за столом летной школы в Солсбери о том, какую из опасностей, подстерегающих летчика на больших высотах, следует признать наиболее угрожающей. Выслушивая различные суждения о воздушных ямах, конструктивных неполадках, чрезмерном крене самолета, он лишь пожимал плечами, храпя угрюмое молчание. Можно было подумать, что ему известно на этот счет что-то большее, чем всем остальным.
Мануэль снова высвободил плечо и сделал два шага за столиком, на котором рядом с его расписанием лежали иллюстрированные журналы «Семья в Швейцарии» и «Гео».
Следует, наконец, отметить и то, что после бесследного исчезновения Джойс-Армстронга его личные дела оказались в таком аккуратном состоянии, что создавалось впечатление, будто у него было предчувствие катастрофы.
– И все-таки, фрау Вольф, все это очень странно… как вы вообще меня нашли?
Таковы предварительные пояснения, после которых я изложу повествование самого Джойс-Армстронга совершенно так, как оно было изложено, начиная с третьей страницы в его записной книжке, испачканной кровью.
– Вы мой четвертый адрес в Цюрихе, – заявила женщина с усмешкой. – Первые трое ваших коллег, впрочем, были единодушны в том, что со слухом у меня все в порядке. Я продолжала бы искать до тех пор, пока бы не нашла вас.
\"...Когда я обедал в Реймсе с Козелли и Густавом Раймондом, я обнаружил, что ни один из них не имел ни малейшего представления об особой опасности, таящейся в высших слоях атмосферы. Я не раскрыл им своих мыслей, но так близко подходил к этому, что, будь у них хоть какая-нибудь аналогичная мысль, они не могли бы не высказать мне ее. Но это были пустые, тщеславные парни, все мечты которых заключались в том, как бы увидать в газетах свои фамилии; позже я выяснил, что ни один из них никогда не летал выше 20 тысяч футов. Если мои предположения правильны, пилоту грозит опасность лишь в зоне атмосферы, расположенной значительно выше.
– Вот как?
– Я бы хотела вам еще кое-что сказать. Я знаю, что вы женаты. В мои планы не входит разрушить вашу семью. И речь не идет о том, чтобы вступить с вами в случайную связь, не говоря уже о длительных отношениях. Я больше не хочу никаких отношений, для этого я слишком разочарована. Я хочу только отца для своего ребенка. Как только я забеременею, ни вас для меня, ни меня для вас больше существовать не будет. Я не предъявляю к вам никаких требований, в этом вы можете быть уверены. Я исчезну из вашей жизни навсегда. Я буду одна воспитывать ребенка, и он никогда не узнает, кто его отец.
Полеты на машинах тяжелее воздуха проводятся уже более двадцати лет, и позволительно спросить, почему же опасность, которую я имею в виду, обнаружилась только в наши дни? Ответ прост. В прежние годы, когда мощность воздухоплавательных машин была еще невелика, когда \"гномы\" или \"грины\" в сто лошадиных сил считались пригодными для любых целей, высота полета была еще очень ограниченна. Теперь, когда самолет в триста лошадиных сил является правилом, а не исключением, полеты в высшие слои атмосферы становятся все более доступными, более обыденными. Некоторые из нас могут вспомнить, как в дни нашей молодости Гарро приобрел всемирную известность, поднявшись на 19 тысяч футов, а перелет через Альпы считался замечательным достижением. Сейчас масштабы изменились. За один только прошлый год было совершено двадцать высотных полетов, в большей частью успешно. Высота в 80 тысяч футов достигается теперь без особых сложностей, если не считать холода и затрудненного дыхания. Но почему же о страшной опасности больших высот знаю я один? На это, впрочем, тоже ответить просто. Пришелец из других миров мог бы спускаться на нашу планету тысячу раз, никогда не встретив тигра. Но тигры существуют, и если бы этому пришельцу довелось спуститься в джунглях - тигры могла бы его растерзать. Так и я - мне одному случилось оказаться в джунглях атмосферы. Да, в высших слоях атмосферы тоже есть джунгли, и их населяют существа похуже тигров. Я верю, что со временем эти джунгли будут точно нанесены на карты. Даже сейчас я могу назвать два таких района: один из них лежит над территорией По - Биарриц во Франции, другой как раз надо мною, когда я пишу сейчас у себя дома в Вильтшире. Я полагаю, что есть и третий район в области Гамбург - Висбаден.
– Вы же понимаете, что вы просите о чем-то невозможном.
– Почему о невозможном? Я прошу вас о ребенке.
Впервые я задумался над этим после исчезновения ряда летчиков. Говорили, что они упали в море, во я не верю. Сначала это произошло с Веррисом во Франции; разбитая машина пилота была обнаружена около Байонны, но тело его так я не удалось найти. Аналогичный случай произошел и с Бакстером, тело которого тоже исчезло, хотя его самолет и несколько стальных деталей были найдены в лесах Лестершира. Доктор Мидльтон из Эмсбери, наблюдавший этот полет через телескоп, заявил, что как раз перед тем, как облака скрыли самолет, он, находясь на огромной высоте, вдруг вертикально поднялся вверх и затем совершил ряд резких маневров, которые были, по мнению наблюдателя, совершенно невероятными. Об этом писали в газетах, но никаких выводов не было сделано. Произошло еще несколько подобных случаев, и, наконец, погиб Хэй Коннор. Сколько болтовни было об этом в газетах, каких только не делалось скудоумных предположений! И как мало было сделано для того, чтобы выяснить это дело до конца! Хэй Коннор приземлился после невероятного планирующего спуска с неизвестной нам высоты. Он не выходил из аэроплана и умер в кресле пилота. По какой причине он умер?
– Я считаю, что вы ищете скорее быка-производителя.
- От порока сердца, - утверждали врачи.
– Но не ждать же мне чуда, я не Матерь Божья.
Чепуха! Сердце Хэя Коннора было не хуже моего. А что сказал Венабль? Венабль был единственным человеком, Присутствовавшим при смерти Коннора. Венабль говорил, что умирающий трепетал, был чем-то смертельно испуган.
– Лучше дождитесь мужчины, который вам понравится.
- Он умер от страха, - сказал Венабль.
– Я его уже дождалась, – сказала Ева; она быстро обошла вокруг столика, взяла Мануэля за плечи, прижалась щекой к его щеке и, почти не дотрагиваясь до него, скользнула ладонями по его бедрам.
Но он тоже не имел никакого представления о том, что так напугало Коннора. Умиравший успел сказать только одно слово, похожее на слово \"чудовищно\". Это нисколько не помогло расследованию. Но я разгадал, в чем дело. \"Чудовища!\" - вот что сказал перед смертью бедняга Гарри Хэй Коннор. И он на самом деле умер от страха, как это и предположил Венабль.
А затем смерть Мэртля. Куда, в самом деле, исчезла его голова? А жир на одежде Мэртля? В протоколе было сказано: \"весь скользкий от жира\". Странно, что никто не задумался над этим! А я думал, долго думал.
Доктор Мануэль Риттер от неожиданности на мгновение застыл на месте, не пытаясь сопротивляться, и в это мгновение он вдруг превратился в безымянного мужчину, который впервые в своей жизни встретил женщину. Ее волосы, ее кожа, ее дыхание, ее близость, ее голос, ее слова – все это вместе подействовало на него как волшебство, до конца поглотившее его. Когда Ева стянула с него белый халат, доктору показалось, что в прошлом у него ничего не было, в ушах зазвенело, словно его голова превратилась в колокольню. Дрожа, Мануэль взял Еву за руку, прошел вместе с ней, как в замедленной съемке, в комнату, которая до сих пор называлась его кабинетом, и плотно закрыл за собой дверь.
После этого я сделал три высотных полета (как Дэнджерфильд подшучивал надо мною из-за того, что каждый раз я беру с собой ружье!), но все не достигал нужной высоты.
5
И наконец - последний полет на легком аэроплане системы \"Поль Веронер\", когда я побил все высотные рекорды. Конечно, я подвергался страшной опасности. Но тот, кто хочет избежать ее, должен вообще уйти из авиации и сидеть дома в туфлях и халате. И если когда-нибудь я не вернусь, то эта записная книжка сможет объяснить, что именно я пытался совершить и как я при этом погиб. Но, пожалуйста, без нелепой болтовни и нелепых предположений.
Он никак не мог понять, что случилось.
Сейчас я расскажу об этом последнем полете.
Еще около восьми вечера он ехал на машине домой по Зеештрассе.
Я избрал для своей цели моноплан - эта конструкция незаменима, когда речь идет о большой высоте. Он не боится влаги, а сейчас такая погода, что, может быть, все время придется лететь в облаках. Мой славный моноплан слушается меня, как хорошая лошадь, приученная к узде. Двигатель имеет десять цилиндров, мощность 175 лошадиных сил; машина оборудована тормозными колодками, защищенным фюзеляжем, гироскопом. Я снова захватил с собою ружье и дюжину патронов с крупной дробью. Я был одет, как полярный исследователь: под моим комбинезоном были две фуфайки, на ногах теплые носки, на голове шлем, на глазах защитные очки. На земле в таком одеянии было душно, но я ведь собирался достигнуть высоты Гималайских гор. Конечно, я взял с собою кислородный баллон. Человек, поднимающийся на рекордную высоту, не может обойтись без него, он либо замерзнет, либо задохнется, или с ним случится и то и другое.
Это было настолько чуждо Мануэлю, что он никак не мог все соотнести все, что случилось, со своей собственной персоной. Или это был не он, а кто-то другой, который вцепился в эту женщину, так бесстыдно вторгнувшуюся в его жизнь? В какой мрачной пещере скрывался этот другой, чтобы внезапно выскочить оттуда и свести Мануэля с пути истинного, с этой нормальной стези, ведущей его к своей вершине через аттестат зрелости, военную службу, высшую школу, женитьбу, рождение первого ребенка, ординатуру, рождение второго ребенка, свою собственную практику и свой собственный дом?
Перкинс, мой старый механик, почувствовал, что я что-то затеваю, и умолял меня взять его с собою. Может быть, я и выполнил бы его просьбу, лети я на биплане, как в предыдущих трех случаях, но моноплан, если вы намереваетесь выжать из него все, на что он способен, предназначен только для одного человека.
Порой в мечтах Мануэль уже видел себя главным врачом, но и без этого он был доволен своим нынешним положением. Заимев собственную практику, Мануэль с рвением отдавался работе, которую он получил после долгих лет учебы, более того, он гордился тем, что теперь он один несет ответственность за здоровье обратившихся к нему пациентов.
Я хорошенько осмотрел несущие поверхности, руль направления и руль высоты и только тогда сел в самолет. Насколько можно судить, все было в порядке. Затем я запустил двигатель и убедился, что он работает нормально. Машину отпустили, и я взлетел, сделал два круга над своим домом, чтобы разогреть двигатель, а потом, махнув на прощанье рукой Перкинсу и всем, кто меня провожал, выровнял моноплан я пошел вверх. Восемь или десять миль мой моноплан скользил по ветру, как ласточка, потом стал подниматься огромной спиралью к гряде облаков. Очень важно подниматься медленно, постепенно привыкая к изменению давления во время полета.
Он не мог даже поверить, что способен на подобный неконтролируемый взрыв чувств, можно было подумать, будто он несчастлив с Юлией.
Юлия! Она была второй женщиной в его жизни.
Был теплый и душный сентябрьский день, кругом стояла тишина, чувствовалось приближение дождя. По временам с юго-запада долетали внезапные порывы ветра. Одни из них был такой сильный и внезапный, что он захватил меня врасплох и отклонил самолет в сторону. Я вспомнил о тех недавних еще временах, когда резкие порывы ветра, завихрения и воздушные ямы представляли для машин реальную угрозу, и порадовался тому, что теперь созданы мощные двигатели, для которых такие опасности нипочем. Как раз в тот момент, когда я добрался до гряды облаков на высоте 3 тысяч футов, хлынул дождь. Боже мой, что это был за ливень! Он барабанил по крыльям самолета, хлестал мне в лицо, заливал переднее стекло, так что я с трудом мог что-либо рассмотреть. Тогда на малой скорости я пошел вниз. Дождь между тем превратился в град, а потом кончился так же неожиданно, как начался. Я снова стал подниматься. Все было в порядке - ровно и мощно гудел мотор: все десять цилиндров работали как один. Вот когда я подумал о преимуществах новых двигателей, оснащенных глушителями: теперь мы можем определить на слух малейшую неисправность в их работе. Раньше ничего нельзя было разобрать из-за чудовищного шума.
Майя… Дружба с ней длилась с последнего года кантональной школы до третьего курса института. Майя изучала политологию, и, когда девушка отправилась на год в Америку, их отношения не выдержали испытания временем, в Бостоне Майя влюбилась, осталась там и вышла замуж за американского юриста, с тех пор Мануэль ее больше не видел.
Около 9:30 я приблизился к облакам вплотную. Далеко подо мною расстилалась обширная равнина Сэльсбери. С полдюжины самолетов совершали обычные полеты на высоте одной тысячи футов. На зеленом фоне они казались маленькими черными листочками. Думаю, они удивлялись, глядя на меня, зачем я поднялся так высоко, И тут же влажные струи пара закружились перед моим лицом. Стало мокро, холодно и неуютно. Облако было темное, густое, как лондонский туман. Стремясь скорее добраться до ясного неба, я так круто стал забирать вверх, что раздался автоматический сигнал тревоги в машину пришлось выравнивать. Мокрые крылья, с которых ручьями стекала вода, утяжелили вес машины в большей степени, чем я ожидал, но несколько минут спустя я все же достиг более легких облаков, а вскоре показался и верхний слой. Представьте - белый сплошной \"потолок\" сверху и темный сплошной \"пол\" внизу. А между ними с трудом двигался вверх по большой спирали мой моноплан. Каким отчаянно одиноким чувствуешь себя в этих облачных просторах! Только один раз мимо меня промелькнула стая маленьких птиц. Думаю, это были чирки, но я никуда не годный зоолог. А сейчас, когда мы, люди, сами стали птицами, нам нужно знать о наших братьях все.
С Юлией он познакомился на вечеринке у своего младшего брата, его тогдашняя подруга изучала романистику, Юлия оказалась подругой этой подруги, она тоже изучала романистику, и на момент их встречи она пережила свою первую любовную историю, закончившуюся разрывом.
Ветер шевелил подо мною огромную равнину облаков. Как-то раз сильный вихрь образовал подобие водоворота из пара, и сквозь него, как через туннель, я увидел далекую землю. Большой белый биплан пролетал подо мною далеко внизу. Думаю, что это был почтовый утренний самолет, совершавший рейсы между Бристолем и Лондоном. Затем тучи снова сомкнулись, и опять меня охватило страшное одиночество.
Тогда молодые люди станцевали разок и потом, сидя на подоконнике, долго о чем-то беседовали.
Маленькая симпатичная женщина с распущенными волосами, которая была одновременно веселой и меланхоличной, не выходила у Мануэля из головы, и через два дня после этой встречи он спросил адрес Юлии у своего брата и его подруги. Молодые люди встретились несколько раз. Юлия была поначалу сдержанной, но постепенно они сблизились. Вопрос о том, любили ли они друг друга, даже не вставал.
После десяти часов я достиг края верхнего покрова облаков. Он состоял из красивого прозрачного тумана, быстро движущегося с запада. Все это время ветер непрерывно усиливался, и уже было очень холодно, хотя мой альтиметр показывал только 9 тысяч футов. Я поднимался все выше. Гряда облаков оказалась более плотной, чем я предполагал, но с высотой она делалась все тоньше и в конце концов превратилась в легкую золотую дымку. Вдруг в одно мгновение я прорвался сквозь нее, и теперь надо мной было ясное небо и сверкающее солнце. Вверху был голубой и золотой купол; внизу, насколько мог окинуть взгляд, простиралась сверкающая серебром огромная мерцающая равнина. Было четверть одиннадцатого, стрелка прибора показывала 12800 футов. Но я продолжал подниматься. Слух был поглощен глухим жужжанием мотора, а глаза все время следили за часами, указателем числа оборотов, уровнем бензина в работой бензинового насоса. Не удивительно, что летчиков считают храбрыми: когда приходится следить за таким количеством приборов, бояться нет времени. При 15 тысячах футов вышел из строя мой компас, и я ориентировался только по солнцу.
Как давно это было? Девять или десять лет назад. Юлия получила ученую степень, Мануэль стал доктором. Затем они поженились, появились дети. Юлия не прекращала, если не считать отпуска по рождению ребенка, преподавание на полставки итальянского и испанского в кантональной школе Ветцикона.
С каждой тысячей футов подъема ветер усиливался. Моя машина стонала в дрожала всеми стыками и заклепками, а когда я делал виражи для поворота, ветер относил ее в сторону; но я вынужден был то и дело поворачивать, чтобы подниматься но спирали: по моим предположениям, воздушные джунгли располагались прямо над Вильтширом, и все мои труды, могли оказаться напрасными, если бы я пересек внешние края облаков в каком-нибудь более отдаленном месте.
Ни разу Мануэль за все эти годы не позволил себе близких отношений ни с одной другой женщиной. Не то чтобы он был бесчувствен, близость женщин, с чем он ежедневно сталкивался на работе, конечно, была ему приятна. Когда Мануэль обследовал их уши и носовые полости, расстояние от его тела до тела пациентки было настолько минимальным, что он не мог избежать запаха ее волос и ее кожи, скоро он научился отличать аромат дешевых духов от изысканных, и при этом он часто не мог отвести взгляда от прекрасной груди, однако Мануэль не позволял никакой фривольности, не говоря уже о попытке сблизиться. У него просто не возникало такой потребности, к тому же он не мог себе представить, как это вообще можно для подобного воспользоваться своим положением врача.
Когда я добрался до уровня 19 тысяч футов (это случилось около полудня), ветер достиг такой силы, что я с некоторым беспокойством стая смотреть на опоры крыльев самолета, ежеминутно ожидая катастрофы. Я даже освободил парашют и прикрепил его крюк к своему поясу, приготовившись к худшему. Теперь малейшая неисправность машины могла стоить мне жизни. Но моноплан держался храбро, хотя каждый трос, каждая стойка вибрировали и гудели, как струны арфы. Чудесно было видеть, что, несмотря на удары и толчки ветра, машина была все же победителем природы и хозяйкой неба.
Было известно, что у заведующего отделением в клинике, у которого он был ассистентом, отца троих детей, есть еще любовница, медсестра из того же отделения, и вот еще его друг Цильман, уролог, недавно сделал намек, который можно было понять как признание в порочной связи, но Мануэль никогда не мог взять в толк, как можно завести тайные любовные отношения, будучи в браке.
Ветер то бил мне в лицо, то проносился со свистом за моей спиной. Царство облаков подо мною отодвинулось на такое расстояние, что серебряные складки и холмы сгладились в ровную сверкающую поверхность.
Теперь сразу и вдруг он понял это. Все оказалось гораздо проще, чем он предполагал. Стоит только натолкнуться на женщину, искательницу приключений, найти с ней укромное местечко, где можно будет предаться страсти, и затем снова разойтись в разные стороны. И это укромное местечко найти не так уж трудно, если у тебя есть свой частный кабинет.
И вдруг я испытал страшное, неведомое раньше ощущение. Я знал по рассказам других пилотов, что это значит - быть в центре вихря, но никогда не испытывал этого на себе. Гигантский стремительный поток ветра, в котором я несся, имел в себе, вихревые водовороты. Совершенно неожиданно я попал вдруг в самый центр одного из них. Машина вошла в штопор с такой скоростью, что я почта потерял сознание. Самолет падал как камень и сразу потерял тысячу футов. Только пояс удержал меня в кресле. Я остался на миг в полубессознательном состоянии. Но я способен выдерживать высокие перегрузки - это мое большое преимущество как летчика. Я пришел в себя и почувствовал, что падение замедлилось: тогда я выровнял самолет и в одно мгновение выскочил из центра вихря. Тогда, все еще потрясенный этим случаем, но уже радуясь победе, я повернул самолет вверх и снова начал настойчивый подъем по восходящей спирали. Сделав большой крут, чтобы избежать опасного места, моноплан вскоре оказался выше воронки целым и невредимым. Спустя час я был уже на высоте 21 тысячи футов над уровнем моря. К большой моей радости, теперь с каждой сотней футов подъема ветер становился все слабее. Но было очень холодно, и я почувствовал особое состояние, вызываемое разреженностью воздуха. Впервые за этот полет я открыл кислородный баллон. Кислород пробежал по моим жилам, и я почувствовал восторг, почти опьянение. Я кричал, и пел, поднимаясь все выше и выше сквозь холодный и безмолвный мир.
Но стоп, здесь было совсем иное дело. Ева могла быть нежной, страстной, даже ненасытной, но это было не приключение, не этого она желала. Она хотела – и Мануэль это точно понял, лишь когда это с ним уже произошло, – только ребенка. Надо надеяться, и Мануэль надеялся, что из этого ничего не выйдет. Ребенок по заказу… подобное редко получается с первого раза. Она даст о себе знать, сказала Ева, если захочет с ним встретиться еще, это, конечно, было бы прекрасно, добавила она тогда.
Правда, было мучительно холодно, и мой термометр показывал нуль [по Фаренгейту; около 18 градусов мороза по Цельсию]. В 1 час 30 минут я был на расстоянии семи миль от поверхности земли и все же упорно продолжал подъем. Но вскоре обнаружилось, что разреженный воздух уже не дает достаточной опоры для крыльев, вследствие чего постепенно мой подъем прекратился. Становилось ясным, что даже легкий вес моего самолета и мощный двигатель не помогут мне преодолеть \"потолка\". В довершение бед один из цилиндров двигателя вышел из строя. Впервые я стал опасаться неудачи.
Я должен позвонить ей, подумал Мануэль, и сказать, что я больше не должен ее видеть. Юлия – моя жена и мать моих детей, это все. Он был весь на нервах и мог успокоить себя только одной мыслью, что это будет единственной ошибкой в его жизни. Однако, спросил он сам себя, есть ли у него вообще адрес Евы или хотя бы номер телефона? Он только тут опомнился, что не спросил у нее ни того, ни другого, настолько он был тогда растерян.
Чуть раньше произошел странный случай. Что-то прожужжало мимо меня, оставив за собой туманную дымку, и взорвалось с громким свистящим звуком, выбросив облако пара. На мгновение я растерялся и не мог понять, что случилось; затем вспомнил, что земля подвергается непрерывной бомбардировке метеоритами и вряд ли была обитаемой, если бы они почти во всех случаях не превращались в пар в высших слоях атмосферы. Вот еще одна опасность для летчиков, поднимающихся на большую высоту! Когда я приближался к высоте 40 тысяч футов, еще два других метеорита промелькнули мимо меня. Нет сомнений, что в самых верхних слоях атмосферы такая опасность становится совершенно реальной.
Перед Мануэлем скопились машины, все бегут из Цюриха в райские сады правобережья, и сейчас должна слева появиться полоса, ведущая на Эрленбах; Мануэль обогнал последнюю машину колонны, стремясь дальше к стрелке поворота, достаточно быстро, чтобы девушку, которая на мопеде пыталась съехать на другую сторону дороги, протиснувшись между двумя машинами, отбросило на капот его машины, когда ее мопед ударился о дверцу машины, стоящей рядом. Мануэль резко затормозил, девушка упала перед ним на асфальт и осталась лежать без движения.
Мануэль выключил мотор, закрыл на мгновение глаза и уперся лбом в баранку руля. Затем он открыл дверцу, склонился над девушкой и понял, что сейчас ему придется снова стать врачом «скорой помощи».
Стрелка прибора показывала 41300 футов, когда, как я уже говорил, дальнейший подъем стал невозможен. Всякая попытка подняться выше вызывала скольжение на крыло, во время которого самолет как будто выходил из подчинения. Может быть, если бы двигатель был в лучшем состоянии, я мог бы подняться еще на тысячу футов, но вскоре еще один цилиндр вышел из строя. Впрочем, уже и эта высота была, по моим расчетам, вполне достаточной для того, чтобы здесь искать разгадку той неведомой опасности, что подстерегала пилотов в верхних слоях атмосферы. Моноплан планировал, и я с помощью бинокля Мангейма стал тщательно осматривать окрестности. Небо было исключительно ясным; пока не замечалось никаких признаков тех опасностей, о которых я думал.
Высунувшаяся из окна женщина сообщила, что она уже позвонила в полицию, последний водитель вставшей колонны жестами остановил подъезжавшие машины, позади Мануэля встал автомобиль, из которого тут же выбежал человек с аварийным знаком, чтобы поставить его посередине улицы.
Машина двигалась небольшими кругами. Но потом мне пришло в голову, что правильнее будет делать более широкие круги. Когда на земле охотник вступает в джунгли, если он хочет найти \"дичь\", ему нужно как можно больше двигаться. Запаса бензина, правда, оставалось только на час, но я мог расходовать его до последней капли, потому что мог опуститься на землю, планируя.
Девушка не приходила в сознание, она была без шлема. Кроме ссадин на руках, не было видно никаких других повреждений, во всяком случае, ее зрачки реагировали, когда Мануэль приоткрыл ей веки. Он переместил бедняжку на обочину, она дышала ровно. Женщина из окна сообщила Мануэлю, что уже вызвала машину «скорой помощи».
И вдруг я заметил что-то новое. Воздух передо мной потерял свою кристальную чистоту. Теперь он был заполнен длинными развевающимися клочьями, которые я могу сравнить только с очень тонким дымом от папирос. Они висели завитками и кольцами, поворачиваясь и медленно извиваясь в лучах солнца. Когда моноплан проносился сквозь них, я почувствовал на губах слабый вкус жира, а на деревянных частях самолета появился жирный осадок. В атмосфере были какие-то бесконечно тонкие органические вещества. Они простирались на много акров, и им не было видно конца. Нет, это была не жизнь. Но, может быть, органическая пища для поддержания жизни каких-либо неведомых гигантских существ. Я все еще продолжал размышлять над этим, когда, подняв глаза, увидел самую удивительную картину, когда-либо виденную человеком. Не знаю, смогу ли я достаточно ярко передать ее.
Затем все пошло тем порядком, с которым Мануэль был знаком еще со времени своей службы в «скорой помощи».
Представьте себе морскую медузу в форме колокола, но гигантских размеров, величиною с купол собора святого Павла. Она была бледно-розового цвета, с тонкими светло-зелеными прожилками. Все ее огромное тело было настолько прозрачным, что на фоне синего неба она казалась каким-то волшебным эскизом. Это сказочное существо пульсировало в нежном регулярном ритме. С него свешивались два длинных и влажных зеленых щупальца, которые медленно раскачивались взад и вперед. Это феерическое видение проплыло над моей головой бесшумно и величаво, легкое и хрупкое, как мыльный пузырь.
Я немного изменил курс моноплана, чтобы полюбоваться этим чудесным созданием, как вдруг обнаружил, что нахожусь среди целой флотилии таких же существ самых различных размеров, но меньших, чем первое. Некоторые из них были совсем маленькие, но большая часть - средних размеров, все такие же куполообразные. Тонкость их тел и нежность окраски напоминали мне тончайшее венецианское стекло. Основные оттенки были бледно-розовые и зеленые. Они чудесно переливались, когда солнечные лучи проходили сквозь изящные купола этих существ. Мимо меня проплыло несколько сот таких созданий - удивительная сказочная эскадра фантастических небесных кораблей. Их цвет и хрупкость были созвучны ясным высотам неба: трудно было представить себе что-нибудь подобное в земных условиях.
Движение было серьезно нарушено, полиции пришлось отключить светофоры и регулировать вручную проезд по одной из полос, несчастный случай был запротоколирован, дама, которая ехала рядом с ним, и водитель шедшей сзади машины были опрошены как свидетели, с хозяйкой поврежденного автомобиля он обменялся адресами, заверив ее, что он возьмет на себя издержки за ремонт, если страховка пострадавшей их не покроет. Когда на месте происшествия появился прокурор окружного суда, на асфальте можно было увидеть лишь очерченный мелом абрис тела девушки, ее уже отвезли с синей мигалкой в районный госпиталь в Меннердофе. Машина Мануэля затормозила на повороте, но тормозной след начинался раньше и показывал, что он проехал разделительную линию. Поскольку эта линия уже прервалась, скорее всего, виновницей происшествия признают девушку. Мануэль попросил даму в окне позвонить ему домой и сообщить, что он из-за дорожного происшествия будет дома позже, но с ним все в порядке.
Но скоро мое внимание привлекли другие существа, похожие на змей. Это были длинные и тонкие фантастические спирали и кольца из какого-то вещества, напоминающего пар. Они быстро извивались, вертелись, летя с такой скоростью, что взгляд едва мог уследить за ними. Некоторые из этих призрачных существ достигали 20-30 футов длины, но трудно было определить их толщину: контуры были настолько смутными, что, казалось, растворялись в окружающем воздухе. Воздушные змеи имели очень светлый серый или дымчатый цвет с несколько более темными линиями внутри, которые создавали впечатление определенной четкости структуры. Одна из змей пронеслась совсем рядом со мной, в я ощутил прикосновение чего-то холодного и липкого. Но из-за их \"невесомости\" я не мог и представить, что мне может угрожать какая-то физическая опасность. Змеи эти были не плотнее пены от разбившейся волны.
Когда он после девяти часов поднялся по лестнице гаража и вошел в дом, там стояла встревоженная Юлия, державшая сына на руках.
Впрочем, меня ожидало другое, более страшное зрелище. Спускаясь с большой высоты, ко мне неслось что-то похожее на багровый клочок пара. \"Клочок\" быстро увеличивался в размере по мере приближения. Хотя его тело было прозрачным и студенистым, он имел гораздо более определенные очертания и более прочную структуру, чем любое из существ, какие я здесь видел прежде. В нем больше чувствовался определенный физический организм. Заметно выделялись две большие круглые темные пластинки по бокам его тела (возможно, это были глаза), а также твердый белый выступ между ними, изогнутый и хищный, как клюв грифа.
– Папи бумм! – крикнул Томас.
Вид этого чудовища показался мне страшным и угрожающим. Цвет его вдруг стал непрерывно меняться, начиная с очень бледного розовато-лилового цвета до темного пурпурного зловещего оттенка - такого густого, что он отбрасывал тень, пролетая между моим монопланом и солнцем. На верхнем изгибе его огромного тела я заметил теперь три больших выступа, похожих на огромные пузыри. Глядя на них, я решил, что они были наполнены каким-то чрезвычайно легким газом, который и поддерживал в разреженном воздухе отвратительное полутвердое тело чудовища. Это страшное существо быстро перемещалось, без всяких усилий придерживаясь скорости моего самолета. На двадцать миль или даже больше чудовище эскортировало меня, парило надо мною, как хищная птица, готовая броситься на добычу.
– Да, – ответил Мануэль, глубоко вздохнул и снова с силой выдохнул воздух: – Папи бумм.
Я видел, что у него злобные намерения. Об этом свидетельствовала каждая пурпурная вспышка его отвратительного тела. На меня холодно и безжалостно смотрели огромные безобразные глаза.
6
Я направил самолет вниз, пытаясь уйти от чудовища, но от его тела быстро, как молния, протянулось длинное щупальце и, словно хлыст, упало на мою машину. Послышалось громкое шипение, когда оно коснулось горячей поверхности двигателя, и щупальце снова взметнулось на воздух в то время, как огромное тело, распростертое прежде во всю длину, сжалось, как от внезапной боли. Я спикировал, но щупальце снова схватило мой моноплан и тут же было оторвано пропеллером с такой легкостью, как будто это была струя дыма. Другое щупальце, длинное, скользкое и липкое, похожее на змею, появилось сзади и схватило меня за талию, пытаясь вытащить из фюзеляжа. Я оторвал его от себя руками, почувствовав при этом, что мои пальцы погрузились в какую-то гладкую и клейкую массу. Когда я освободился, щупальце снова схватило меня за ботинок. Толчок опрокинул меня на дно кабины.
Юлия была расстроена.
Падая, я успел разрядить во врага оба ствола моего ружья. Это было то же самое, что нападение на слона с игрушечным ружьем, так как вряд ли какое-нибудь человеческое оружие могло принести вред этому огромному существу. И все же выстрел оказался удачным. Один из больших пузырей на спине чудовища с громким треском лопнул, пробитый крупной дробью. Очевидно, оказалось правильным мое предположение, - что эти три больших светлых пузыря были надуты каким-то легким газом, так как в один миг огромное, как туча, тело перевернулось на сторону и стало отчаянно корчиться, стараясь найти равновесие. А белый клюв раскрывался и щелкал в бешеной ярости. Но я уже мчался вниз с самым большим углом спуска, на который только можно осмелиться. Сила тяжести несла меня вниз со скоростью метеорита. Далеко позади себя я видел тусклое пурпурное пятно, быстро становящееся все меньше и сливающееся с голубым фоном неба. Я был спасен, мне удалось уйти из ужасных джунглей высоких слоев атмосферы!
С тех пор как ее муж два дня назад наехал на шестнадцатилетнюю девушку, он выглядел подавленным и был более раздражительным, чем обычно. В госпитале выяснилось, что у пострадавшей не просто сотрясение мозга, у нее оказались поврежденными еще и кости черепа, но обошлось без внутренних осложнений и она идет на поправку. Мануэль навестил девушку и принес ей букет цветов. Решение окружного суда еще не было вынесено, но с учетом того, что девушка неожиданно въехала между двух стоящих машин, не обращая внимания на разделительную полосу, было совершенно ясно, что вины Мануэля здесь нет. «Тебе действительно не стоит себя упрекать ни в чем», – успокоила мужа Юлия, заметив, что его тревожное состояние слишком затянулось.
Ему было весьма не по себе оттого, что с ним случилось это происшествие, в результате чего пострадал человек. Было это ужасно, ведь, пусть и невольно, он нанес серьезный вред здоровью молодой девушки.
Избежав опасности, я уменьшил скорость самолета. Ничто так не разрушает машину, как спуск с высоты с большой скоростью. Я совершил превосходный спиральный планирующий спуск с восьмимильной высоты сначала к серебристой поверхности облаков, затем к грозовым тучам под ними в, наконец, под проливным дождем к поверхности земли. Вынырнув из облаков, я увидел перед собою Бристольский канал, но так как у меня оставалось в баке немного бензина, я пролетел еще двадцать миль вдоль земли и опустился в поле на расстоянии полумили от деревни Эшкомб. Там я раздобыл у встречной легковой автомашины три канистры бензина и вечером в десять минут седьмого спокойно опустился на собственный луг моего дома в Девайзе, завершив таким образом полет, которого не совершал ни один смертный, оставшийся в живых. Да, я видел красоту, и я видел ужас высот, самую чудесную красоту и самый огромный ужас, которые когда-либо видел человек.
Тем не менее Мануэль не собирался теперь ездить на работу поездом и трамваем, как ему советовала Юлия. Его кабинет находился на другом берегу озера, в Цюрихе-Воллисхофене, общественным транспортом пришлось бы добираться очень долго, потому ему нужна была машина, да и всегда лучше пользоваться ею постоянно, чтобы не терять форму, аргументировал он.
А завтра я отправляюсь туда снова, никому не сообщая пока о первом полете. Я должен привезти с собою что-нибудь в доказательство своих слов. Конечно, другие вскоре последуют моему примеру и подтвердят то, о чем я рассказал. Но мне хочется первому представить доказательства. Не трудно будет поймать несколько прелестных радужных пузырей, похожих на медуз. Они плывут медленно, и мой моноплан легко перехватит их. Но боюсь, что в более тяжелых слоях атмосферы они растают и я привезу с собою на землю лишь небольшой кусок аморфного студня. И все-таки что-то ведь должно подтвердить мое сообщение. Да, я отправлюсь, даже если это связано с риском. Этих пурпурных чудовищ как будто не так уж много; возможно, я и не встречу их. А если встречу - перейду в пике; в худшем случае у меня есть ружье, есть опыт...\"
Здесь, к сожалению, не хватает одной страницы рукописи.
Но он же должен понимать, возражала Юлия, что с ним в любое время может снова произойти что-то подобное, быть может, даже с более трагическими последствиями.
На следующей странице написано крупным неровным почерком:
– Согласно статистике, – нашелся Мануэль, – я буду в ближайшее время в безопасности.
\"43 тысячи футов. Я никогда больше не увижу землю. Они подо мною, и их трое. Боже, помоги мне. Какая ужасная смерть!\"...
– Ты знаешь, что я думаю о статистике, – отрезала Юлия.
– Без статистики наука не может идти вперед, – стоял на своем Мануэль.
Таково содержание записей Джойс-Армстронга. Больше его не видели. Куски разбитого вдребезги моноплана были найдены в заповеднике мистера Бэд-Лэшингтона на границе Кента и Суссекса, на расстоянии нескольких миль от того места, где была обнаружена записная книжка пилота. Если теория несчастного летчика о существовании воздушных джунглей на юго-западе Англии правильна, следует предположить, что он пытался скрыться от чудовищ, развив максимальную скорость моноплана, но они догнали в растерзали авиатора где-то в высоких слоях атмосферы над тем местом, где были найдены его записная книжка и обломки самолета.
Юлия не решилась высказать свое оценочное суждение о науке. Она знала по опыту, что наступает момент, когда разговор лучше прекратить.
Теперь она сидела в учительской кантональной школы в Ветциконе и пила кофе. У нее был перерыв в занятиях. После урока итальянского в выпускном классе ей предстоял еще урок испанского. Испанский язык не был обязательным предметом, его выбирали добровольно, и потому ученики, приходившие на занятия, в большинстве своем занимались с охотой. Сегодня был урок для начинающих, и Юлия собиралась объяснить несколько основных правил испанской фонетики, перед ней лежала сводная таблица, которую она раньше подготовила для занятий. Но ей никак не удавалось сконцентрироваться на занятии.
Я знаю, есть много людей, которые не поверят фактам, изложенным мною. Но даже они должны подтвердить исчезновение Джойс-Армстронга. И я обращаюсь к этим людям со словами самого Джойс-Армстронга: \"Эта записная книжка может объяснить, что именно я пытался совершить и как я при этом погиб. Но, пожалуйста, без нелепой болтовни и нелепых предположений...\"
Мануэль… Юлия спрашивала себя, знает ли она его вообще. Это было впервые, когда некое событие надолго вывело его из себя. До сих пор он уверенно шел своим путем, Юлия даже порой завидовала мужу. Они познакомились, когда Мануэлю предстоял государственный экзамен, он готовился к нему хотя и интенсивно, но без того страха, который был знаком ей и ее коллегам, – страха, будто ты недостаточно знаешь именно то, о чем тебя обязательно спросят на экзамене, и это заставляло Юлию корпеть по ночам над учебниками и зубрить, зубрить, зубрить…
И свою диссертацию Мануэль написал, не прибегая к ее помощи при переписке набело, все свои должности, от врача «скорой помощи» до ассистента ведущего отоларинголога, он принимал с бесстрашием, казалось, что Мануэль обладал определенным запасом оптимизма, которого так не хватало Юлии.
– Хорошо, так мы и сделаем! – Это было его любимое выражение, которым он припечатывал любое свое решение, будь то покупка дома или переход на другую работу.
И то и другое было связано с риском, что заставляло бы Юлию еще долго размышлять, но Мануэль нередко бывал способен быстро превращать вопросительный знак в восклицательный.
Тем не менее он не принадлежал к тем людям, которые постоянно выставляют напоказ свое хорошее настроение, как, скажем, ее коллега Имбах, преподаватель английского. Когда тот входил в учительскую, у Юлии всегда возникало такое чувство, что ей необходима защита от его веселости, как от заразной болезни.
Юлия впервые увидела Мануэля на вечеринке у его брата, и этот неуклюжий, долговязый студент-медик, у которого разделенные на пробор волосы вечно спадали на лоб, странным образом привлек ее внимание, его неловкие манеры и в то же время легкая ирония, вовсе не пренебрежительная к собеседнику, понравились девушке, и несколько дней после этой встречи она часто вспоминала о новом знакомом, пока не решилась попросить свою подругу узнать через брата Мануэля его адрес. Первый звонок Мануэля она запомнила навсегда: она набирала номер Мануэля и вдруг прервалась. Девушка положила трубку, и тут раздался звонок.
Собственно, тогда Юлия не хотела никаких отношений с мужчинами. Ее дружба с Джулиано была внезапно прервана по его, не по ее вине. Это короткое письмо и сейчас у нее перед глазами, и еще сейчас она чувствует обиду от его слов. Она ему нравится, но он больше не может с ней встречаться. Ни слова о причине. Никакого объяснения, никакого прощания. Это вовсе не из-за нее, да и нет вообще никакой причины, сказал Джулиано ей по телефону.
Причину Юлия узнала неделей позже. Когда она выходила из кафе «Селект», Джулиано тащил под ручку миловидную, стройную блондинку с конским хвостом по направлению к ресторану «Терраса».
Ее родители тогда вздохнули с облегчением. Они опасались, что дружба с студентом-экономистом перейдет в длительную связь, а это не совсем то, чего бы они желали для своей дочери. Родители Джулиано переселились в Швейцарию в пятидесятые годы, его отец работал механиком в Бюрле, а мать служила в фирме по уборке квартир, и они гордились тем, что могут обеспечить образование обоим своим сыновьям. Юлия познакомилась с Джулиано на университетском балу. Когда он узнал, что девушка изучает романистику, то стал говорить с ней только по-итальянски, хотя вполне владел швейцарским немецким, и это поначалу было не больше чем забава, но со временем это превратилось для Юлии в привычку, для нее эта смена языка была чем-то вроде заговора, ведь, встречаясь со своим другом, она как бы переходила в другой мир, который принадлежал только ей и ему. После разлуки с Джулиано девушка не сразу смогла снова начать относиться к итальянскому языку как к обычному учебному предмету.
История с предыдущим мужчиной, ее первым мужчиной, была для Юлии скорее вспышкой взаимного сексуального любопытства, возникшей после окончания школы во время путешествия на юг Франции, которая тлела еще некоторое время потом, но девушка сама своевременно ее потушила, заметив, что это угрожает превратиться в привычку. Хайнц, молодой человек с большими темными глазами, уехал потом во Фрайбург изучать историю.