Чарльз Мартин

Хранитель вод

Charles Martin

THE WATER KEEPER

Copyright © 2020 Charles Martin

Published by arrangement with Thomas Nelson,

a division of HarperCollins Christian Publishing, Inc.



© Гришечкин В., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Моему брату Джонни Сарберу
Милях в трех от меня высоко поднимался столб дыма. Густой и черный, он вырывался из машинного отделения яхты, где размещались два форсированных дизеля. На фоне постепенно темнеющего неба были хорошо видны багрово-оранжевые сполохи пламени, указывавшие на то, что пожар усиливается. Скоро огонь доберется до топливных баков, и тогда красавица яхта стоимостью в несколько миллионов долларов превратится в несколько миллионов обломков, которые рано или поздно окажутся на океанском дне.

Я тронул штурвал своего двадцатичетырехфутового катера и прибавил газ. Ветер усиливался, волны подросли до двух-трех футов, и мне пришлось отрегулировать транцевые плиты[1], чтобы немного приподнять корму. Помогло. «Бостонский китобой»[2] понесся по волнам в направлении терпящей бедствие яхты. Три мили я преодолел чуть больше чем за три минуты.

Сильно кренясь на подветренный борт, двухсотдвадцатичетырехфутовая яхта «Ушел в отпуск» медленно дрейфовала по течению. В ее корме зияло больше сотни пулевых пробоин – именно по этой причине яхта потеряла ход и управление. Должно быть, одна из пуль вызвала и пожар в двигательном отсеке.

При виде многочисленных следов от пуль я понял, что Дэвид яхту догнал.

Волны с грохотом разбивались о форштевень, и морская вода потоками вливалась в двери камбуза и гостевых кают на главной палубе. По мере того как внутри корпуса скапливалась вода, корма яхты задиралась все выше, а нос, напротив, опускался. Еще немного, и она пойдет ко дну либо в результате взрыва, либо набрав в трюм слишком много океанской воды.

Я направил катер к корме яхты и пришвартовался к купальной платформе. Забросив швартовый конец на ограждение, я перепрыгнул на палубу. Там обнаружил три изорванных пулями тела. Поднявшись по винтовой лестнице на уровень выше, я обнаружил еще два трупа.

И никаких следов Дэвида.

Отворив пинком дверь кубрика, я споткнулся о еще один труп. На капитанском мостике меня едва не сбил с ног поток воды, хлещущей в разбитое лобовое стекло. По-видимому, всех, кто здесь был, давно унесло за борт, и я поднялся еще на один уровень, где размещались апартаменты владельца яхты. Здесь, на богатом ковре, лежала в неловкой позе жена Виктора. В нее выстрелили три раза: похоже, Дэвид добрался до нее раньше, чем она до него. Впрочем, пистолет в ее руке оказался полностью разряжен, следовательно, сколько-то выстрелов она сделать успела, и это было плохо.

Сняв со щита в коридоре пожарный топор, я взломал двери из гондурасского красного дерева, ведущие в личную каюту владельца. Виктор лежал, скорчившись на полу. В него тоже выстрелили три раза, а потом сломали шею. Перед смертью он как следует помучился, и это было хорошо.

Палуба у меня под ногами качнулась и накренилась сильнее. Нос продолжал погружаться – теперь яхта могла опрокинуться каждую секунду, а это означало, что у меня совсем не осталось времени, чтобы отыскать Дэвида и девушек и убраться восвояси, пока яхта не утащила нас всех на дно или пока мы не взлетели на воздух вместе с топливными баками.

Скатившись по трапу вниз, я бросился к двигательному отсеку на корме, но он оказался затоплен. Развернувшись в противоположную сторону, я двинулся мимо кают экипажа и личной молельни Виктора к шпилевому отделению.

Там я нашел Дэвида.

Сначала я его услышал и только потом увидел. Воздух вырывался из его горла с таким громким хрипом, что это привлекло мое внимание. Когда я показался из-за угла коридора, он приподнял голову и улыбнулся, но засмеяться не смог. В руке Дэвид сжимал свой верный «зиг-зауэр», но затвор пистолета замер в крайнем заднем положении. Магазин был пуст, Дэвид расстрелял все патроны до последнего.

Подхватив Дэвида под мышки, я уже хотел тащить его наверх, но он отрицательно покачал головой и взглядом показал на дверь трюма.

– Там… – прохрипел Дэвид.

Из-под двери сочилась вода – трюм был затоплен. Сдвинув щеколду, я попытался отворить дверь, но она не поддавалась: слишком велико было давление скопившейся внутри воды. Топор я бросил наверху, но в коридоре, который я только что миновал, был еще один пожарный щит. Вернувшись к нему, я снял с креплений небольшой ломик. Вернувшись к двери трюма, я просунул плоский конец лома в щель напротив замка и потянул изо всех сил, используя ноги как рычаг.

– И это все… на что ты способен? – Дэвид за моей спиной рассмеялся, потом поперхнулся и закашлялся, обдав меня брызгами крови. – Жми сильнее!

И я нажал, нажал изо всех сил. В конце концов дерево треснуло, замок сломался, и дверь распахнулась. Хлынувший из нее поток воды отшвырнул нас с Дэвидом к дальней стене и прижал, не давая пошевелиться, пока уровень воды в трюме и шпилевом отделении не сравнялся. Только тогда я услышал приглушенные толстым слоем воды женские крики.

Дэвид знаком показал мне на кислородный баллон с маской, висевший на стене за дверью. Рядом я увидел пояс со свинцовыми грузилами и мощный подводный фонарь. Быстро проверив регулятор, я продел руки в ремни, закинул баллон за спину, включил фонарь и, погрузившись в мутноватую воду, поплыл вдоль трапа, ведущего в темный трюм.

Внизу я обнаружил семь до смерти напуганных девушек, которые кое-как держались на воде в воздушном пузыре, образовавшемся под палубой погрузившегося носа яхты. С помощью уговоров и нескольких шуток насчет «Титаника» (боюсь, не слишком остроумных) мне удалось с грехом пополам их успокоить и заставить взяться за руки, образовав что-то вроде живой цепи. Когда все было готово, я снова нырнул, таща их за собой вверх по трапу, словно гирлянду сосисок. Завидев дневной свет, девушки немного приободрились и, выбравшись на поверхность, стали карабкаться выше – к верхней палубе, где был привязан «Бостонский китобой».

Все они были напуганы и тряслись от страха, к тому же на них не было почти никакой одежды. Но ее среди них не оказалось, и я снова нырнул в темный трюм. Я тщательно обыскал все его закоулки, но ее нигде не было, и я вернулся к Дэвиду, который, судя по его бескровному лицу, готов был отключиться каждую секунду.

– Дэвид! – Я схватил его за плечо и потряс. – Где она?!

Он что-то сказал, но так тихо, что я ничего не услышал.

– Где она?!

Дэвид покачал головой. Было видно, что слова даются ему тяжело.

– Ее… нет.

– Что значит – нет?

Дэвид разжал пальцы левой руки, и пустой флакончик из-под лекарств, выкатившись из его ладони, с плеском упал в воду. В глазах заблестели слезы.

– Она… – Он немного помолчал, словно ему не хотелось рассказывать, что случилось. – Привязала к ногам груз и…

В одно мгновение страшная картина встала передо мной во всех подробностях, хотя о них Дэвид не сказал ни слова. Но еще хуже была окончательность его слов. Окончательность и бесповоротность, после которых не оставалось никакой надежды.

Кое-как совладав с собой, я закинул руку Дэвида себе на плечо. Именно тогда я нащупал под его рубашкой входное отверстие от пули. Проведя ладонью по его груди, я обнаружил и выходное отверстие, которое Дэвид зажимал рукой. Перехватив мой вопросительный взгляд, он покачал головой. Впрочем, и без слов было ясно: пуля вошла в спину рядом с позвоночником и, пробив тело насквозь, вышла из груди.

Кое-как заткнув выходное отверстие его промокшей рубашкой, я сунул за ремень его разряженный «зиг» и, поминутно кашляя от дыма, который с каждой минутой все плотнее заволакивал коридор, потащил Дэвида наружу – на главную палубу. Пока я его тащил, он бросил взгляд на рукоятку своего побывавшего во многих переделках пистолета и через силу улыбнулся.

– Потом вернешь его мне, – проговорил Дэвид и сразу же закашлялся. – Если бы этот пистолет мог говорить…

Разгулявшиеся волны швыряли «Китобоя» словно поплавок. Убедившись, что все семь спасенных девушек находятся на его борту, я забросил тело Дэвида на плечи и, выбрав момент, перепрыгнул на носовую площадку катера. Не устояв на ногах, я покатился по ее обшивке и свалился на дно вместе со своим грузом. Одна из девушек отвязала швартов, и я, встав к рулю, запустил двигатель и рывком перевел регулятор на полный газ. Не успели мы пройти и полмили, как позади грохнул взрыв. Мы с Дэвидом одновременно обернулись. На том месте, где только что была яхта, вспух оранжевый огненный шар, а еще через несколько мгновений бесчисленные обломки, которые только недавно были морским судном класса люкс, словно дождь, посыпались в волнующуюся воду Атлантического океана, омывающего северо-восточное побережье Флориды.

Дэвид, лежавший возле носовой переборки в луже кровавой пены, издал удовлетворенный смешок, но тут же снова закашлялся, да так сильно, что я машинально повернул круче к берегу. Спустя всего несколько секунд я вовсе заглушил двигатель, и «Китобой», преодолев по инерции последние двадцать ярдов, ткнулся носом в песчаный берег тропического рая, который Дэвиду уже не суждено было увидеть.

Дышал он с огромным трудом. Ноги совершенно не слушались, так что мне оставалось только удивляться, как он до сих пор жив. Впрочем, чуть не со дня нашей первой встречи я знал, что мой друг Дэвид, или Царь Давид, крепок, как железо, и нежен, как вздох младенца. Что он немногословен и выдержан, что мужества ему не занимать и что он не боится ничего, в том числе и самой смерти. Даже сейчас он был совершенно спокоен.

А вот у меня тряслись губы, мысли путались, а язык заплетался. И все же я пытался говорить, потому что Дэвид готов был каждую минуту потерять сознание. Мне казалось, что, слушая меня, он сумеет сосредоточиться и мобилизовать последние силы.

– Эй, Дэвид! Не спи!.. Ты не должен спать, не должен отключаться. Держись, Дэвид! – Когда это не помогло, я использовал слово, которое – я был уверен – заставит его очнуться.

– Святой отец!.. – позвал я.

Когда-то, еще до того как начать работать на правительство, Дэвид действительно был священником. И даже сейчас, если уж очень его допечь, он порой говорил, что и по сей день остается священником.

Я не ошибся. Устремленный на меня взгляд Дэвида прояснился, а на лице появилось подобие улыбки.

– А я-то все гадал, когда ты наконец появишься, – проговорил он сквозь стиснутые зубы. – Пора уже и тебе что-нибудь сделать… Где, черт побери, тебя носило столько времени?

От крови его подбородок был красным и блестел. И грудь тоже. И живот.

Нет, не так все это должно было закончиться.

С трудом приподняв руку, Дэвид показал на поцарапанный, ярко-оранжевый контейнер типа «Пеликан», который был привязан к консоли управления катера. Дэвид почти никогда с ним не расставался. Он брал его с собой во все свои путешествия, поэтому оранжевый ящик проделал путь уже в несколько сотен тысяч миль. Каждый раз, когда я вспоминал своего друга, мое воображение немедленно рисовало и этот глупый «Рыжий Ап». Ни он, ни я никогда не разговаривали о нашей работе с посторонними, однако Дэвид, если у него было подходящее настроение, мог обронить несколько слов о двух вещах, которые он почитал самыми важными на свете: о хлебе и вине. И то, и другое он готов был защищать с поистине религиозным рвением, поэтому-то в его багаже и появился этот невероятно прочный водонепроницаемый ящик, который Дэвид любовно называл своим «контейнером для завтрака». Никто – ни я и никто другой – никогда не становился между ним и легким перекусом с бокалом вина, которое он предпочитал употреблять на закате. Некоторые любят отметить памятные моменты своей жизни, выкуривая сигару или сигарету. Дэвид отмечал их стаканом вина. Много лет назад он превратил подвал своего дома в самый настоящий винный погреб, куда в обязательном порядке приглашались все гости – полюбоваться на стеллажи с бутылками и продегустировать тот или иной редкий купаж. Со временем Дэвид превратился в самого настоящего винного сноба, который, поднося бокал к свету, слегка раскручивал его содержимое и глубокомысленно замечал: «Вино – это жидкие солнце и земля, заключенные в бутылке».

По моему знаку одна из девушек развязала канат и протянула оранжевый ящик мне. Когда я открыл крышку, Дэвид схватил в руку бутылку и посмотрел на меня.

Он смотрел не просто так – он молча задавал вопрос, на который мне не хотелось отвечать. В конце концов я все же покачал головой.

– Это же ты священник, а не я…

– Перестань. Сейчас не время… Да и времени почти не осталось.

– Но…

Его взгляд, казалось, прожег меня насквозь.

– Но мне… – Я все еще пытался сопротивляться.

– Сначала – хлеб. Потом вино, – с усилием произнес Дэвид.

Я отломил крошечный кусочек хлеба и пробормотал слова, которые слышал из его уст не меньше сотни раз:

– …Сие есть Тело Мое, за вы ломимое… – Я вложил кусочек хлеба ему в рот. Дэвид попытался его проглотить, но сразу закашлялся. Когда приступ прошел, я откупорил бутылку, наклонил ее и поднес к его губам.

Марина Болдова

– …Сия есть Кровь Моя… за многих изливаемая… – Он моргнул, и мой голос снова сорвался. – Сие творите в Мое воспоминание… – Я не договорил.

Кольцо блаженной Августины

Еще не сделав ни глотка, Дэвид попытался что-то сказать. Теперь улыбались не только его губы, но и глаза, и я подумал – как же мне будет не хватать этой улыбки. Быть может, больше всего остального. Эта улыбка была обращена к моему сердцу, проникала в самые глубины моей души.

Вино заполнило его рот и потекло из уголков рта.

© Болдова М., 2022

Кровь с кровью.

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * * 

Последовал еще один приступ кашля. Я обнял Дэвида за плечи, не обращая внимания на раскачивающие лодку волны. Он сделал вдох. Потом еще один. Собрав остатки сил, Дэвид показал на воду за бортом.

Самуил Бенц смотрел на дочь: «Блаженная… Как же не вовремя я оставляю тебя». Поиск решения, кому бы он мог доверить опеку над девочкой, мучил его с того дня, как он узнал о неутешительном диагнозе. Собственно, родственников было двое – родная сестра Алла и ее муж Иосиф Биргер. Легкомыслие первой вызывало опасения, что дочь останется без должной заботы. Иосиф мог бы ей стать близким человеком, но был столь же далек от земной жизни, сколь и звезды, кои изучал. В браке с Аллочкой он пребывал более десяти лет, племянницу же до недавнего времени никак не мог запомнить ни внешне, ни по имени. «Кто это у нас тут такой хорошенький?» – вопрошал он при очередном визите, отрешенно глядя поверх ее головы и протягивая игрушку. «Я – Августина Бенц, ваша племянница!» – каждый раз заученно отвечала его, Самуила, дочь, глядя таким же отрешенным взглядом в сторону.

Я все еще колебался.

«Нет, теперь, когда все узнал, Иосиф не посмеет оставить ее без помощи, да и Алла, возможно, проникнется заботой не только о муже, но и о ребенке. А присмотреть за ними я попрошу Лилю», – подумал он о подруге детства, которой доверял как никому.

От раздумий его отвлекла мелодия дверного звонка.

Глаза Дэвида закатились, но он справился с собой и снова устремил свой взгляд на меня. Губы его дрогнули, и он назвал меня по имени, что делал только в исключительных случаях. Например, когда ему требовалось все мое внимание.

– Авгуша, открой. Верно, доктор пожаловал. Что-то раненько он сегодня.

– Хорошо. Я все сделаю. – Перевалив Дэвида через планширь, я опустил его в неглубокую теплую воду. Дышал он совсем редко и неглубоко, зато хрипы его стали громче. Глаза открывались и закрывались, словно на Дэвида навалилась непреодолимая сонливость. Внезапно он схватил меня за рубашку и заставил наклониться.

– Да, папа. – Августина отложила в сторону книгу…

– Помни… ты тот, кто ты есть… Кем был всегда.

Самуил смотрел на человека, своей массивной фигурой закрывшего дверной проем, с ужасом.

Я по пояс зашел в прозрачную, как джин, воду. Тело Дэвида плыло по поверхности, и я лишь слегка поддерживал его руками. Девушки, собравшись группой на корме, ничего не говорили и только негромко плакали, глядя на красный след, который медленно расплывался в воде вместе с течением. Постучав меня по груди, Дэвид поднял из воды руку и показал мне сначала все пять пальцев, потом – очень быстро – убрал три. Пять и два означало семь. Затем он повторил те же движения. Снова семь. После небольшой паузы Дэвид снова показал семь, а потом – сжатый кулак, что означало ноль. Все эти таинственные на первый взгляд жесты означали цифры 77 и 70.

– Где кольцо, учитель? Оно по праву должно принадлежать мне! – Гость сделал шаг к постели Бенца.

Я, впрочем, знал секретный ключ к этой сигнализации. Дэвид часто цитировал мне псалмы, которые знал наизусть. В псалме 77, стих 70[3], говорилось о том, как Господь «избрал Давида… и взял его от дворов овчих».

– Да, но оно у…

Сейчас мой друг имел в виду себя и меня. Первые годы моего ученичества. Двадцать пять лет назад, когда я был на втором курсе Академии, он вызвал меня из класса и произнес странные слова: «Расскажи мне, что тебе известно об овцах?» С тех пор мы оба проделали большой путь. За годы Дэвид стал для меня начальником, наставником, другом, учителем, авторитетом и даже в какой-то мере отцом.

С ним моя жизнь стала другой.

– Только не нужно врать, я все знаю! – зло перебил его тот и сделал еще шаг.

– Откуда? – прошептал Самуил и попытался сесть.

За свою карьеру Дэвид не раз бывал в таких местах, где малейший шум мог стоить ему жизни. Именно поэтому он и создал собственную систему сигнализации, основанную на псалмах, что, в свою очередь, снискало ему прозвище Царь Давид или Давид-псалмопевец. Главная трудность состояла в том, что каждый, кому он подавал сигнал, должен был либо ориентироваться в псалмах Давида не хуже него, либо иметь под рукой Библию.

– Не столь важно, – усмехнулся гость в ответ. – Вы надеялись, что никто не узнает, как оно к вам попало? Отдайте кольцо мне по-хорошему, и я уйду. Что с вами?! Нет! Ну, нет же! Только не сейчас!

Сейчас жизнь его понемногу покидала тело, уходя в океан. Дэвиду оставались считаные секунды, поэтому он снова привлек меня к себе и выдавил:

Самуил видел, как молодой человек в отчаянии сжал кулаки, словно готовясь ударить его. Но это было уже неважно. Он перевел взгляд на дочь. Чувствуя, что умирает, теряя остатки сил, попытался сказать Августине прощальные слова. Сознание путалось, Самуил уже смутно различал силуэты дочери и гостя. Скоро и они растворились в белой пелене. Последним мелькнул все тот же страх за девочку.

– Скажи, что ты знаешь… об овцах?

* * *

Так началась наша дружба. Так она должна была закончиться. Я попытался улыбнуться.

– Ты точна как всегда. – Мужчина усмехнулся и, осмотревшись вокруг, присел на скамейку рядом с молодой женщиной. – А ребенок зачем? Или ты хочешь, чтобы я…

– Они все время разбредаются.

– Не успела в садик отвести, – пролепетала та в ответ, пытаясь отодвинуться. – Там, на детской площадке, присмотрят. Я же недолго, правда?

Дэвид ждал. Ждал, пока я дам ответ на его вопрос. Ответ, которому я учился много, много лет.

– От тебя будет зависеть! Нашла? – Он обнял ее за плечи, притянул к себе и поцеловал в висок. – Что ты дрожишь, боишься, что ли? Глупышка… я же тебя люблю! Ну, давай!

– Они могут потеряться.

– Ты обещал рассказать, зачем тебе это кольцо? И ты точно уедешь? Ты обещал… – Она полезла в карман куртки, но руку обратно доставать не спешила.

– Почему?

– Хватит! Если расскажу, ты передумаешь! Ты же не совсем дура! – грубо перебил мужчина, дергая ее за руку. – Черт! Где кольцо? Ты что, обмануть меня решила?!

– Так уж они устроены.

Он резко оттолкнул ее, вскочил со скамейки и встал напротив.

– Почему?

– И даже не думай! – Он с размаху ударил ее по лицу левой рукой. Женщина вдруг схватилась за голову и стала заваливаться на бок. Не издав больше ни звука, упала на сиденье скамьи и замерла.

– Потому что на соседнем холме трава всегда зеленее…

Мужчина схватил ее запястье. Видимо, так и не поняв, есть ли пульс, резко отбросил руку в сторону. «Вот дура! Ну не дура ли?» – тихо произнес он, обыскивая женщину. Наконец, обнаружив во внутреннем кармане куртки бархатную коробочку, удовлетворенно улыбнулся.

– И это называется?..

– Еще ребенка привела… – еще раз повторил он, быстро шагая прочь.

– Закон Мерфи.

Он не услышал тихого детского плача, доносившегося из ближних кустов. И не видел, что как только он свернул на боковую аллею, маленький мальчик подбежал к женщине и стал громко звать на помощь.

– Молодец.

Глава 1

– Овцы – легкая добыча. А лев всегда где-нибудь рядом.

В квартире пахло сыростью, майор Игорь Калашин никак не мог понять, откуда в жилом помещении такой спертый воздух – как в подвале. Что, хозяева совсем не ухаживают за собственным жильем?

Кивок.

– Они редко находят дорогу домой.

Вызов на труп застал его в дверях кабинета: майор должен был уйти раньше, еле выпросил на завтра выходной, чтобы выполнить давнее обещание бывшему начальнику – привезти с трассы корзину опят, что продают грибники, едва выйдя из леса. Игорь ездил сегодня в соседнюю Ульяновскую область, на обратном пути купил два лукошка грибов, по пути завернул на сельский базарчик и взял еще пару банок соленых. Вернувшись в контору как раз в обед, удержаться не смог, ополовинив одну банку с краюшкой серого. Запив сладким чаем и припрятав оставшееся лакомство в сейф, направился на доклад к полковнику.

– И поэтому овцам нужен… кто?.. – подсказал он.

– Им нужен пастырь.

Банка так и осталась в сейфе, оба лукошка – в багажнике, а он, майор Калашин, стоит сейчас тут и принюхивается к чужим квартирным запахам.

Игорь прошел в комнату, взглядом скользнул по телу на полу и, задрав голову, посмотрел на потолок – вокруг старого светильника на пять рожков расползлось свежее мокрое пятно. «Понятно, трубу прорвало на чердаке – полным ходом идет подготовка к отопительному сезону», – с легким сарказмом подумал он, опуская взгляд к полу.

– Какой?

– Настоящий. Не наемник. Добрый пастырь, который не побоится оставить тепло очага и безопасность крепких стен, который не испугается дождя и бессонных ночей, чтобы… чтобы…

– Кто обнаружил тело? – Калашин решил, что этот мертвый молодой мужчина с пробитой головой напоминает ему какого-то сериального актера, фамилию которого он не вспомнит точно – такая плохая память была у него на имена и фамилии. Запомнить ряд цифр, штук так десять – пожалуйста, номер машины – без проблем, но буковки… «Нерусь ты, братец!» – смеялась над ним сестра Ольга, а он в ответ лишь виновато улыбался. Ну, такой вот недостаток, что ж…

– Чтобы – что?

– Чтобы отыскать одну заблудившуюся овцу.

– Приходящая домработница, – прокашлявшись, ответил участковый.

– Почему?

– Документы? – Калашин, заметив, что тот открывает папку, кивнул на труп и требовательно протянул руку.

Слезы покатились по моим щекам.

– Загранпаспорт. Изъял из правого верхнего ящика комода. Паспорт был упакован в полиэтиленовую пленку, обмотано было скотчем.

– Потому что спасение одной овцы значит порой больше безопасности всего стада.

– Был… было… Вскрыли зачем? – Игорь бросил неприязненный взгляд на объемную фигуру участкового.

Это было все, что я смог сказать. Слова вдруг покинули меня.

– Что вскрыл? – задал тот встречный вопрос, глядя на него исподлобья.

Дэвид прижал ладонь к моей груди. Даже сейчас он учил – показывал мне, ради чего он умирает. Он пошел за одной овцой и превратил ее в семерых.

Собрав остатки сил, Дэвид снова заговорил:

«Тупит. Или… время тянет? Сверточек размотал не без цели? Если так, то не факт, что в пленке находился лишь документ. А что еще?» – Игорь оглянулся в поисках остатков упаковки.

– Я должен отдать тебе… – Из-под окровавленной рубашки он достал пропитавшееся кровью письмо. Этот почерк я узнал бы где угодно.

– Где пленка, скотч? Мне вам, Куценко, напомнить, что до приезда опергруппы ничего на месте преступления трогать нельзя? – не удержался он от «наезда», до того неприятен был ему этот загорелый, плотный мужик.

Дэвид прижал бумагу к моей груди.

– Прости ее.

Единственная жалоба в райотдел на участкового Куценко Остапа Петровича за время службы того (год с небольшим) поступила буквально вчера. Калашин узнал об этом от следователя райотдела, который и переслал ему заявление по факсу. Документ был составлен грамотно, но эмоционально, и Калашин между строк уловил неподдельный страх. А прочтя фамилию в конце текста, тут же поднял анкетные данные женщины и понял – нет, не кляуза. В двадцать шесть лет, будучи матерью пятилетнего ребенка, имея кандидатскую степень по биологии, паниковать без оснований не станешь. Задело же Августину Самуиловну Бенц грубое обращение участкового с ней и сыном во время визита к ним в квартиру. Если коротко – бесцеремонное вторжение Куценко без повода и хамски наглое «А что, нельзя?» заставили ее насторожиться. А при напоминании, что осматривать частную собственность тот может только с санкции прокурора, Куценко лишь «отодвинул» женщину в сторону «огромной ручищей» (вот они, эмоции) и «продолжил продвигаться» в глубь квартиры. По пути зачем-то постучав по кирпичам старинной печки, «один бок которой выступает в просторный холл», заглянув на антресоли («складная лестница стоит тут же в нише») и кладовку. Игравший на полу детской ребенок был «грубым движением ноги в ботинке задвинут в угол», а ее, Августины Самуиловны, возмущенный возглас прерван насмешливым: «Успокойся, мамаша, ничего с ним не случится! Пацан же!» Перепуганного сына она взяла на руки и «решительно указала» хаму на дверь.

– Простить? – переспросил я. Я и вправду был удивлен.

Только через некоторое время, успокоившись, Августина Самуиловна вспомнила, что удостоверение толком не рассматривала, фамилию запомнила, но в отделение полиции, как советуют сами же «органы» при возникших сомнениях, не позвонила. Получается, впустила чужого мужчину к себе в квартиру добровольно. Позже выяснив, что визитер в действительности местный участковый, испугалась, что тот вернется еще не раз (на законных-то основаниях), и написала жалобу.

– Она любила тебя. – Кровь снова заструилась из уголка его губ. Она была темно-красной. – Любила до самого конца…

Как-то так. Очень подробно.

Я сжал письмо в руке. Кажется, на несколько секунд я даже перестал дышать.

Калашин улыбнулся бы, если б не одно обстоятельство – пятикомнатная квартира в особняке постройки девятнадцатого века, принадлежавшая еще отцу Августины Самуилу Бенцу, ювелиру, на рынке недвижимости оценивалась неприлично высоко. Одинокая женщина с малолетним сыном для «черных» риелторов препятствие вполне устранимое, участковый мог быть в деле. Калашин, собственно, и заинтересовался действиями участкового потому, что в соседнем районе за последние полгода пропали бесследно несколько владельцев дорогих квартир.

– Мы все – просто слабые дети… – прохрипел он. – Слабые, несчастные и больные.

Я уставился на письмо. Безнадежность… Мои глаза снова наполнились слезами, но Дэвид поднял руку и смахнул их с моего лица. Сам он, впрочем, тоже плакал. Мы так долго искали, подошли так близко, и потерпеть неудачу в самом конце было…

Он вчера решил, что зайдет к женщине после службы, все равно дома никто не ждал. Временная (как считал он) подруга Светлана, обладательница пронзительно тонкого голоса и веселых светлых куделек, отбыла в Анапу в свой законный отпуск от службы в банке, не на шутку обидевшись на него, отказавшего ей в сопровождении. Это случилось пять дней назад, до сих пор ни одного звонка от нее не поступило. Калашин был этим обстоятельством крайне доволен. Ему казалось, что отношения с женщиной слишком уж затянулись, настала пора как-то расставаться, ладно бы что-то связывало их, кроме торопливого секса перед сном. Но сама Светлана уходить от него не собиралась, более того, в последнее время часто поднимала вопрос о сдаче ее собственной квартиры внаем, мотивируя тем, что зарабатывают оба мало, и «семейному» бюджету лишние рубли не помешают. Этому Калашин решительно противился, не боясь резких слов и повышая голос. Но подруга упорно вела его к идее совместного проживания, применяя то силу слез, то навязчивую ласку.

Дэвид попытался улыбнуться. Он хотел сказать что-то, но говорить уже не мог. Тогда он зацепился пальцами за цепочку, висевшую у меня на шее. Под тяжестью его руки цепочка оборвалась, и крест, который Дэвид привез мне из Рима, оказался у него. Он крепко сжимал цепочку, и крест слегка покачивался над самой водой.

Теперь же, после затянувшегося молчания, Игорь очень надеялся, что разойдутся они мирно, безболезненно для обеих сторон и останутся друзьями.

– Она вернулась домой. Не жалей. Не скорби. Не оплакивай…

Прошло несколько мгновений. Дэвид закрыл глаза. Он по-прежнему лежал в воде, но погрузился немного глубже. Наконец я расслышал его шепот:

Ох, как не любил он громкие разборки! Со времен своего развода с женой ненавидел! Так тяжко ему далось расставание с любимой целую жизнь женщиной, так муторно-больно становилось от воспоминаний о ней до сих пор… Это была какая-то другая жизнь, возможно в другой параллели, где они встретились случайно, тут же поняв, что нашлись половинки целого, он и она, в мгновение прилепились друг к другу намертво, не оторвать. Долгие шесть лет блаженного неведения… А потом произошло убийство. Она, любимая, родная до дрожащей слезинки в уголке глаз, нежная и страстная, понимающая с полувзгляда, убила его своей ложью. Тем, что случилось при нем, но в другой параллели, сколько еще этих параллельных жизней существует, так их! Кто там в математике доказал, что не пересекаются они? У него, Калашина, пересеклись, перепутались в паутину лицемерия и откровенной лжи…

– Еще одно…

Ладони, которыми я его поддерживал, были теплыми и скользкими от растворенной в воде крови. Никакого пульса я уже не чувствовал, но знал, что Дэвид жив. Я знал, чего он хочет, как знал и то, что исполнить его просьбу мне будет больно и тяжело. Не в силах выпустить из рук безвольное тело, я крепко прижал его к себе и держал так, пока жизнь по каплям покидала моего друга, и на ее место приходила тьма.

Вчера он не застал Августину Бенц дома. Стоял перед дубовой двустворчатой дверью долго, названивая в старинный звонок. Догадавшись, наконец, достать листок с жалобой из папки, заглянуть в конец текста, где значился номер мобильного телефона, Калашин набрал цифры на своем. Мелодия была слышна четко, но дверь так никто и не открыл. Тогда Калашин решил, что дамочка просто забыла мобильник в прихожей, а сама ушла, например, погулять с ребенком.

– Развей мой прах… – прошептал Дэвид мне в самое ухо. – Там, где все началось… На краю мира.

Уже спустившись на пару ступенек, вдруг остановился. Чертова память, не выдавшая ему никаких ассоциаций с фамилией Бенц, зацепилась за номер квартиры, выбитый на медной фигурной пластинке. «Шесть»! Две тысячи шестой год, маленькая девочка с застывшем в горе лицом возле постели мертвого отца Самуила Бенца. Девочка назвалась Августиной! Его, следователя Калашина, первое дело, провальное с самого начала. Естественная смерть больного, в которую он не хотел верить, пытаясь найти спровоцировавшие ее причины. Он раздражал начальство своими домыслами, добивался разговора с девочкой, пусть в присутствии психолога. Все было напрасно.

От слез у меня перед глазами все расплывалось, но я сдержал стеснившее грудь рыдание. Приподняв голову, я попытался хотя бы мысленно перенестись на шестьсот миль на юг, в то место, о котором он говорил.

– Я не могу…

Калашин позорно забыл ее, Августину, уже на следующей неделе с головой погрязнув в собственном горе – так он расценивал свой развод. Казалось важным лишь это, что там смерть какого-то ювелира и оставшаяся сирота! Когда же закончились все суды и разборки с бывшей женой, он подал рапорт об увольнении. Но ему отказали, направив на службу в другой город.

По-прежнему не выпуская из пальцев цепочки, он сложил руки на груди. Его губы по-прежнему улыбались, но едва заметно, и я сделал еще одну попытку заглянуть за горизонт, но слезы мешали мне видеть ясно. В конце концов я кивнул, и в тот же момент Дэвид ослабил хватку, с какой цеплялся за эти последние, столь важные для нас обоих секунды. Теперь ему оставалось совсем чуть-чуть. Он сказал все, что хотел сказать. Его тело окончательно обмякло, и только грудь все еще вздымалась.

Вернулся лишь через десять лет. Быстро продав старую родительскую квартиру, отдал половину денег сестре, на остальные приобрел жилье в новостройке. В этой параллели после две тысячи шестого года были лишь работа и случайные женщины. Работа стала смыслом жизни, порой не оставляя времени на личные отношения. «Ты себя убиваешь на службе! Когда же ты, наконец, забудешь прошлое?» – вопрошала Ольга, глядя на него, старшего брата, с материнской жалостью. Ответа у него не было…

Наклонившись, я с трудом выдавил:

Сейчас, ожидая от Куценко оправданий, Калашин вдруг связал воедино давнюю смерть ювелира и нынешнюю жалобу его дочери на участкового…

– Мне будет тебя не хватать.

Он моргнул. Видно, только на это его и хватило. Да и сам я держался из последних сил.

– Я все выбросил в мусорное ведро! – выдернул его из размышлений низкий голос.

– Ты готов?

– Пройдемте, – Калашин кивком головы указал на кухонную дверь.

Движением глаз он показал, что готов, и, собрав последние крохи энергии, сосредоточил на мне свой взгляд. Но если Дэвид был готов, то я – нет. Последние слова, повествующие о его жизни, исчезали с бумаги легким чернильным облачком, и страница снова становилась белой. И все же у него достало сил, чтобы сказать:

– Мне в мусоре копаться? – зло бросил тот, подчиняясь.

– Не старайся взвалить на себя еще и этот груз, потому что он тебя убьет…

Куценко открыл дверцу шкафчика под мойкой, вытянул из ведра пластиковый черный пакет и двумя пальцами достал разорванную упаковку.

И я наконец решился. Поддерживая его одной рукой под шею, а другой продолжая зажимать рану на его груди, я отчетливо и громко произнес слова, которым он меня научил:

Даже без экспертизы было ясно, что кроме документа в свертке находилось еще что-то, имеющее объем. Калашину стало противно. «Падальщик! Мародер!» – мелькнула брезгливая мысль.

– Во имя Отца… и Сына… и…

– Пишите объяснительную, Куценко. Подробно. И не забудьте указать, что конкретно вы изъяли из свертка и где этот предмет сейчас находится.

Он еще раз моргнул, одинокая слезинка скатилась по его щеке – и я погрузил его в воду с головой.

Я продержал его под поверхностью не дольше секунды, но этого оказалось достаточно, чтобы его члены полностью обмякли. Изо рта Дэвида вырвалось несколько серебристых пузырьков, и сразу за этим вода вокруг нас снова сделалась красной.

Глава 2

Дэвид всегда был крупным мужчиной – намного крупнее меня, но, когда я поднял его на руки, тело казалось совсем легким. Можно было подумать, что покинувшая его тело душа имела собственный – и немалый – вес. Его глаза остались открытыми, но он больше не смотрел на меня. Во всяком случае, не в этом мире. И его голос, который я слышал десятки тысяч раз, больше не звучал у меня в ушах.

Я вынес его на берег, уложил на песок и только тогда обратил внимание на руки. Они были аккуратно сложены на груди, но выпрямленные пальцы говорили ясно и громко: 2 и 1. Должно быть, последние слова Дэвида были слышны и на Небесах:

Алла смотрела на мужа и не узнавала его. Сколько эмоций! За почти двадцать лет брака выражение лица Иосифа Биргера, звездочета и великого (по мнению многих) предсказателя-астролога, становилось живым, взгляд – сконцентрированным и осмысленным считаное количество раз. Впервые это случилось в тот день, когда студентка третьего курса физмата Аллочка Бенц после лекции, дождавшись, пока опустеет аудитория, объявила влюбленному в нее преподавателю математики, что завтра, нет – сегодня они идут подавать заявление в загс. Ося, как ласково называла она его в минуты близости, посмотрев на нее пристально, вдруг широко улыбнулся, затем приподнял над полом, что при его росте и тогдашнем весе (тщедушен был, да…) стоило ему немалых усилий, и закружил. Остановившись и отдышавшись, он не спешил отпускать ее. Они чуть было не упали вместе на затоптанный студенческими башмаками пол аудитории, но Алла успела ухватиться за край кафедры и удержать равновесие их нестойкой парной композиции.

Всю последующую часть суток Аллочка с изумлением и некоторым испугом наблюдала за будущим мужем, уже сомневаясь в правильности выбора. Ося был суетлив и нервно подвижен, не мог усидеть на одном месте долее пяти минут, вскакивал, выкрикивая при этом непонятные слова. К вечеру, когда пришла пора укладываться в постель, немного успокоился. «Ты не забудешь, что нельзя будет изменить дату свадьбы? Не забудешь?» – спрашивал он, приподнимаясь на локте и пытливо заглядывая в глаза. «Нет, Ося!» – в который раз отвечала она с раздражением, не понимая, почему ему так важна эта дата – седьмое декабря.

«…Преклонятся пред Ним все нисходящие в персть и не могущие сохранить жизни своей»[4].

Кончено.

Именно тогда она узнала, что Иосиф Биргер тайно ото всех изучает астрологию и практикуется в предсказаниях, составляя гороскопы. Высчитав заранее дату начала безупречной семейной жизни, он собирался сделать Аллочке предложение в ближайшее время, но она его опередила, определив тем самым лидирующую позицию в их будущем союзе. Успокоившись – не все так страшно с неожиданными эмоциями, Алла наутро кормила завтраком уже прежнего привычного Осю, погруженного в свои мысли. Ох, как любила она это его состояние оторванности от мира, загадочное, спокойно – отрешенное. Он становился беззащитно трогательным, Аллочка чувствовала себя причастной к его гениальным (не меньше!) мыслям, даже не пытаясь вернуть мужа к реальной жизни и бытовым проблемам.

Я прижал его к себе и зарыдал как ребенок.

Отвалившаяся кафельная плитка в ванной комнате, по капле (вместо нормальной струи) выдающий воду кран, пустые полки холодильника были ее заботой. Точнее, брата Самуила, который, как она считала, чувствовал что-то вроде угрызений совести – познакомил Иосифа с ней именно он, без всякой цели, при случайной встрече у входа в университет, куда она, Аллочка, решила поступать по окончании школы.

Медики, прибывшие на корабле береговой охраны, раздали девушкам одеяла, а троим даже воткнули капельницы. Капитан, хорошо знавший Дэвида, спустился на берег, чтобы помочь мне перенести тело на борт. Его помощник предложил мне отправиться вместе с телом Дэвида на их судне, пока кто-нибудь из экипажа отгонит «Китобоя» в порт, но я отказался. Мне еще нужно было отыскать тело – оно должно было быть где-то поблизости.

Я потерпел неудачу. Тело – вот все, что у меня теперь осталось.

Еще один день запомнился ей тем, что Иосиф… плакал. Уже совсем немыслимое состояние, невиданное Аллочкой, да и его родителями, как выяснилось, тоже. Втроем переглядываясь, они бросали тревожные взгляды на взрослого мужчину, рыдавшего как ребенок.

Двигаясь по течению, я вскоре пристал к песчаной отмели. Море либо навсегда скрывает труп в пучине, либо выбрасывает на берег. Прошло несколько часов. Солнце давно опустилось за горизонт, а я, сплошь покрытый коркой из засохшей крови и морской соли, все стоял на мелководье близ берега, держа в руках письмо. Оно казалось невероятно тяжелым, и в конце концов я не выдержал и опустился на колени, так что мелкие теплые волны плескались у моих бедер. Слова на бумаге расплывались.

Они не так давно проводили всех, кто пришел помянуть родного брата Аллочки Самуила. Иосиф, выпив рюмку водки, третью по счету (запредельное для него количество), вдруг зарыдал в голос. Сама Алла, конечно, была расстроена, но и озабочена – они только что обсуждали, что делать с осиротевшей племянницей Августиной, той исполнилось лишь тринадцать.



Мой любимый! Я знаю, что это письмо причинит тебе боль…

Самуил никаких распоряжений и пожеланий не оставил, как и завещания на все немалое имущество и огромную квартиру. Алла справедливо страшилась брать на себя ответственность за ребенка – своих детей никогда не было, как и осознанного желания их завести. Авгуша хотя и была девочкой спокойной, воспитанной и здоровой физически, обладала одним качеством, отличавшим ее от сверстников: она была так же далека от бренного мира, как и Аллочкин муж. Ее мирком были книги, в основном по биологии, естествознанию и химии, что для ребенка ее возраста казалось странным. Если бы не одно обстоятельство, Алла могла бы подумать, что отцом ребенка является ее муж, а не брат, до того похожи характерами и повадками они были – Августина и Ося. Но муж был безнадежен как родитель – справку об этом факте он ей представил.



Спросить, о чем тот так надрывно рыдает, решилась свекровь. Взглядом удалив своего мужа и ее, Аллочку, из столовой, она плотно закрыла за ними дверь. О чем они говорили, Аллочке неизвестно до сих пор, мир праху Зинаиды Львовны. Но когда та после беседы с сыном вышла из комнаты, глаза ее были мокрыми от слез. Засуетившийся свекор подхватил жену под локоть и осторожно довел до спальни, где уложил на кровать. Алла же поспешила к мужу. Застав его совершенно спокойным, она все же попыталась задать вопрос о причинах, что так расстроили ее любимого. Поймав лишь пустой его взгляд, поняла – ответа ждать не стоит.

То и дело вытирая слезы, я до самого рассвета ходил вдоль побережья, снова и снова перечитывая письмо. И с каждым разом мне делалось все больнее. С каждым разом ее голос звучал все дальше, все слабее.



Все тревоги забылись, опеку над девочкой она оформила, переехали они с Осей жить в их с Самуилом родительскую квартиру, чтобы не лишать Августину привычной обстановки. Но нет-нет, да и вспоминался тот горестный день и рыдания мужа.

Мой любимый! Я знаю…

Родители его тогда улетели домой в Израиль, заручившись обещанием сына начать-таки готовить документы для переезда к ним. Они так и не поняли, что Иосиф панически боялся перелетов и никогда не помышлял о смене места жительства…



Прилив вынес ее на берег, когда из-за горизонта показалось солнце. Я опустился на колени, прижал обмякшее бледное тело к груди и зарыдал. Громко. Зло. Безнадежно. Я прижимал к себе мертвое тело, ощущая неестественный холод тонкой, почти прозрачной кожи. Я никак не мог понять, какой мне смысл жить. Зачем? Какой будет моя жизнь теперь, когда я потерял самое главное, самое дорогое? Тщетно я целовал безмятежное лицо и холодные губы своей любимой – оживить ее я был не в силах.

Сейчас же Иосиф злился. Алла, изрядно за неполные тридцать лет устав от его капризов (эйфория все-таки прошла вместе с безумной любовью), ждала, когда он успокоится сам. Она молча налила воды в кружку, поставила ее перед ним на стол и отошла к окну. С третьего этажа было плохо видно, что происходило во дворе, зрение уже не было таким острым, но разглядеть полицейскую машину и суетящихся вокруг дома напротив жильцов смогла.

Кусок веревки, привязанный к ее лодыжке, был перерезан ножом. Это значило, что где-то там, в темной и мрачной глубине, на полпути к небытию, она передумала. И пусть ее все равно не стало, мне казалось, что она продолжает говорить со мной. Продолжает искать обратный путь… Мы лежали рядом на песке, и волны накатывали на наши неподвижные тела. Щекой я прижался к ее щеке, но она оставалась холодной.

– Помнишь ночь, когда я тебя нашел? Тебя искали многие, но никто даже не подумал, что ты можешь оказаться так далеко в море. Но именно там ты была. Тебя отнесло от берега на шесть или даже на семь миль. Ты очень замерзла и дрожала от холода и страха. Но я тебя нашел. Потом у нас кончился бензин, и последнюю оставшуюся до берега милю мне пришлось пройти на веслах. Ты боялась, что я не выгребу, но я справился. Скажу больше, я готов был обогнуть на веслах всю Флориду при условии, что ты будешь со мной в лодке. На берегу я развел огонь, и ты прижалась ко мне. Я помню, как ветер холодил мое лицо, как костер грел мне ноги и как меня окутывало со всех сторон твоим запахом. В те минуты я хотел только одного: сидеть на берегу и вдыхать тебя. Я хотел бы остановить солнце. Заставить его подождать, не всходить еще несколько часов. Заставить или уговорить – мне было все равно. «Ну пожалуйста, – мысленно твердил я, – неужели ты не можешь еще немного подождать?» А потом… потом ты положила руку мне на плечо, поцеловала в щеку и прошептала: «Спасибо!»

– Не знаешь, что там случилось? – Она повернулась к Иосифу, который даже не притронулся к кружке.

И я ощутил на коже твое теплое дыхание.

– Человека убили! – Резкость ответа удивила, но Алла ничем не выдала этого.

– Я был никем. Шестнадцатилетним призраком, ходившим по школьным коридорам. Мальчишкой, чьим единственным сокровищем была глупая маленькая моторка. Ты сделала меня кем-то. Та ночь стала нашей общей тайной. С тех пор не проходило ни одного дня, чтобы мы не виделись. Каким-то образом тебе всегда удавалось отыскать меня, где бы я ни был. В наш последний учебный год ты была единственной, кто не сомневался, что я сумею побить школьный рекорд в беге на четыреста сорок ярдов. Тогда он равнялся сорока восьми секундам. Когда я пересек финишную черту, секундомер показывал сорок семь и сколько-то десятых секунды. От напряжения я еле держался на ногах, кажется, я даже упал там же, на стадионе. Этих сорока семи с небольшим секунд я совершенно не помнил. Я не помнил, как я бежал. В памяти остался только выстрел стартового пистолета и последовавшее за ним ощущение полета. Стремительного и плавного полета! Несколько сот человек на трибунах кричали и вопили во все горло, но я слышал только твой голос. «Ты сделал это!» С тех пор я слышал твой голос всегда. Постоянно. Наяву и во сне. И ничего другого мне не было нужно.

– Знаешь его? Кто-то из знакомых? – все же насторожилась она.

В доме напротив жили восемь семей. Здание было таким же старым, как и их дом, постройки позапрошлого века. Не удивительно, что жители знали друг друга в лицо. Но близко чета Биргер общалась лишь с бывшей одноклассницей Аллочки Ириной Варениной и ее мужем.

Я не знаю, как я теперь смогу покинуть этот берег. Я не знаю, как смогу уйти, уплыть, улететь отсюда. Я не знаю, кем я стал без тебя. Дэвид сказал, что я должен тебя простить, но я не могу этого сделать. Ты спросишь – почему? Потому что мне не за что тебя прощать. Абсолютно не за что. Даже за… за это. Напротив, я хочу, чтобы ты простила меня за то, что я не нашел тебя раньше. Мне действительно очень жаль. Я старался, старался изо всех сил, но зло, к сожалению, вполне реальная вещь, и иногда оно… нет, не побеждает, а просто оказывается быстрее. Я знаю, что иногда бывает трудно или невозможно услышать, что́ тебе говорят близкие люди. К сожалению, ты не сумела услышать меня, так что, прежде чем ты окончательно уйдешь, исчезнешь из этого мира, я хочу, чтобы ты узнала: я любил тебя с самого начала, с нашей самой первой встречи, и за все это время ты не сделала ничего – ровным счетом ничего, – что могло бы заставить меня любить тебя меньше.

– Нет, – вновь раздраженно ответил муж, поднимаясь. – Я устал, пойду прилягу.

Мое сердце ноет и болит. Очень болит. Мне кажется, что оно готово разорваться пополам, но я знаю, что оно заболит еще сильнее, когда мне придется встать и унести тебя отсюда. Но знай: куда бы я ни направился, ты всюду будешь со мной – внутри меня. Я унесу тебя с собой. И каждый раз, когда я буду купаться, плавать, пить, бродить по мелководью, управлять катером или просто стоять под дождем, ты будешь со мной. Ты будешь со мной и внутри меня, покуда существует вода.

Она задумчиво смотрела в спину удаляющемуся мужу. На следующий год ему исполнится шестьдесят. Он давно не преподает, обеспечивая их семью средствами, заработанными составлением гороскопов и натальных карт. К нему записываются на прием за месяц, среди клиентов много влиятельных лиц города, крупных бизнесменов и… врачей. Он дает точные прогнозы на события, предупреждая об опасностях и помогая при подписании договоров. Сложные операции, проведенные хирургами в дни, рассчитанные им, безупречны, заключенные в названные им даты браки практически идеальны. Алла по-прежнему считает Иосифа уникальным астрологом и даже немного магом. Но муж стареет, а характер его год от года становится все более невыносимым. В конце концов, и ее, Аллы, терпение не безгранично.

Когда солнце поднялось достаточно высоко, я вызвал береговую охрану. Вертолет приземлился на пляже, но, когда летчики предложили забрать ее у меня, я отказался. Я сам перенес ее в железную стрекозу, сам сложил ей руки и закрыл глаза. Потом я прижал ее голову к своей груди, разжал окоченевшие пальцы и просунул руку в ее холодную ладонь.

Даже за шумом вертолетного двигателя экипаж мог слышать, как я плачу над телом любимой женщины.

«Что могло произойти такого, чтобы Иосиф так разозлился?» – думала она, возвращаясь на прежнюю позицию к окну. Почему связала два факта – убийство в соседнем доме и настроение мужа, она объяснить себе в тот момент не смогла.

Глава 1

Прошла неделя. Я почти ничего не ел. Спал еще меньше. Чуть не каждый вечер я оказывался на берегу, где бессмысленно смотрел вдаль. Дни шли за днями, но я никак не мог заставить себя действовать. Согласно последней воле Дэвида и Мари, оба должны были быть кремированы. Эту часть я исполнил.

Глава 3

Дэвид просил, чтобы я развеял его прах у края мира. Мари выбрала место поближе. В своем последнем письме она просила, чтобы я рассыпал ее пепел на мелководье рядом с островом, где мы играли детьми. Почти неделю я, сжимая в руках урну с прахом, смотрел, как приходит прилив и как наступает отлив. Высокая вода, низкая вода, снова высокая. И так без конца. Я не мог заставить себя пересечь линию прибоя. В конце концов, вопреки последней воле Мари, я вернулся в дом и поставил ее урну на кухонный стол рядом с урной Дэвида, которую я поместил в его любимый оранжевый контейнер. Выглядело это, конечно, странно. Рубиново-красная урна и поцарапанный оранжевый ящик… Я смотрел на них, а они… смотрели на меня.

Еще неделю я ходил вокруг них, как Луна вокруг Земли. День. Ночь. Свет. Тьма.

Августина открыла глаза. Так и есть, белый потолок, тусклая лампа за матовым абажуром, пожарные датчики, соединенные проводами. А она решила – приснилось…

Всему, что я знал, меня научил Дэвид. Он нашел меня, когда я погибал… уже почти погиб. Он исцелил меня, когда этого не смогли сделать вся королевская конница и вся королевская рать. Я был Беном Ганном, он – Джимом Хокинсом. Я был Робинзоном Крузо, он – Пятницей. Он подбирал меня на берегу в самые мрачные моменты, когда я лежал на песке среди клочьев пены и манящие крабы щекотали мне ноздри клешнями. Я был не в силах спасти себя и не говорил на принятом на острове языке, и Дэвид поднимал меня, отряхивал от песка и водорослей, кормил и заново учил ходить. Он спас меня, когда меня уже нельзя было спасти. Его влияние на меня было огромным. Невозможность слышать его голос – оглушительной.

Августина подумала, что даже не знает, как это – лечиться в стационаре. Не было в ее жизни такого факта, не болела она ничем серьезным, может быть только простудой в детстве. В том детстве, где был еще жив отец. «С тетушкой болеть было бы рискованно», – невольно улыбнулась она, вспомнив Аллочку, безумно любившую своего мужа, главной своей заботой считавшую его и только его. «Хотя как раз дядя Иосиф, как мне тогда казалось, меня баловал, – призналась себе Августина. – По крайней мере отказа я ни в чем не знала».

Жить без Мари было все равно что проснуться в мире, в котором на небо не всходили ни солнце, ни луна, ни звезды. Я не расставался с ее письмом. Я читал и перечитывал его снова и снова, десятки, сотни раз. Я клал его рядом с собой на подушку каждый раз, когда ложился спать, чтобы чувствовать запах чернил, которыми она писала, но это служило лишь очень слабым утешением. Я не мог повернуть время вспять. Не мог, как ни старался, смириться с окончательностью того, что произошло. Это казалось мне невероятным, невозможным. Это и было невозможно. Как она ушла? Я не мог даже представить себе, как она, сжигаемая стыдом и сожалением, покидает этот мир с грузом, привязанным к ноге, как она погружается в холодную пустоту и мрак, откуда уже не найти выхода. Но самым страшным было, наверное, то одиночество, которое она испытывала за считаные минуты до того, как принять решение. А ведь я искал ее. Я приложил все силы, сделал все, что мог, и даже больше. Я потратил все, что у меня было, и подошел к ней совсем близко, но… не успел. Когда Мари нуждалась во мне больше всего, я не смог быть с ней рядом.

Голову от подушки оторвать не удалось, Августина только и смогла что облизать сухие губы и пошевелить пальцами правой руки. Тут же резкой болью отозвалось запястье. Она скосила глаза и заметила трубочку, которая тянулась к флакону на штативе. Вдруг вспомнив все, что с ней произошло, Августина заплакала от бессилия и страха.

Сознавать это было, наверное, тяжелее всего. Всю жизнь я занимался тем, что спасал потерявшихся, раненых, одиноких, но не сумел спасти того единственного человека, который был мне дороже всего на свете.

– Так-так, спокойненько лежите, девушка. – Женский голос звучал тревожно. – Плакать не нужно, все позади, теперь многое зависит от вашего настроя.

– Где мой сын? Миша?

Остров Форт-Джордж близ берегов Флориды расположен к северу от Джексонвилла. От Атлантического океана его отгораживает и защищает остров Малый Тальбот. Тот, кто хорошо знаком с местным капризным и переменчивым фарватером, пожалуй, сумел бы пройти через пролив, не напоровшись на песчаные отмели и не завязнув на мелководье, но дело это не каждому по плечу. Море вокруг Форт-Джорджа, как правило, спокойнее, но, хотя этот остров и защищен от свирепых восточных ветров, его нельзя назвать затерянным. Все дело в сочетании местных географических особенностей. Протяженный Береговой канал[5] тянется на север от устья реки Сент-Джонс и залива Мейпорт до острова Амелия и бухты Нассау. Пролив Форт-Джордж, таким образом, соединяет Канал с Атлантикой.

– Мальчик в ординаторской, рисует. Такой смышленый пацанчик – быстро сообразил взрослых позвать на помощь! Он, правда, все время повторяет про какого-то мужчину… У вас красная щека, гематома – вас ударили?

Все это означает, что добраться до пролива проще всего либо со стороны Берегового канала, либо со стороны океана. Благодаря такому положению он стал со временем играть важную роль в формировании водно-моторной культуры Северной Флориды, где проживает немало весьма состоятельных людей, любящих проводить свой досуг на островах Амелия, Сент-Симмонз и Си. Во время прилива пролив Форт-Джордж выглядит как самая обычная полноводная река. Куда ни поглядишь – со всех сторон тебя окружает одна вода, которая выглядит достаточно глубокой. На деле же в считаных дюймах под поверхностью залегают многочисленные песчаные отмели. С отливом они обнажаются, подобно всплывающей из глубин океана Атлантиде, превращаясь в огромную игровую площадку размером с двадцать или даже тридцать футбольных полей. В погожие выходные – а во Флориде погода стоит хорошая почти круглый год, – на отмелях можно видеть сотни моторных лодок, катеров и яхт, которые вытащены на песок или стоят на якорях, образуя длинные гирлянды. Здесь и крошечные двенадцатифутовые плоскодонки-«гино», и шестнадцатифутовые «Монтауки», и двадцатичетырехфутовые «Бостонские китобои» с центральной консолью, и тридцати-сорокафутовые скоростные катера со строенными или даже счетверенными подвесными моторами на корме. На более глубоких местах покачиваются шестидесяти- и семидесятипятифутовые океанские яхты, пассажиры которых добираются до отмелей на специальных посыльных суденышках.

– Я хотела бы уйти домой, если нет ничего серьезного, – не ответила на вопрос медсестры Августина.

В выходные на отмелях царит настоящий калейдоскоп красок и оглушительная какофония звуков. Капитаны судов привлекают внимание к своей собственности тремя разными путями. Во-первых, это цвет и конструкция самих лодок. Во-вторых, это количество тел в бикини на борту и в-третьих – музыка, несущаяся из громкоговорителей и колонок. В воде между отмелями торчат бесчисленные охладители со сверкающими на солнце бутылками и банками, стоят пляжные кресла, плавают на матрасах и кругах дети, распугивают мальков собаки. Кто-то забрасывает сети-закидушки, кто-то гоняет на гидроциклах, поднимая волну, которая размывает выстроенные из влажного песка замки и уносит в океан пляжные шляпы всех цветов и фасонов. Старики запускают воздушных змеев, чадят грили для барбекю и электрические генераторы. С раннего утра и до позднего вечера песчаные отмели пролива Форт-Джордж представляют собой оживленный, густонаселенный город, который поднимается из воды с отливом и снова исчезает, когда вода начинает прибывать.

– Об этом нужно говорить с доктором Ледневым. Павел Андреевич зайдет к вам позже.

Мой остров относится к группе небольших островков, которые окружают Форт-Джордж. К западу от него пролегает глубоководный Береговой канал, с востока и с юга его омывают воды неглубокого залива. Таким образом, мой остров тоже со всех сторон окружен водой, однако, в отличие от Форт-Джорджа, который соединяют с континентом несколько мостов, попасть ко мне можно только на лодке. Кроме того, на большом острове стоят дома, церкви, клубы, гостиницы и одна старая усадьба, там толпами бродят местные жители и бесчисленные туристы. Я же живу на своем острове совершенно один.

– Павел Леднев…

И меня это совершенно устраивает.

– Вы знаете его? – В голосе женщины прозвучало любопытство.

– Да, немного, – тихо ответила Августина и прикрыла веки: болтливая тетка не вызывала желания откровенничать.

В один из дней я сидел на кухне и потягивал горячий кофе, изо всех сил стараясь не смотреть на две урны на столе. Чтобы чем-то занять руки, я разобрал и вычистил старый «зиг» Дэвида. Потом снова разобрал и снова вычистил. И еще раз. Мне нравилось, как лежит в руке его потертая рукоятка, нравился матовый блеск только что смазанной стали. Пистолет напоминал мне о моем друге, о всех тех случаях, когда он выхватывал его из кобуры или убирал обратно. Я пытался припомнить, как звучали голоса Дэвида и Мари, воображал себе их лица, но голоса звучали глухо, а лица рисовались смазанными и зыбкими; как я ни старался, мне не удавалось представить их во всех деталях. И это было особенно печально, ибо с каждым прошедшим днем моя тоска по ним становилась глубже, и я то и дело ловил себя на том, что бормочу те бесчисленные слова, которые я так и не успел им сказать.

Павел Леднев был когда-то ее одноклассником, она действительно помнила его плохо – внешне неказистый, со слабо развитой мускулатурой, жидкой порослью над верхней губой, он выделялся лишь умом и упрямством. Авторитетом среди парней не пользовался, но и гнобить себя не позволял. Девчонки же лишь косо посматривали в его сторону, когда он четко и аргументированно доказывал свою правоту учителям. Спорить Паша любил, отстаивая свою точку зрения до победного, иногда прекращая дискуссию на уроке в один день, но продолжая на следующий. Почему-то учителя в спор с ним ввязывались охотно и как с равным. Да и «баттлы» эти забавляли всех, некоторых даже радовали – гарантированно в тот день опроса по теме не было, лишних неудов в журнале тоже. Августина же, погруженная в свои мысли, за диалогом спорщиков не следила.

Да, Дэвид ушел неожиданно, и, хотя я всегда знал, что, учитывая его и мой образ жизни, это может случиться в любой день и в любой час, я оказался совершенно не готов попрощаться с ним навсегда. Вероятно, дело было в том, что он всегда был рядом; большой, как сама жизнь, Дэвид заполнял мое сердце и ум целиком, без остатка, и теперь, когда его не стало, я снова и снова вспоминал подробности того последнего дня, гадая, что можно было изменить. «Мы сумеем осмотреть бо́льшую площадь, если ты возьмешь на себя побережье, а я приму мористее», – сказал он мне. Я знал, что нам не следует разделяться. Я знал, что когда (и если) Дэвид обнаружит яхту Виктора, дожидаться меня он не станет. Да, он был уже не молод и не так быстр, как когда-то, но это не помешает ему без промедления броситься на штурм. С изрыгающим огонь и свинец «зигом» в руках он взберется на палубу и учинит на яхте настоящий разгром. Словно бык в посудной лавке, он будет стрелять и крушить, пока не добьется своего. В этом отношении Дэвид всегда был упрям. Не сомневаюсь, что еще в тот момент, когда он только взялся за штормтрап, чтобы подняться на яхту, он уже знал, что не вернется назад, но это его не остановило. Никогда не останавливало.

Именно поэтому те, кого он спасал, верили в него. Именно поэтому многие и многие его любили.

«Блаженная» – называли ее отец, тетушка, одноклассница Лика и соседка Лилия Модестовна Ульянова, близкая подруга отца, драматическая актриса местного театра. Именно последняя настояла на том, чтобы отец отвел ее к детскому психологу. Августина послушно отбыла в кабинете доктора положенные на ее излечение часы. Чуда не случилось, она осталась прежней.

Дэвид очень любил рассказывать. Должно быть, это был его способ справляться с воспоминаниями. Истории так и сыпались из него одна за другой, и каждая содержала некий намек на следующую. Была ее началом. Завязкой. Правда, для того чтобы Дэвид начал рассказывать, нужно было сначала изобрести что-то, что заставило бы его хоть немного посидеть на одном месте, но я знал секрет. Стоило налить ему бокал хорошего старого вина, и ворота его красноречия тотчас распахивались во всю ширь, а мне оставалось только сидеть, слушать, плакать и смеяться. И мне, и всем остальным, кто оказывался в этот момент поблизости.

Но сейчас я мог только склоняться над оранжевым контейнером и оплакивать своего друга. В молчании. В тишине. Я понимал, что мне необходимо взять себя в руки и двигаться дальше, но я не мог. Я застрял. Моя потеря была тяжела, ведь я потерял не только Дэвида, но и Мари… Какие бы усилия я ни прилагал, как бы долго ни сидел, тупо глядя в стол, мне никак не удавалось постичь тот факт, что все, что я о них знал, все, что пережил вместе с ними, находится теперь в этих двух контейнерах, стоящих на расстоянии вытянутой руки от меня. Стоило мне выйти из кухни и вернуться, и я уже удивлялся, что они никуда не делись, не исчезли, даже не двинулись с места. Пурпурное и оранжевое по-прежнему глядели на меня со стола.

Августина ни на кого не обижалась, тем более никаких гонений из-за частого своего загадочного состояния не испытывала ни со стороны взрослых, ни со стороны ровесников. Лика, правда, иногда злилась всерьез, если Августина в середине ее рассказа отключалась и, глядя куда-то поверх ее головы, замирала в неподвижности. Щелкнув пару раз пальцами у нее перед носом, так и не добившись внимания, Лика, покрутив пальцем у виска и произнеся привычное «блаженная», обиженно замолкала. Августина, наблюдая за ее пассами, улыбалась успокаивающе, но думала в тот момент о своем. Она знала, что мягкий характер подруги не даст той долго злиться, Лика отходчива и добра. А то, о чем она, Августина, думает, много важнее ее болтовни.

Иногда мне казалось, что я сплю и вижу дурной сон, но и проснуться мне никак не удавалось.