– Это прекрасно! Как процесс, движется? У тебя есть все необходимое?

В коттедже, куда ни кинь, всюду вещи для новорожденных: кухонный стол не видно под грудой детских распашонок и мягких, как паутинка, муслиновых пеленок. Эмили подарила ей колыбель и автокресло: ее племянница отдала эти вещи для Кейт.

– Думаю, да. Кроме коляски.

Кейт вздыхает. Она прошерстила весь интернет, но даже самые простые модели стоили за сотню фунтов. И подержанную она тоже не смогла найти поблизости: даже племянница Эмили не смогла помочь – она продала свою несколько лет назад.

Возможно, придется купить слинг и подвешивать малышку спереди. Может быть, Кейт даже сошьет его. По крайней мере, тогда она хотя бы сможет брать малышку с собой на прогулки. Показать ей ручей, который сейчас покрылся блестящей коркой льда. Укутанные снегом деревья.

– Знаешь, я тут подумала, – говорит мама. – Может быть, я могла бы тебе ее купить. В качестве раннего рождественского подарка.

– Мам. Ты не должна этого делать. Ты и так столько потратила на перелеты…

Мама приедет к ней через две недели, чтобы быть рядом во время родов. Они увидятся впервые за много лет.

– Но я хочу. Пожалуйста, не отговаривай.

– Я не хочу доставлять тебе столько хлопот.

– Ну, может быть, я просто переведу тебе деньги? А ты сама выберешь?

– Ты уверена?

– Определенно.

– Спасибо, мам.

– Я люблю тебя, Кейт.

Кейт смаргивает набежавшие слезы. Когда они говорили это друг другу в последний раз? Наверное, когда Кейт была еще подростком. И это была вина Кейт: она ни разу не ответила матери. Ей было невыносимо слышать эту фразу – слова о любви, которую она не заслужила. Но сейчас эти слова тут как тут, и губы сами собой произносят:

– Я тоже люблю тебя, мам.



Она останавливается на зеленой коляске с сегментированным капюшоном, напоминающим гусеницу. Она улыбается, представляя свою дочь внутри такой коляски. Часть Кейт хочет, чтобы малышка осталась в ее животе подольше – в тепле и безопасности. Так у них все общее, даже бегущая по венам кровь. Но все же Кейт уже ждет не дождется, когда сможет взять ее на руки, вдохнуть ее запах, погладить крошечные пальчики.

Положив руку на живот, она заказывает коляску. Вводит адрес, номер своей новой дебетовой карты. Электронный адрес для получения квитанции.

Покупка завершена, и Кейт улыбается. Свистит чайник, и она медленно идет снимать его с плиты, сгибаясь под тяжестью живота.

Потягивая чай, она смотрит в окно, наблюдая за воронами на платане. За их темными плавными движениями на фоне белого снега.

Кружка выскальзывает у нее из рук и разбивается об пол.

Электронный адрес.

Она вбила старый электронный адрес. Тот, что привязан к «Айфону».

Ее «Айфон» остался у Саймона. Он увидит квитанцию.

Она тычет в экран «Моторолы», кровь пульсирует в венах. Трясущимися пальцами она открывает новый браузер, затем почту.

Пожалуйста, Господи, нет.

Страница не загружается. Она снова и снова перезагружает ее.

Наконец она загружается. На адрес уже пришло подтверждение покупки, и там ее адрес, ее новый номер, все. Даже изображение улыбающегося малыша.

Она удаляет его. Замирает на мгновение, по спине бежит холодок.

Если он видел его… тогда он знает о ребенке.

И он знает, где она.

Наклонившись над раковиной, она ополаскивает лицо водой. Шок от ледяной воды приводит ее в чувство.

Как долго это письмо пролежало во входящих – три минуты? Сейчас вторник, два часа. Разгар рабочего дня. Он вряд ли увидел письмо. Она спохватилась вовремя.

Все в порядке. Он не знает, где она.

Кейт смотрит вниз.

– Не переживай, – говорит она своему животу. – Я не подпущу его к тебе.

Снаружи все то же тревожащее затишье, что и вчера вечером. Кейт не нравятся темные, слишком низкие тучи. В них есть что-то зловещее.

Пока Кейт, закутанная в несколько слоев одежды, втискивается в машину, она успевает вспотеть. Сиденье отодвинуто в самое дальнее положение, и она еле дотягивается до руля.

Сердце бешено стучит, когда она сворачивает на шоссе А66, проезжая мимо заснеженных полей. Вдали сверкают серебряные вершины гор.

Она глубоко дышит, пытаясь успокоиться. Она в безопасности. Ребенок в безопасности.

Прямо сейчас ей нужно сосредоточиться на дороге.

Она едет в дом престарелых в Бексайде – навестить Фредерика. На самом деле она сама не знает, чего ждет от этой встречи: когда она в последний раз видела его несколько месяцев назад в Ортон-холле, он уже был практически не в себе. При воспоминании об этом ее гложет чувство вины. Ей следовало рассказать об этом кому-нибудь: о мертвых насекомых повсюду, о животном запахе в комнате, в которой он жил… и о самом Фредерике. Она вздрагивает, вспоминая его глаза. Пустоту в них. Но все же. Она не может заставить себя пожалеть его.

Снова всплывают слова Вайолет.

Воспоминания об этом отравляют меня.

Кейт представляет, как он забаррикадировался в этом плесневеющем кабинете, а снаружи все кишит насекомыми, они носятся по коридорам поместья, как одна огромная сверкающая змея.

И та непонятная фраза, которую он произнес перед тем, как она ушла.

Она наконец освободила меня.

В газетной статье говорилось о тысячах и тысячах насекомых. Естественная среда обитания этих насекомых-вблизи воды, они редко оккупируют помещения. Так что это нашествие не было естественным явлением.

Ты отравил мою жизнь, я отравлю твою.

Кейт догадывается, что случилось. Но ей нужно знать наверняка.



Дом престарелых «Плющ у ворот» не совсем соответствует своему названию. Внушительные железные ворота лишены всякой зелени. И здания, даже издалека, выглядят казенно: серый камень, узкие окна.

– «Плющ у ворот», – неприветливо доносится из домофона на входе.

– Здравствуйте, – говорит Кейт. – Я… я приехала навестить родственника, Фредерика Эйрса.

– Тогда вам лучше поторопиться, – говорит голос с ноткой раздражения. – Часы посещений подходят к концу.

Ее направили в общую комнату, или, согласно табличке на двери, «комнату Скафелл»[12]. Комната оформлена в невзрачных персиковых тонах, и только пейзажи гор на стенах хоть как-то оправдывают название. Желудок Кейт сводит от комбинации запахов прогорклого масла и хлорки, к которым примешивается слабый запах мочи. Фредерик сидит в углу, в инвалидном кресле, вдали от остальных обитателей. Подойдя к нему, она понимает, что он спит: голова запрокинулась, под полупрозрачными веками подрагивают глазные яблоки.

Мелькает мысль, что, может, ей лучше просто уйти и вернуться в другой раз. Но она понимает, что другого раза может и не случиться: ребенок будет здесь уже скоро – он на пути в этот мир, тогда как Фредерик уходит из него.

Возможно, это последний шанс получить хоть какой-то ответ.

Она опускается на стул рядом с его креслом и наклоняется к нему.

– Здравствуйте, – говорит она негромко. – Фредерик?

Он медленно открывает глаза. Сперва взгляд затуманен, расфокусирован, но затем его глаза наполняются ужасом. Она трогает лацкан своего жакета, тут же вспоминая, как он отреагировал на ее брошь в прошлый раз, – но сейчас пчелка лежит в кармане. И тут до Кейт доходит. Он смотрит на ее ожерелье. На ожерелье тети Вайолет.

Фредерик отшатывается от ее стула и кричит так, что сердце Кейт замирает.

– Убирайся! – визжит он, брызгая слюной. – Тебя не должно здесь быть!

К ним бежит санитар – молодой, с яркой россыпью прыщей на щеках, персиковая униформа болтается на его тощей фигуре.

– Ну же, ну же, Фредди, старина, – говорит он. – Давай-ка вернемся к тебе в комнату.

Он вывозит инвалидное кресло в коридор, на ходу оглядываясь на Кейт.

– Что вы сделали, что он так расстроился? – бросает он ей через плечо.

– Я… ничего, – отвечает она, до сих пор ошеломленная вспышкой Фредерика.

– Постойте-ка, вы та женщина, о которой он все время говорит? Валери или что-то похожее?

– Вайолет?

– Да, точно. Послушайте, я не знаю, что между вами произошло, но с тех пор, как он здесь, он все время говорит о вас. Вы что, его внучка?

– Нет, я…

– Так вы даже не родственница. Честно говоря, мисс, думаю, вам лучше уйти. Сегодня суббота. Часы приема все равно заканчиваются в четыре.

Санитар увозит коляску, и Кейт слышит, как он успокаивает Фредерика.

– Все в порядке, старина. Ты просто немного испугался.

– Но это была она, – Кейт слышит его глубокий судорожный вздох. – Это она послала их. Она послала насекомых.

Когда Кейт выезжает из «Плюща у ворот», начинается снегопад.

Она так рассеянна, что у нее дважды глохнет мотор. К счастью, в долине почти нет машин. Оба раза, прежде чем ей удается снова завести двигатель, ее пробирает паника, и по мере того, как она поднимается от живота, через сердце к горлу, она все нарастает.

Он думает, что нашествие насекомых вызвала Вайолет.

Она вспоминает кое-что еще из того, что он сказал, когда она была в Ортон-холле. Что насекомые умерли в августе.

Как и Вайолет.



Снегопад становится сильнее: он уже такой плотный, что дорогу едва видно. Радио прерывается от помех, и Кейт прибавляет звук, чтобы услышать прогноз погоды. «Сильный снегопад… – говорит диктор. – Движение нарушено…» Сигнал пропадает.

Внутри бурлит паника. Ей не следовало выезжать из дома. Вдруг она подвергает ребенка опасности?

Она проезжает мимо леса, деревья припорошены инеем. Лес. Тот, где ей было настолько не по себе, перед этим жутким визитом в Ортон-холл. В груди бурлит страх, руль внезапно стал скользким. Она вспоминает чувство клаустрофобии от плотной стены деревьев, за которой почти не было видно света.

Кейт заставляет себя смотреть прямо вперед, на отражающую свет фар линию дороги, которая изгибается прочь от леса, исчезая в белесой дымке. Ветер ревет. Нужно включить противотуманные фары, но она с ужасом понимает, что забыла как. Пальцы скользят по рулю, затем по приборной панели, и она ненадолго отрывает взгляд от дороги. Вот. Кнопка нашлась. Она поднимает глаза обратно; яркие лучи выхватывают останки животного, разбросанные по дороге – матовый окровавленный мех, бледные конечности. Невероятно яркая кровь на фоне снега.

Кейт кричит. Теряет управление. Машина несется вперед, деревья скребут крышу, бьют лобовое стекло – шум оглушителен.

Все становится белым.



Сердце колотится в груди. Не сразу Кейт понимает, что съехала с дороги в лес, что переднее сиденье усыпано льдом вперемешку с осколками лобового стекла.

Ветер воет в зазубринах, оставшихся от лобового стекла. Кейт всю трясет. Ей так холодно.

О боже. Ребенок.

Она кладет руки на живот, мысленно умоляя свое дитя подать хоть какие-то признаки жизни.

Пожалуйста. Пошевелись. Дай знать, что ты в порядке.

Но ребенок не двигается.

Ей нужна помощь. Морщась от резкой боли в плече, она изворачивается, чтобы достать телефон с пассажирского сиденья. Пожалуйста, Господи, только бы он не сломался.

Когда она видит, что экран цел, ее охватывает облегчение. Облегчение сменяется ужасом, когда, разблокировав экран, она видит единственную полоску связи, которая мерцает пару секунд, а затем исчезает.

Вот дерьмо.

По дороге до коттеджа, должно быть, не меньше пяти миль: шоссе петляет между холмов длинными ленивыми петлями, прилично добавляя расстояние. Напрямую, через холмы, намного короче. Должно быть, не больше двух миль.

В эти часы, когда свет постепенно уходит с неба, лес кажется таким темным и густым, будто машину проглотило какое-то чудовище и теперь она застряла у него где-то между ребер. Она представляет темный позвоночник деревьев, тянущийся по земле.

Можно подождать на обочине – вдруг кто-нибудь проедет мимо. Но она вспоминает, как пусто на этой дороге: за весь обратный путь из «Плюща у ворот» ей не встретилось ни одной другой машины. И вряд ли кто-то отправится куда-то в такую метель. Она может прождать до утра. Со сломанным лобовым в машине уже ужасно холодно. Кажется, бывает, что в таких ситуациях люди замерзают насмерть?

У нее нет выбора. Если она хочет попасть домой до наступления ночи, придется идти пешком.

Она толкает дверь, задевая ветки, и задыхается от охватившего ее холода.

Она идет обратно к дороге, спотыкаясь об обледеневшие корни и застывшую грязь, на лицо сыплются снежинки. Асфальт запорошен белым. Вот и сплющенный труп того животного – теперь она видит, что это заяц. Если она не хочет рискнуть повторить его судьбу, ей придется пойти другим путем.

Кейт снова поворачивается к лесу, к шелестящим на ветру листьям.

Есть только один путь домой.

37

Альта



Прошло пять дней, и я забрала настой с чердака и процедила его. Когда я перелила настой в стеклянный сосуд, оказалось, что он чистого янтарного цвета, как воды моего ручья.

Грейс пришла еще два дня спустя, как и говорила. Я помню, что это была ясная ночь, в небе ярко светила луна. На этот раз Грейс плотно обмотала платком шею и подбородок, и только глаза сверкали из-под чепца.

Она не стала входить.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросила я, потому что она выглядела очень странно с наполовину закрытым, как у разбойника, лицом.

– Да, – ее голос заглушался платком. – Ты сделала средство?

– Будет больно, – сказала я, отдавая ей склянку. – Будут спазмы, пойдет кровь. А с кровью выйдет зародыш. Ты скажешь Джону, что это выкидыш?

– Я сожгу останки. Джон не должен узнать, – сказала она. – Как быстро это действует?

– Думаю, в течение нескольких часов, – сказала я. – Но я не уверена.

– Спасибо. Я приму его завтра вечером, когда он будет в пивной. Сегодня он спит беспокойно, мне нужно поскорее вернуться.

Она повернулась, чтобы уйти.

– Ты… Ты дашь мне знать, что с тобой все в порядке? – спросила я. – Что это сработало?

– Я попытаюсь прийти через пару ночей, чтобы сообщить тебе.

Она быстро ушла, аккуратно открыв калитку, чтобы она не скрипнула, хотя никого не было на несколько миль вокруг.

Следующие дни и ночи я провела в полной растерянности. По вечерам я вздрагивала от малейших звуков, а потом лежала без сна, пока ночное небо не сменялось рассветом.

В среду пришла жена пекаря, Мэри Динсдейл: она порезала руку.

– Ты слышала последние новости? – спросила она, пока я смазывала ее рану медом.

У меня дрогнуло сердце. Я думала, что она расскажет мне, что Грейс умерла, но дело было просто в том, что овдовевший Мерривезер помолвлен и собирается жениться.

Следующей ночью ко мне постучались.

Это была Грейс. На этот раз ее лицо было открыто – она даже не надела чепец, и когда я подняла свечу, я вздрогнула. Кожа вокруг правого глаза опухла и воспалилась, нижняя губа была разбита. На подбородке осталось пятно крови, на воротнике – яркие брызги. На шее виднелись желтые пятна.

Я пропустила ее в дом, и она медленно опустилась за стол. Я поставила котелок с водой на огонь и принесла чистые тряпочки, чтобы промыть рану на губе и снять отек с глаза. Когда вода согрелась, я добавила в котелок молотую гвоздику и шалфей, чтобы сделать припарку. Когда все было готово, я опустилась рядом с Грейс на колени и как можно осторожнее приложила примочки к ранам.

– Грейс. Что случилось? – спросила я тихо.

– Я выпила средство вчера вечером, – сказала она, глядя в пол. – Сразу после того, как он отправился в пивную. Когда он уходит пить, он иногда возвращается рано и засыпает на кухне у огня. А иногда он остается в трактире сильно дольше, и когда приходит домой, он… не контролирует себя.

Было бы лучше, если бы он пришел домой пораньше и проспал бы до утра. Я бы была в спальне, а когда все закончилось, просто сожгла бы сорочку. У меня есть еще две, так что он может и не заметил бы. Главное было не испачкать кровью простыни.

Но он не возвращался. Совсем допоздна. Боль пришла почти сразу, и было гораздо больнее, чем я представляла. Ты должна была меня предупредить. Мне казалось, что ребенок цепляется внутри меня, словно борется с действием питья… столько боли из-за такого маленького комочка. Когда он вышел, там не было ничего похожего на ребенка или вообще на что-нибудь живое. Это был просто комок плоти, похожий на то, что продается в мясной лавке. – Грейс заплакала. – Я как раз собиралась бросить его в огонь, когда он вернулся. Я надеялась, что он слишком пьян, чтобы понять, на что он смотрит. Но нет. Я сказала ему, что потеряла ребенка – склянку я спрятала, – и он разозлился. Как я и думала. Он ударил меня, как видишь. Хотя, если сравнивать с предыдущими разами, он был почти милосерден.

Она снова рассмеялась сухим, каркающим смехом, хотя ее глаза были полны слез.

– Грейс, – сказала я. – Ты хочешь сказать, что он… он поступал с тобой еще грубее, чем сейчас?

– О, да, – сказала она. – После того, как я рожала – дважды, – но это были синие трупы вместо хорошенького резвого сыночка.

Я не могла вымолвить ни слова. Она подняла взгляд и увидела шок на моем лице.

– Когда я была беременна второй раз, я постаралась, чтобы никто этого не заметил, – сказала она. – Я потуже затягивала корсет, а когда живот вырос, старалась, чтобы меня не видел никто посторонний. На случай, если я снова рожу мертвого ребенка. Затем – после – доктор Смитсон поклялся, что никому не расскажет. Джон не хотел, чтобы кто-нибудь знал, что у его жены ядовитое чрево.

– Мне так жаль, Грейс. Как бы я хотела, чтобы ты пришла ко мне. Возможно, я смогла бы помочь.

Она снова засмеялась.

– Здесь ничем не поможешь, – сказала она. – Доктор Смитсон сказал, что не может найти причину. Но как по мне, Господь не допустит, чтобы живой ребенок появился на свет в результате такого отвратительного дела.

Она отвернулась к огню.

– Поэтому я пришла к тебе, – сказала она. – Я подумала, что если это случится снова, что если и этот ребенок родится мертвым, он может убить меня.

Я не знала, что сказать. Пока она смотрела на огонь, я смотрела на нее. Теперь, когда на ней не было чепца, я заметила, что ее огненные, как маки, волосы – какими они были в нашем детстве – потемнели до каштанового.

– Мне жаль ребенка, – тихо сказала Грейс. – Он был невинен. Я старалась не допустить укрепления семени. Всякий раз, после того, как он… после того, как он был во мне, я ждала, пока он уснет, а потом вымывала его семя прочь. Но этого оказалось недостаточно.

– Это не твоя вина, – сказала я. Я знала, что эти слова ничего не значат. Но я не знала, как ее утешить. Я никогда не была с мужчиной. Священник в нашей церкви сказал, что физический союз между мужем и женой – дело праведное и святое. Но в том, что описала Грейс, не было ничего святого.

– Я больше не хочу об этом говорить, – сказала она. – Я устала. Можно мне поспать у тебя?

– Конечно, – сказала я и взяла ее руку в свою. От моего прикосновения она вздрогнула, но, словно сдавшись, слабо сжала мою руку в ответ.

Мы свернулись на моем тюфяке клубочком, как котята. Мои черные волосы и ее рыжие пряди перемешались на подушке. По ритму ее дыхания я могла судить, что она засыпает. Я впитывала ее запах – сала и молока, – как будто бы могла удержать его с собой навсегда.

Я вспомнила солнечный день из далекого детства. Мы тогда были совсем маленькими, настолько, что нам еще не разрешали далеко отходить от дома одним. Моя мама присматривала за нами, но едва она повернулась спиной, мы выскользнули из сада и пошли вдоль ручья до зеленой лужайки, пестреющей полевыми цветами. Наигравшись, мы свернулись калачиками рядышком, на мягкой траве. И там, под ласковое гудение пчел, вдыхая сладкий аромат пыльцы, мы уснули в объятиях друг дружки.

Я вспомнила синяки на коже моей подруги и по моим щекам покатились слезы.

– Грейс, – прошептала я. – Может быть и другой путь.

Я не знаю, слышала ли она, что я сказала потом, но в темноте я ощутила, как ее рука нашла мою.

Когда я проснулась, ее уже не было.

38

Вайолет



Вайолет проснулась от звука шагов. До рассвета она читала рукопись Альты Вейворд. Свеча догорела до конца, оставив на полу лужицу воска. Она чувствовала, что внутри нее что-то изменилось. Как будто ей рассказали что-то о ней самой, что она всегда знала. Воспоминания одно за другим вставали на свои места, обретая истинную форму. Тот день с пчелами. Пощелкивание хелицер Золотца у ее уха. Ощущения после первого прикосновения к перу Морг.

Ее наследие.

На кухне был Отец – с непроницаемым выражением лица и провизией. Вайолет почувствовала, что впервые в жизни она видит его ясно.

Сокровенная картина свадьбы родителей – их сияющие любовью лица, яркие лепестки цветов в воздухе – развеялась.

Он никогда не любил ее маму. Не по-настоящему.

В глубине души Вайолет всегда это знала. Но позволила себе обмануться тем, что после ее смерти он хранил мамины вещи – перо и платочек.

Но она ошиблась. Это не были нежно хранимые безутешным мужем напоминания о любимой жене. Это были трофеи. Как бивень слона, как голова горного козла… даже как чучело павлина Перси.

Ее мама была немногим лучше лисицы, которую выбросили после охоты, израненную и окровавленную.

Она вспомнила выражение отцовского лица после того случая с пчелами, когда он рассек тростью ее ладонь. Тогда она подумала, что это ярость. Но теперь она поняла. Это был страх. Он уже знал, что она дочь своей матери, и знал, на что она способна. Вот почему он спрятал ее, запретил, чтобы при ней упоминали Элизабет или Элинор. О том, кем она была на самом деле.

А кем был на самом деле он сам?

Он был убийцей.

Вайолет наблюдала, как он расставляет новые консервные банки. Было жарко, и на лбу у него выступили капельки пота. Кровяной сосуд на щеке лопнул, превратившись в красную паутинку. Он заговорил, и Вайолет увидела, как дрогнули его щеки.

– Фредерик прислал телеграмму, – сказал он. – Он согласен жениться на тебе. Ему дали неделю отпуска в сентябре. Мы устроим свадебный завтрак в Ортоне. Потом ты сможешь на какое-то время остаться. О помолвке будет объявлено в «Таймс» на следующей неделе.

Вайолет промолчала. Ее тошнило от одного его вида. Он был ее единственным живым родителем, но она была бы счастлива больше никогда не видеть его до конца своей жизни.

К счастью, сообщив новости, Отец не стал задерживаться. Он ушел, не попрощавшись. Она закрыла глаза, с облегчением услышав, как поворачивается ключ в замке.

Теперь можно подумать.

Она представила жизнь с Фредериком. Тут же вернулись воспоминания о том, что случилось в лесу, – сорванный цветок примулы, жуткая боль.

Надеюсь, ты получила удовольствие.

Она не выйдет – не может выйти – за него замуж. Возможно, ей и не придется, подумала она с отчаянием. Возможно, он погибнет на войне. Но у Вайолет было ужасное предчувствие, что он точно выживет, как таракан, прижавшийся к подножию скалы. А между тем его споры продолжат расти в ней. Мысль о том, что его плоть переплетается с ее, вызывала у нее тошноту. А затем, когда это – ребенок, хотя она отказывалась думать об этом в таких терминах, – выберется из нее в мир, Фредерик придет и заберет их обоих.

Что тогда с ней будет? Она подумала о своей матери, которая вышла замуж за человека, восхвалявшего ее черные глаза и ярко-алые губы. И оказалась в одиночестве в запертой комнате, где выцарапала свое имя на стене, чтобы осталось хоть какое-то свидетельство того, что она существовала, а потом умерла жуткой, мучительной смертью.

Вайолет не могла допустить, чтобы с ней случилось то же самое.

Конечно, единственная причина, по которой Фредерик женится на ней, – ребенок. Это его обязательство и интерес, веревка, связывающая их друг с другом. Петля, стреножившая ее изнутри.

Теперь Вайолет все было ясно. Она должна разрезать веревку.

Рукопись. Вызов регул. Регулы. То самое странное слово, которое использовал доктор Рэдклифф для ее ежемесячного кровотечения.

Сад от жары словно мерцал. Она пробиралась сквозь заросли дремлика, цветы которого оставляли пунцовые пятна на ее платье. Воздух гудел от насекомых, солнце сверкнуло на крыльях стрекозки-красотки. Вайолет улыбнулась, вспомнив слова из маминого письма.

Стены выкрашены желтым, как цветки пижмы.

Она словно взяла Вайолет за руку, из могилы, чтобы указать ей путь.

Вайолет нашла нужное растение под платаном: оно пестрело желтыми цветочками – соцветия крошечных почек, собранных вместе, как кладка яиц у жуков.

Средство сработало для Грейс. Значит, сработает и для нее.

39

Кейт



Кейт накидывает капюшон на голову и заходит в лес. Здесь ветер тише: деревья обступают стеной, защищая от стихии.

Но она все еще дрожит, видит белые облачка своего учащенного страхом дыхания.

Тишина нервирует ее. Она слышит только метель. Внезапно ей страстно хочется увидеть сову или малиновку – да хотя бы трепыханье мотылька. Что-нибудь кроме этого белого замершего мира.

Вокруг вьются снежинки, плюхаясь ледяными кляксами на незащищенную кожу. Кейт жалеет, что у нее нет перчаток. Чтобы защитить руки, она натягивает на них рукава джемпера, а нос и рот оборачивает шарфом. Глаза слезятся от холода.

Подошва одного из ее ботинок треснута – это старые ботинки тети Вайолет, она все собиралась их починить, а теперь снег забивается внутрь, и нога промокает.

Она пробирается по лесу, стараясь не думать о ребенке, о том, что внутри живота – тишина. Ей нужно добраться до деревни. Ей нужна помощь.

Спустя некоторое время все деревья становятся похожими друг на друга, ветки дрожат, будто губы, подведенные снегом. Она уже не уверена, что идет в нужном направлении. Лесенка розовой плесени на том стволе выглядит ужасно знакомой, и ее охватывает страх, что она здесь уже проходила.

Неужели она ходит по кругу? Ужасные образы пролетают у нее перед глазами: ее скорчившееся на земле тело, едва различимое под снежным покрывалом. Застывший внутри нее ребенок, крошечные косточки, затвердевшие в ее утробе. Она спотыкается о корень и вскрикивает, ее голос поглощает ветер.

Что-то отзывается на крик.

Поначалу ей кажется, что она спит наяву, как путник в пустыне, который обманывается миражом.

Но затем звук повторяется. Ей откликается птица.

На самом деле.

Она поднимает взгляд и, тяжело дыша, всматривается в кроны деревьев. Что-то блестит. Влажный глаз. Иссиня-черные перья в белую крапинку.

Ворона.

Мелькнувшая было паника тут же сходит на нет.

Потому что по ту сторону страха есть кое-что еще, и оно ближе, чем когда-либо. То самое странное тепло, которое она почувствовала в саду тети Вайолет, когда из земли к ней поползли насекомые. Оно пробивается сквозь панику как сквозь стену, чтобы найти этот свет, эту искру внутри себя.

Оно разливается по ее венам, гудит в крови. Ее нервы – в ушных каналах, в подушечках пальцев, даже на поверхности языка – пульсируют и сияют.

Знание приходит из самых глубин, где давным-давно она его спрятала от самой себя и похоронила.

Если она хочет выжить, нужно держаться вороны.

Через некоторое время она видит впереди серую пелену и чувствует ветер в лицо. Лес похож на туннель, думает она. Туннель из деревьев. И она подходит к его концу.

Впереди мелькает просвет. А за ним она видит очертание холма, похожего на припорошенный снегом меховой загривок огромного животного. Оно припало к земле и выжидает.

У нее получилось. Она нашла выход из леса.



На холме Кейт настолько открыта стихиям, что сейчас предпочла бы душащую тесноту леса. Оглушающий ветер хлещет ее по лицу. Губы и нос горят от холода.

Ворона все еще там. Выписывает над ней иссиня-черные петли. За ревом ветра в ушах Кейт едва слышит ее карканье.

На гребне холма она видит, как внизу мерцает оранжевым деревня. Идти под горку легче: теперь склон укрывает ее от ветра. Руки и лицо у нее саднят, на пятке пульсирует мозоль. Но снег мягко ложится на лицо. И она почти дошла до коттеджа. Она почти дома.

Она смотрит вверх. Тучи разошлись, обнажив вечернее небо в россыпи ярких звезд. Она провожает взглядом ворону и больше не чувствует страха – вместо этого она поражена красотой ее полета, серебристым отблеском на ее крыльях.

Она боялась ворон с того дня, как погиб отец. С тех пор, как увидела взмахи черных бархатных крыльев в летнем небе.

С того дня, как она стала чудовищем.

Но она не чудовище и никогда им не была. Она была всего лишь девятилетним ребенком, и в ее сердце не было ничего, кроме любви и любопытства. К стаям птиц в небе, к розовым кольцам дождевых червей на земле, к пчелам, гудящим целое лето. Она тянется к карману, нащупывая пчелку, и у нее сдавливает горло. Она вынимает брошь, поднимает ее к ночному небу, и та светится, будто еще одна звездочка. Почти как до аварии.

Она вспоминает силу, с которой Отец вытолкнул ее из-под колес. Его последнее прикосновение. Он умер за нее, точно так же, как и она готова умереть ради своего ребенка. Жгучие слезы льются из глаз. Она сама не знает, по ком плачет – то ли по той маленькой девочке, у которой на глазах умер папа, то ли по той женщине, что двадцать лет винила себя в его смерти.

– Он умер не из-за меня, – говорит она вслух, впервые признавая эту истину. – Это был несчастный случай.

Сделав последний круг, ворона исчезает вдалеке; до Кейт доносится прощальное «кар».



– Малышка в порядке, – говорит доктор Коллинз и искренне, от души улыбается. Она приложила стетоскоп к животу Кейт и внимательно слушает.

– Вы уверены? – спрашивает Кейт. За все это время – с момента аварии и до того, как Кейт, шатаясь и дрожа от холода, вошла в кабинет врача – она не почувствовала шевелений. Ужасная картина снова встает перед глазами – ее замерзшая в утробе девочка, крошечные пальчики, сжатые в кулачки.

– Вот, послушайте, – говорит доктор, передавая ей стетоскоп.

И она слышит, как бьется сердце ее малышки. Ее охватывает облегчение, слезы щиплют глаза.

– Как я и говорила, – улыбается доктор Коллинз, – боевая девочка.



– Ты уверена, что справишься до приезда мамы? – Эмили уже собралась уходить, но медлит. Ее муж, Майк, уже сигналит из машины.

Сегодня ослепительный день; заснеженные изгороди сверкают на солнце. Кейт наблюдает, как свиристель выискивает ягодки рябины, как дрожит ее хохолок. К ней присоединяется ее пара, и они принимаются выводить трели. В небе выписывают пируэты скворцы.

– Так точно. Спасибо вам огромное за все.

Эмили забила холодильник всякой всячиной, которая только может понадобиться – полуфабрикатами, хлебом и молоком. Она привезла подгузники и надувной матрас для мамы Кейт. Они с мужем даже организовали буксировку ее машины в мастерскую в Бексайде. Кейт не знает, как их благодарить.

– Ну, ладно, просто дай мне знать сразу, как будут новости! Почувствуешь даже намек на схватки – я хочу знать об этом немедленно!

Эмили садится в машину, машет рукой на прощание; в этот момент Кейт больно за свою подругу – она вспоминает, что сказала ей Эмили у костра в Ночь Гая Фокса.

Когда – то у меня был ребенок.

Кейт до сих пор не верится, что для нее – для них – все обошлось без последствий. С самого дня аварии она ждет тревожных признаков: боли в животе, пятен крови на нижнем белье. Но все прекрасно: малышка снова шевелится, крутится и пинается. Вечерами Кейт, не переставая удивляться, наблюдает, как то тут, то там у нее из живота выпирает крошечная ручка или ножка.

Скоро Кейт возьмет своего ребенка на руки – она воспринимает этот факт не иначе как чудо. Интересно, какой у нее будет цвет глаз, когда сменится голубой, как у всех новорожденных? Как она будет пахнуть?

Мама прилетает завтра. В Лондоне она сядет в поезд, а потом арендует машину, чтобы можно было добраться до больницы, когда придет время.

Это последний день, когда она сама по себе. Она бродит по коттеджу, бесцельно прикасаясь к поверхностям, перекладывая вещи с места на место, гадая, что скажет обо всем этом мама. О картинках насекомых, о сколопендре за стеклом. О том, как она обустроила в спальне уголок для малышки: подержанная кроватка, старые шали Вайолет вместо покрывал. Мобиль, сделанный своими руками из листьев и перьев, с блестящей брошью-пчелкой в качестве центрального элемента.

И о самой Кейт – с остриженными волосами, в странных нарядах, которые она подбирает из тетиного гардероба. Сегодня она накинула на плечи ту самую, расшитую бисером тунику: бусины переливаются, напоминая о встрече с тетей Вайолет. Туника помогает ей почувствовать готовность к появлению дочери. Готовность защитить ее любой ценой. Она будет сильной, такой же, как была тетя Вайолет.

«Ты так сильно на нее похожа, – сказала Эмили. – У тебя ее дух».

Кейт трогает букву «В» на свисающем с шеи медальоне. Она думает о насекомых, которые потянулись к ней в саду тети Вайолет. О птицах, слетающихся к коттеджу со времени ее приезда, будто бы поприветствовать ее. Даже сейчас со стороны платана доносится хриплое карканье – вороны сгрудились на заснеженных ветвях, черной массой на белом. Кейт вспоминает, как пробиралась по лесу. Как гудела ее кровь, как ворона привела ее домой.

И еще вспоминает о том, что слышала про Вайолет: про ее бесстрашие, про любовь к насекомым и другим существам. Про нашествие насекомых на Ортон-холл.

И про Альту Вейворд, которую судили за колдовство. Кейт так и не знает о том, что с ней сталось – казнили ли ее, где она похоронена. Но она оставляет у креста под платаном веточки омелы и плюща. На всякий случай.



Вечером, как раз когда Кейт разогревает оставленный Эмили домашний томатный суп, звонит телефон. Она спешит снять трубку – это может быть мама или Эмили. Или звонит кто-то из врачей, справиться о ее самочувствии.

– Алло?

Пару мгновений в трубке молчат, и Кейт слышит только стук собственного сердца. А затем она слышит голос. Тот, что хотела бы забыть навсегда.

– Я нашел тебя.

Саймон.

40

Альта



Грейс больше не приходила ко мне. Я видела ее издалека – в церкви, где рядом с ней сидел муж; когда они выходили, он так крепко держал ее за руку, как будто вел на привязи. Ее лицо, полускрытое чепцом, ничего не выражало, и если она и чувствовала мой взгляд, то не поднимала глаз. Но, по крайней мере, я знала, что она жива.

Зима незаметно сменилась весной, и я считала дни до кануна Праздника мая – я думала, что на празднике у меня будет возможность поговорить с Грейс.

Когда мама была жива, мы отмечали канун Праздника мая по-своему и не ходили на деревенский костер. Последние дни апреля мы проводили, собирая мох с берегов ручья, и делали из него мягкую зеленую подстилку у порога, чтобы на ней танцевали феи. Потом мы разводили свой небольшой костер и сжигали на этом жертвенном огне хлеб и сыр – ради благословения полей.

Как-то в детстве я спросила маму, почему мы не празднуем вместе с деревенскими, ведь на празднике были музыка, танцы и пиршество вокруг огромного костра на деревенской лужайке.

– Канун Праздника мая – языческий праздник, – ответила мама. – Не христианский.

– Но ведь все в деревне празднуют, – возразила я. – И все они христиане, разве нет?

– Им не нужно быть такими осторожными, как нам, – сказала она.

– А почему нам надо быть осторожными? – спросила я.

– Мы не похожи на них.

После того как мама умерла, я продолжила соблюдать наши маленькие традиции. Но это был первый большой праздник в деревне с самой зимы, и я гадала, будет ли на нем Грейс. Мне нужно было знать, все ли у нее хорошо.

Уже от самого дома я чувствовала запах костра. Оранжевое зарево тоже было видно издалека. Когда я пришла на лужайку, деревенские водили хороводы вокруг костра; при каждом подношении из огня вздымался столп искр. Вовсю гудели дрова, звучали песни – ночь была шумной.

В воздухе висел одуряющий запах эля, и многие выглядели пьяными; их глаза скользили по мне, когда я подходила к костру. Я искала Грейс, но не могла найти ни ее, ни ее мужа. Адам Бейнбридж, сын мясника, схватил меня за руку и втянул в пляску. Мы кружились и кружились, пока все не слилось в сплошное оранжево-черное пятно. Я начала растворяться в танце, наслаждаться теснотой и жаром тел вокруг, чувствовать себя частью чего-то большего.

И тут я увидела ее. Одиноко стоящую девушку, с танцующими отблесками огня на ее теле. Она была одета только в сорочку, а бедра были черны от крови. В темноте не было видно ни лица, ни даже цвета волос, но это была Грейс – я точно это знала.

Я протолкнулась сквозь кольцо тел.