Фото: Я еще раз просмотрел фотографии от Джесси и делаю выбор в пользу № 186 (где ШБ показывает на верхнюю койку ЭБ), № 47 (где ШБ вяжет крючком – или притворяется, что вяжет, сидя в потертом кресле) и № 18 (где делает вид, что пишет за кухонным столом – читателям понравится!). При съемке крупным планом она очень хмурится. ШБ не очень привлекательна и выглядит старше своих 35 лет, поэтому соглашусь, от портретных фото лучше отказаться. Если хотим намекнуть (аккуратно!) на отсутствующих сестер, можно добавить № 103, № 104 или № 107 (грустные собаки, заправленная кровать, в которой никто не спит, и т. д.). Даже если ШБ согласится на еще одну фотосессию, вряд ли получим более удачные снимки.

Лотта: жизнь! (глава 23)

Глава, в которой Лотта лишается друга (от лица биографа)



Мы видели, как дружба Лотты с ее редактором и издателем Джоном П. Джонсом, возникшая во время необычного первого визита Лотты в город с Энн, переросла из его отчасти провальных попыток познакомить Лотту с литературным сообществом к более личному общению после смерти Бренуэлла, Эмили и Энн. Похоже, только он один был посвящен в личное горе Лотты (в других публикациях уже упоминалось, что мы не доверяем письмам к «Нелл», узнавшей обо всем последней).

Из переписки Джонса тех лет (из небольшой сохранившейся части) мы узнали, почему так было. Он не твердил о неисповедимых путях Господних и не источал банальности. Скорее, он был прямолинеен и добр. Он признавал страдания Лотты и, что немаловажно, признавал, что даже не представляет ее чувств, поскольку не сталкивался со смертью или утратой. При этом Джонс хотел ей помочь, а когда Лотта не согласилась, повторил свое предложение. Его доброта проявлялась самым понятным для нее образом: он отправлял ей еду и удачно подобранные сборники стихов; не реже раза в неделю справлялся о ее здоровье, душевном состоянии, а также о здоровье и душевном состоянии отца.

«Благодаря вашей доброте я чувствую себя заметной, – говорила она. В те дни, когда я от вас приходит весточка, все меня замечают, даже бакалейщик!»

Таким образом доверие росло, а вместе с ним и редкая для Лотты возможность быть самой собой. Можно было бы предположить, что доверие стало результатом действий Джонса в роли редактора, ведь кому дано близко общаться с нашим «министром внутренних дел», если не редактору ее слов? И все же, как мы знаем, Джонс не столько правил романы Лотты, сколько одобрял их. Скорее, доверие росло через непосредственное и личное общение по электронной почте. С приближением весны переписка стала непринужденной и лишь изредка касалась ее книг (а профессиональные дела велись посредством официальных писем, отправленных стандартной почтой):



Я особенно жду посланий от моего Издателя [пишет она в дневнике], ибо у него особый талант снимать с меня лишний груз. Он меня смешит, проявляет интерес к моей жизни, как она есть (знает, что не стоит спрашивать о работе, которая сильно застопорилась) – буквально вчера вызвал меня на поединок! Каждый из нас (при следующей встрече) на счет десять должен составить анаграмму; выиграет тот, кто придумает наименее унылую анаграмму. Это его игра, только мне нельзя к ней готовиться, потому что тему выбирает он.



Лотта время от времени приезжала на обед к матери Джонса в загородное поместье в Р. Вскоре после тридцатипятилетия Лотты ее пригласили туда на выходные. «Сможете сидеть в гамаке и смотреть на облака, – сказал он. От вас ничего не потребуется, кроме как следить за облаками! В Р. облака красивее, вот увидите». Дживс, как он пообещал, будет угощать ее лимонадом. А в стакан даже вставит зонтик, если ей захочется. «Значит, из ваших облаков идет очень мелкий дождь», – отозвалась она.

Лотта навещала Джонсов на выходных как минимум три раза. Помимо разговоров, а говорили они много, двое друзей в основном занимались пешими прогулками. Туфли у Лотты были удобные, но все-таки неподходящие для холмистой местности. В первый же визит ей предоставили мамины ботинки (хотя, как она отметила, их пришлось набить бумагой, поскольку у мамы Джонса были «огромные ноги для такой маленькой леди»). В тот первый вечер Лотта сказала гостям, что во врем прогулки они с Джонсом покорили новые земли, а наверху поставили флаг с изображением QWERTY-клавиатуры. «Эта земля будет принадлежать литературе!» – воскликнула она, и все за ужином поаплодировали.

Историк, присутствовавший в тот вечер, утверждал в письме, что вовсе не увидел в Лотте неуклюжую старую деву, вопреки своим ожиданиям; напротив, вид у нее был здоровый и ликующий, ведь она сумела расположить к себе друзей Джонса своим живым умом и воображением.

«Такого маленького человека я никогда еще не встречал», – добавил он.

Однако стоит отметить, что, по свидетельствам миссис Джонс, вечер был камерный, не более шести человек. Более крупные сборища, как нам известно, отнимали у Шарлотты слишком много сил. Поэтому неудивительно, что второй ее визит оказался не столь успешным: как отметила миссис Джонс в своем ежедневнике: «Утомительно было пытаться включить эту Бронти [sic] в разговор, так как она все время отводила взгляд, когда к ней обращались. Вдобавок она, похоже, не разбирается в столовых приборах».

Несмотря на некоторые затруднения, Лотте настолько понравились эти визиты, что к концу июля она решила положить им конец. «Вы даже не представляете, – писала она, – какое отчаяние я испытываю, возвращаясь в свой дом. По силе оно сравнится с радостью от посещения вашего поместья. Вы с матерью заботитесь обо всех моих нуждах, включая те, о которых я и не подозревала до встречи с вами (потребность в беседе, понимании, обществе). И все же мое место дома: я не могу обманываться насчет собственной судьбы, даже на одни выходные в месяц, если после этих радостных дней последуют четыре недели одиночества, мой организм просто не осилит подобную аритматику [sic]».

Итак, визиты прекратились – на время.

Но электронная переписка продолжалась. В сообщениях от Лотты, которые дошли до нас, настрой у нее игривый: дает ему прозвища в зависимости от настроения – Медведь-Великан или Мистер Пьянчужка. Она выводит общение на новый уровень дурачеств, а он не противится (из его ответов сохранились немногие): она описывает сон, в котором играет Санчо Пансу при Джонсе в роли Дон Кихота, и они нападают на супермаркет с дубинками из хлеба. Он превзошел ее во сне, где они были солдатами-крестоносцами, которые останавливаются на пляже, чтобы заняться художественной гимнастикой. Здесь мы снова видим раскрепощенную Лотту, почти счастливую, почти беззащитную, а не мрачную и молчаливую, какой она обычно всем представляется.

Джонс, вероятно, единственный из ее знакомых за пределами семьи, с кем она могла снова побыть ребенком. Когда мы читаем об их шутливых планах написать детскую книгу о «Мистере Цок-Цок, который надел носок наискосок», то вспоминаем, как шестилетняя Лотта фантазировала, играла и сочиняла истории с Бренуэллом, а затем и с сестрами, и как сильно она скучала по совместному творчеству.

И хотя Джонс поощрял игривость Лотты, воспринимала ли она его как друга и товарища по играм или же питала к нему более сильные чувства? Можно только предполагать, потому что Лотта себя ничем не выдает. Джонс тоже. Он отказывается от публичных заявлений о ней и не готов предоставить их переписку.

Наверняка нам известно лишь то, что какое-то время они с удовольствием подшучивали друг над другом. Возможно, чтобы поддержать Лотту во время депрессии, чтобы помочь ей не сдаться, пока не будет готов роман «В.». Или чтобы ценный редактор не испытывал нетерпения. Быть может, именно на таких практических аспектах и основывалась их переписка. Или на дружбе, не будем забывать о дружбе! Или на скуке – каждому из них могло быть скучно в своем маленьком мирке. И друг друга они успели узнать намного лучше других.

Три аргумента говорят в пользу того, что Лотта действительно питала чувства к Джонсу.

Во-первых, ее острая в этом потребность. Вместе с удовольствием от переписки появилось знакомое мучительное ожидание. Мы помним по рассказам Лотты, в каких муках она ждала от профессора «писем, отправленных авиапочтой, скудных во всех смыслах». Быстрота электронной почты только усилила ее страдания. Раньше она спешила на почту, желая убедиться, что письмо будет отправлено до вечера, а затем, после небольшой передышки, бежала туда снова. Теперь она лишь нажимала «отправить» и сразу принималась ждать! Ведь он же сейчас онлайн – так почему не отвечает?

«Я крыса, – писала она в дневнике, – обученная жать носом на кнопки. Взамен получаю зернышко. Только теперь кнопка бьет электричеством, и я падаю на пол, но все равно продолжаю нажимать, ведь мне нужны зерна – иначе я не выживу».

Человек, прибегающий к таким сравнениям, несомненно испытывает к себе некоторое отвращение. Лотту раздражало, что она не в силах повлиять на этот замкнутый круг из ожидания, разочарования, восторга, ожидания и отчаяния. Она всегда стремилась управлять своими чувствами, а здесь у нее не получалось. Так были ли эти чувства просто дружескими? Верится с трудом.

Вторым аргументом в пользу наличия «чувств» станут «загадочные» три дня в октябре, за которые их отношения, какими бы они ни были, навсегда изменились.

Что произошло в те три дня? Опять же, мы точно не знаем. Известно только, что Лотта писала «В.» с весны, а к концу лета отправила Джонсу первую половину романа. Две недели спустя он отправил ей официальное письмо как часть их профессиональной переписки. По половине книги он высказывался одобрительно, но не без оговорок:

«Я не уверен, что молодой человек вашей главной героини – достойный персонаж, – писал он, – или, быть может, вы планируете сделать его более привлекательным ближе к концу книги?»

Лотта была в восторге. Она написала официальное, почти эйфорическое письмо, заверив Джонса, что у нее большие планы на этого «милого молодого человека». Редактор не найдет в нем недостатков. Он будет лучшим мужчиной, когда-либо украшавшим ее страницы, и тому подобное.

Когда Джонс не ответил, Лотта впала в уныние. Клиническая депрессия, последовавшая за смертью Бренуэлла, Эмили и Энн ушла, но ее сменила привычная удрученность. Ночью ей снились кошмары, мрачное настроение надолго затягивалось, вдобавок были длительные периоды бессонницы и странные боли в теле. После трех недель ожидания она слегла, ее организм «не осилил подобную аритматику».

Почему же он не ответил? Лотта ему наскучила, или его вниманием завладел другой автор, другая женщина, или подхватил простуду, или же его мать подхватила простуду? Мы понятия не имеем. Как и Лотта, мы знаем лишь, что он молчал.

Со временем Лотта отправила Джонсу «официальное» письмо с просьбой о визите. Написано он формальным тоном в соответствии с их профессиональным общением. «Необходимо обсудить один вопрос; от этого зависит будущее «Г», – писала она. Джонс вновь пригласил ее в дом своей матери.

У нас нет сведений о том, что произошло во время этой встречи. Известно, что Лотта купила по этому случаю платье (цвет: саламандровый), информация сохранилась в ее подробных финансовых отчетах. Известно, что она купила для Джонса коробку кубинских сигар, а еще огромную книгу кроссвордов, предположительно, для миссис Джонс; известно, что она заплатила за подарочную упаковку и узорчатую ленту. Вот и все, что нам известно, помимо того, что после тех выходных все переменилось.

Джонс и Лотта никогда больше не встретятся лично, не будут обмениваться электронными письмами, поддразнивать друг друга и так далее. Лотта стала направлять рабочие письма с подписью «главному редактору». И «забросила» компьютер, не забывая лишь протирать от грязи жесткий диск. (Заявления о том, что она якобы выбросила его в окно и компьютер упал возле мусорных контейнеров во дворе, предстают сомнительными.)

Таковы все доступные нам факты; кроме этого, ничего не известно. Такой поворот событий говорит о том, что в те три дня были задеты чьи-то чувства; учитывая чрезвычайную восприимчивость Лотты, небезосновательно предположить, что именно с ее стороны. А принимая во внимание дальнейшую размолвку, кажется маловероятным, что чувства были не более чем «дружескими».

Возможно, самое убедительное свидетельство (если оно действительно убеждает) наличия чувств с чьей-то стороны – это «В.», наш третий аргумент. В первой половине романа «В.», часть которого Лотта отправила Джонсу, рассказывается о женщине (В.), по описанию похожей на саму Шарлотту: умная, сдержанная, скрывает внутри бурю эмоций, проницательная, остро воспринимающая иерархию общества и свое место в ней, остроумная, скромно одетая, склонная к депрессии.

В. знакомится с Бойдом, человеком, чьи качества напоминают Джонса: молодой, красивый, приятный в общении, галантный, умный без лишней заумности (немало, однако, хороших черт). Дружба с Бойдом (и его матерью!), как и его письма, которые поначалу приходят часто, не дают В. сломаться.

О чувствах В. к Бойду можно только догадываться: она с нетерпением ждет писем, но почему – из-за своего одиночества или из-за «неравнодушия» к нему? Непонятно. Ясно одно: Бойд не питает к В. нежных чувств, он обожает некую Амелию. Этот типаж уже знаком нам по творчеству Лотты: светловолосая красавица, душа общества, принадлежит к известному классу; она не перетруждается физически или умственно. Вероятно, именно это обстоятельство имел в виду Джон, когда предлагал сделать героя более «привлекательным», ведь не может же Лотта не осудить Бойда за такое ребяческое легкомыслие, не говоря уж о его наивности.

Итак, в первой половине «В.» героиня, похожая на Лотту, испытывает чувства к герою, похожему на Джонса. Принимая во внимание условности конкретного типа романов – таких, как «Дурнушка Джейн» и даже «Шире!», читатель легко может представить и, более того, предположить, что Бойд одумается и к концу книги женится на В.

Такой была первая часть рукописи, которую Лотта отправила Джонсу.

Пыталась ли она открыться ему посредством романа? В некотором смысле она словно предлагает себя; а ему предстоит выбирать между ней и кем-то вроде Амелии. Она терпелива и готова ждать, когда он одумается, а он обязательно одумается.

Еще раз обратим внимание на язык письма: «Я не уверен, что молодой человек вашей главной героини – достойный персонаж». Если эта гипотеза верна и первая половина романа служила слабо завуалированным любовным признанием, почему его ответ ее не вдохновил: я тебя не достоин. Действительно, чем не повод обрадоваться? Он готов действовать – и скоро! Действительно, как затем не быть раздавленной и смущенной его молчанием?

А что же Джонс? И вновь мы можем только предполагать. Наиболее распространенным толкованием стало то, что он был слишком юн, совсем еще мальчишка, вступивший в приятную переписку с писательницей, одинокой женщиной на несколько лет старше (ей на тот момент было тридцать пять). Если он и заигрывал, то ничего не подразумевал. А может, подразумевал, но в силу своей молодости быстро передумал, особенно когда получше узнал Лотту с другой стороны, раздражительной и физически не очень привлекательной. Винить его в таком случае, возможно, и не за что, но нельзя не заметить: стоило быть осмотрительнее.

Менее доброжелательные интерпретации представляют его манипулятором, испытывающим свою силу притяжения на женщине, которая не могла ему противостоять. Лишь изредка критики заявляют, что он искренне заботился о Лотте и, возможно, даже был в нее немного влюблен. Конечно, она помогала ему развивать его открытость, его творческую жилку, готовность к получению нового опыта. Фактически это она наделила его хорошими качествами, которых другие и не замечали. А ему, вероятно, понравился этот образ, представлявший его более привлекательным человеком, чем на самом деле.

Что же произошло в течение тех трех дней в октябре?

Опять же, в «В.», судя по всему, можно найти подсказки. Вернувшись домой из загородного поместья Джонсов, Лотта в течение следующих полутора лет пишет совершенно неожиданную вторую половину этого романа. Изменилось направление повествования – благодаря чему «В.» будут с удовольствием читать, изучать и обсуждать многие будущие поколения. Если бы Лотта просто следовала установленному для героини курсу (скучный герой понимает свою ошибку, и они с В. живут долго и счастливо), мало чем в этой книге можно было бы восхищаться: «В.» стала бы вариацией на тему «Дурнушки Джейн», только с еще более неприглядной Джейн, с Джейн, лишенной огня и интереса, с Джейн, которая так плохо запоминается, что не заслуживает даже быть названной по имени.

Вместо этого в начале второй половины В. устает от Бойда: не успел он понять истинную суть Амелии, как и вторая девушка наносит удар. В. берет судьбу в свои руки: она не станет ждать, пока условности романа ее нагонят, она вовсе не намерена ждать! И поэтому находит человека, который является полной противоположностью Бойда: не похожий на других, не интересующийся современными веяниями, низенький, страшненький, прозорливый, начитанный, темпераментный, отнюдь не глупый. Этот пылкий и внимательный человек даже не взглянул бы такую, как Амелия! Более того, он не заставил бы женщину томиться две недели без письма! В общем, он мужчина, а не мальчик (как Бойд) – идеализированный Учитель Лотты!

И как же нам понимать эту удивительную перемену?

Связано это наверняка с тремя октябрьскими днями. В те дни что-то случилось, что-то несомненно связанное с первой половиной «В.». Если это так, то вторая половина – ответ Лотты.

На этот счет у нас есть мнение Марлен Умлаут, которая в своем основополагающем трактате о подрывном «переписывании» утверждает, что Лотта сделала Джонсу предложение в его поместье, а когда он отказал ей, попыталась «переписать» это событие, превратив «В.» в пятисотстраничное заявление «Беру свои слова обратно, как будто я ничего и не говорила», таким образом принижая Джона и обрекая его на вечную жизнь с Амелиями.

Противоположной точки зрения придерживается Полли Плюм, в чьем превосходном исследовании «Лотта одна» рассматриваются так называемые «пустые годы» после смерти Энни. Полли предполагает, что это Джонс сделал предложение, а Лотта, огорченная и униженная – поскольку не ожидала, что их легкомысленная переписка к такому приведет, тем более Джонс очень далек от мужчины, которого она воображала рядом с собой, – отказала ему, а затем написала вторую половину «В.», желая убедить его, что она ему (впрочем, как и он ей) не подходит.

С уверенностью мы можем сделать только один вывод: героиня «В.», похожая на Лотту, очарована кем-то, похожим на Джонса, но выбирает совсем другого человека, который, с ее точки зрения, его превосходит. Она расквиталась с джонсоподобным персонажем, поставив его в пару с Амелией, из чего мы понимаем, что Лотта оценивает его недоброжелательно, даже если их возможный союз будет счастливым.

Джонсу это не понравилось. «Я принимаю рукопись в нынешнем виде. Однако я бы предпочел, чтобы В. выбрала жизнерадостного, а не мрачного героя, да и чем первый заслужил такую поверхностную даму? Думаю, такая же точка зрения будет у наших читателей, что отразится на кассовых сборах».

Далее станет ясно, что правы были оба.

Ты все еще здесь

Глава, в которой Шарлотта находит друга



Дорогая Нелл,

Конечно, я тебя помню: волосы собраны в хвостики, подшитые платья, способности к математике? Мы недолго переписывались после моего ухода из школы, обещая друг другу Вечную Преданность, хотя мое место вскоре было занято какой-то новой подругой – что ж, таковы дети, да и многие взрослые, как я узнала! Очень любезно с твоей стороны написать мне.

Статья, которую ты прочитала, по сути правдива. Моих сестер, тех двух сестер, что бросили меня, когда мы с тобой познакомились, больше нет и брата тоже. Все это произошло так быстро и неожиданно, что я до сих пор, два года спустя, опустошена горем. В тот момент меня осадили доброжелатели, заваливавшие банальностями из своего бесконечного колодца добрых желаний. А ты предлагаешь дружбу! И за это я благодарю тебя от всего своего скорбящего сердца. Ты помогла ему раскрыться, хотя обычно оно полно горечи и спрятано от остальных.

Когда мы с тобой встретились, я была сестрой; быть может, теперь моей сестрой станешь ты.



Дорогая Нелл,

Спасибо тебе за письмо! Ты права, некоторые с осуждением относятся к моим терзаниям. Твердят об утешительном воздействии времени, хвалят за то, что я с каждым разом выгляжу все лучше. Нелл, мне не лучше. Вот досада! Что делать с человеком, которого так подкосила утрата? Прошел год, два: конечно, я должна двигаться дальше! Нелл, я никогда не смогу сдвинуться! Печаль – как океанский прилив (недаром так говорят): она то накатывает, то отступает, накатывает и отступает. Она подхватывает ракушки и уносит их на глубину. Как ей сопротивляться?

Первый год я ничего не чувствовала; была одна лишь боль – точнее, пожалуй, и не опишешь. Второй год я пыталась, как призрак, проникнуть в этот мир. То время я жила во мраке: год шел, но ему не хватало цвета и деталей. А что сказать про следующий? Падаю ли я на пол, когда слышу скрип половиц и думаю, что это они? Уже не так часто. Здорова ли я? Нет, Нелл, не здорова! Тебе показалось, что я хорошо выгляжу на обложке женского журнала? Нелл, они меня загримировали с помощью тональной основы, сорокаминутной укладки волос и светофильтров – мне даже форму лица изменили, потому что оно, видите ли, слишком квадратное! В итоге она выглядит хорошо, а вот я не очень!

Но да, как ты заметила, я выпустила «Шире!» – мою новую книгу – на волю, хотя людям она не особенно интересна. Я привлекаю внимание, а «Шире!» его достается намного меньше. Действительно, этот роман вышел под моей настоящей фамилией. Это Эмили, сестра, которую ты не знала, настояла на том, чтобы мы использовали псевдонимы. Я, желая ей угодить, согласилась, но все же (несмотря на мою искреннюю, как ты знаешь, скромность) мечтала о литературном успехе. Я желала (признаюсь, понурив голову) славы и богатства: и если с богатством все понятно, он могло бы обеспечить будущее моей семье, то слава? Как же я была глупа, в отличие от мудрой Эмили, ведь центр внимания вовсе не для нас. Я всегда была невидимой и предпочитаю оставаться такой – невидимкой Белл. Становишься известным автором и вокруг видишь только угодливые лица: ложь, заискивание и притворную вежливость, – и, хотя все это и впрямь составляет часть человеческой природы, она мала и неинтересна по сравнению с тем, что можно увидеть, оставаясь незамеченной.

Как только наши имена были раскрыты широкой публике (видимо, так называемые журналисты могут на вполне законных основаниях копаться в чьем-то мусоре или в мусорной корзине издателя, а затем делиться со всеми своими находками), я умоляла выпустить «Шире!» под другим псевдонимом. Мой издатель отказался, хотя в остальном он человек образцовый. Говорит, что мое имя – это «бренд». Как будто я марка кофе.



Дорогая Нелл,

Ты спрашиваешь, чем я занимаюсь, оставшись одна. Что ж, я подготовила к печати исправленное переиздание наших «Стихов» и книг моих сестер с новыми обложками (больше никаких домохозяек, выглядывающих из-за шторы в таинственную даль). Дабы противостоять обману, распространяемому рецензентами, которые назвали моих сестер незрелыми охотницами за скандалами, в предисловии я рассказала о том, какими они были на самом деле. Хотя миру нет дела до правды. Людей не волнует ничего, кроме «Джейн».

Иногда я попадаю в литературные круги (часто под руку с редактором), но потом убегаю домой на день или даже шесть раньше, сгорая от стыда. Всегда сталкиваюсь с недоумением: неужто пылкий Картер Белл оказался этой тихой мышкой? Тогда я делаю какое-нибудь провокационное заявление, и все начинают возиться с салфетками и спешат выйти на палубу.

Жизнь писателя одинока, она не разыгрывается на вечеринках. Можно выбрать путь, который захватывает и современное, и виданное прежде, а можно полагаться на саму себя, ни на что не отвлекаясь. По моему опыту, только второй вариант помогает найти нечто уникальное, красивое и истинное.

Хотя мой интерес к литературным сборищам значительно уменьшился, я все равно не остаюсь одна. Этим летом я с удовольствием навещала моего редактора Джона П. Джонса в его поместье, пока не пришлось отказаться от визитов, которые мне слишком уж стали нравиться. Он все равно шлет мне забавные и остроумные послания.

Ты спрашивала, пишу ли я, однако мне не кажется, что читающая публика ждет моего следующего романа! Я приступила к новой работе (называю ее «В.»), но она требует, чтобы я вспоминала прошлое. А вспоминать прошлое сложно, Нелл! Писать сложно! Прошлой ночью мне приснилось, что меня сбросили с большой высоты; никто и ничто не могло остановить мое падение. Я проснулась, тяжело дыша и хватаясь за кровать. В писательстве в любой момент можно упасть!

От этого страха легко избавиться: с помощью объятия, поглаживания по голове, нежного отношения. Эти действия как бы намекают, ты еще здесь, ты еще жива. Когда-то так делали мои сестры. Теперь я говорю себе: ты всего лишь капля дождя, тебя унесет в море!

Я не объяснилась и за это прошу прощения: и пытаюсь лишь потому, что ты когда-то меня любила. Надеюсь, следующая неделя принесет тебе много счастья, а также решение проблем с твоими пионами.



Дорогая Нелл,

Я очень ценю доброту и деликатность, с которой ты задаешь этот вопрос. Мой редактор не является для меня «кем-то особенным». У меня никого нет, особенного или не очень, кто мог бы утешить меня, как я говорила, и не думаю, что появится: ведь мне тридцать пять (нам тридцать пять)! Судьба распорядилась так, чтобы я была одна. Есть во мне нечто такое – и не возражай, ты это наверняка и сама знаешь, – что не вызывает любви, романтической любви.

Я приняла свою судьбу, однако она непростая! Бывают дни, когда я пытаюсь завести разговор с кем угодно! Почтальон – моя главная цель: я жду его (поджидаю), стараясь скрыть нервозность (принесет ли письма?), пока он сортирует и разносит свои дары, и спрашиваю о первом, что приходит в голову: какая там погода, хотя и сама вижу из холла, что он может рассказать о своем маршруте, о любимых книгах (он не читает), какие у него любимые блюда. Он счел бы меня сумасшедшей старухой, если бы не знал (по моей почте), что я знаменитость. Известность дает мне право быть эксцентричной.

С приходом каждого письма я минут пятнадцать улыбаюсь. Перечитываю его снова и снова, пока не начинают стираться чернила. Кладу его и вновь беру в руки; заглядываю в конец, вдруг появился новый абзац. Я говорю себе, что не буду отвечать сразу, иначе автор послания, а это обычно мой редактор, переоценит, точнее, правильно оценит мою зависимость от его писем и затем из упрямства решит давать мне меньше повода для зависимости, но удержаться я не в силах: отвечаю немедленно, бегу к почтовому ящику, чтобы адресат получил мое письмо уже завтра и, возможно, ответил. Тогда бдение возобновляется, хотя зачастую проходит дней десять, прежде чем приходит новое послание, и в каждый из этих дней я изматываю почтальона бессмысленной болтовней.

Ночью не лучше. По ночам особенно ясно, что мое одиночество – навсегда, оно не отстанет от меня даже с переходом в мир иной. Можно ли как-то смириться с тем, что эта пустота знает нас лучше всех, что она по-своему нас любит? Ведь только пустота видит нас насквозь, такими, какие мы есть, и тем самым позволяет наконец избавиться от детских мечтаний.



Дорогая Нелл,

Я неясно выразилась: прости меня. Я совсем ушла в себя и разучилась общаться. Я не нуждаюсь в «наставнике» – и сама прекрасно справляюсь. Еще в юности я усвоила болезненный урок, когда спросила совета у седовласого лауреата, а он его не дал. Урок таков: не жди, чтобы кто-то старше, сильнее, авторитетнее, а главное – мужественнее предложил руку помощи. Пройди через поле, вверх по горе, по долине – отдохни, если нужно, и иди дальше! И тогда, если тебе повезет, как и дурнушке Джейн, ты найдешь попутчика для своего путешествия, потому что ваши пути совпадут; если нет, то по крайней мере не будешь жалеть о том, чего ты не увидела и кем не стала.

К слову о мужском наставничестве, тебя позабавит следующая новость: я получила письмо от другого сотрудника из офиса моего издателя, некоего Джей Ти – забыла, на какой он должности. Он строг, а под строгостью я имею в виду, что он серьезный, порядочный и верный своему слову. Он не жалеет меня, а рекомендует книги к прочтению и даже обещает достать их из запасов своего работодателя, потому что все они одна лучше другой и обязательно помогут мне продержаться.

Он отметил звездочкой в своем списке произведения, которые считает «достойными» моего тонкого ума.

Пожалуй, заставлю себя ответить!



Дорогая Нелл,

Джей Ти в самом деле прислал мне запас книг, завернутых в газеты и перемотанных клейкой лентой. Дабы продлить нашу переписку (признаюсь!), я спросила, с чего мне стоит начать, поскольку я не очень знакома с этими авторами и среди них нет тех, кого я встречала в городе. Он ответил – вновь с лестью по поводу моего интеллекта. Интереснее всего вам покажется эпический роман такого-то… Вы наверняка оцените мастерство этого… Его работа напоминает ваши труды благодаря умелому обращению к таким высоким темам, как…

Представив мне список, который ничем не отличался от ранее перечисленных произведений, он умолял меня поделиться своими мыслями, потому как ценит мой ум, наиболее оригинальный из всех ему известных. О моем уме он не знает ничего, кроме того, что почерпнул из моих книг, но я не против.

Я читаю эти книги ночью при тусклом свете, чего делать не стоит, и сочиняю отклики. Ответы Джей Ти в шесть раз длиннее моих и всегда развивают какую-то из высказанных мной мыслей, которые он называет оригинальными и смелыми. Смелой я стала благодаря его похвале, поэтому делюсь не только общепринятыми мнениями, но и не самыми популярными – коих у меня в избытке, – и он видит в них ценность, даже путь иногда переоценивает, поскольку своих идей у него мало.

Я благодарна ему за покровительство, внесшее распорядок в мои дни или как минимум ночи, а также появлению новой писательской цели, так как с «В.» продвижений нет. Он спросил, можно ли ему меня навестить и привезти новые тома. Я согласилась, хотя и подозреваю, что его мотивы не ограничиваются словами на страницах книг.



Дорогая Нелл,

Могу поделиться с тобой как с подругой, ведь ты не станешь (надеюсь!) меня упрекать: в ожидании визита Джей Ти мне стало нехорошо. Он обещал привезти книги, а мне показалось, что он пообещал… и себя тоже. Я не могла понять, придется ли мне это по душе, но по крайней мере хотела выслушать его предложение.

И вот еще: возможен ведь (так я подумала ночью) союз между теми, кто мыслит схоже, обсуждает книги, ценит идеи. Я не имею в виду фантазии: Джей Ти – человек серьезный, рассудительный, мое сочинительство он уважает, хотя ему такое занятие подошло бы лишь в том случае, если бы им надо было заниматься в строго установленные часы, а затем откладывать. И речь не про его идеи, поскольку, как я уже объясняла, собственных идей у него мало. Я говорю о своих идеях, которые его вдохновляют и которых хватит на двоих. Пожалуй, в тридцать пять лет только этого и следует ожидать: товарища, который с уважением отнесется ко мне или хотя бы к моим разумным мыслям?

Эта фантазия, питаемая не разумной мыслью, а воображением, что поутру заставило меня слишком долго размышлять над выбором наряда (хотя их у меня всего три) и прически (хотя у меня всего одна), а также испечь печенье по рецепту Энн, в котором (к сожалению) не хватало сведений насчет температуры выпекания, времени пребывания в духовке и так далее. Нелл, ты бы меня не узнала!

Когда Джей Ти прибыл, кстати вовремя, со своим подношением – десятком хорошо подобранных книги в коробке, одетый в строгий костюм, уголки рта опущены вниз – ну, я просто не смогла. Не могла находиться рядом с ним, не могла слушать его рассуждения по поводу какого-то философского трактата или лирического стихотворения, не могла предложить ему невкусное печенье, и уж тем более себя, не могла смотреть ему в глаза, настолько отвратительной была его аккуратная бородка, его туго натянутый жилет, его привычка повторять фразу «в некотором роде» и «я тут услышал», а чаще всего «так правильно» и «так неправильно», настолько отвратительной была его щуплость и его запах, напоминающий парикмахерский парфюм и нафталиновые шарики старых дев, отвратительным было и его чувство непоколебимой правоты по любому поводу. Я предложила ему сесть в самое дальнее кресло и, когда показалось, будто бы он готов сделать признание, я вскочила и воскликнула: «Надо же, как поздно», а дедушкины часы внезапно, впервые в жизни, оказали мне дружескую услугу.

Я старалась избежать объятий и даже рукопожатия, а на прощание нелепо помахала ему рукой. Дотронься он до меня, я бы, наверное, упала в обморок – или как минимум опустошила бы желудок, набитый печеньем.

Я не стану подчиняться мозгу, Нелл! Не могу! Союз должен быть во всем: в уме, в теле и в душе, мне нужен мужчина, который будет меня волновать, который взбудоражит, а не погасит мою страсть, а в противном случае лучше уж одной!

Вот так здравые размышления вновь потеснили воображение.



Дорогая Нелл,

Прости, я не писала уже несколько месяцев! Я сама не своя. У меня возникли трудности уже совсем с другим человеком – моим редактором! Затем, как бывает, я впала в мрачное настроение. Не могла есть, не могла писать «В.» – была не в силах отыскать форму ни для романа, ни для жизни. Я даже думать не могла из-за призраков, которые плевали мне в уши и пожирали мои мечты.

Однажды ночью я собрала все вещи сестер и брата: фартук Эмили с изображением медведя и ее крохотные туфли; подушка в форме совы; оды и солдатики Бренни и его изъеденная молью жилетка; ложки, блокноты, все, что я сумела найти – а еще тетушкину заплесневелую коробку с шитьем, – я сложила в одну кучу в коридоре, как бы изображая что? Высокую стену, которую невозможно преодолеть? По одну сторону лежала я, а по другую живешь ты? Я плакала и валялась среди этих вещей, Нелл, чувствуя, что где-то здесь мое будущее, то есть все кончено, всему конец, жизнь прожита.

Утром меня нашел добрый мистер Пятипенс и перенес в кровать. Там днями и ночами я не смыкала глаз: каждая клеточка моего хрупкого тела ощущала постоянство смерти. Я не могла дышать! Где взять воздух? Мое сердце было локомотивом, спешащим вырваться наружу. Я знала, что сердце не взорвется, и в то же время понимала – оно не выдержит.

После всего сказанного ты вряд ли поверишь в следующие мои слова, ибо в связи с этим ужасом я снова боюсь смерти, на этот раз не без причины! Нелл, у меня сдавило грудь, начался сильный кашель, я дрожу от жара и потею от холода, и, кажется, появилась боль в боку. Нелл, эти симптомы мне знакомы! Я знаю, что они предвещают! Никому, кроме тебя, я не рассказывала, так как не хочу беспокоить папу, учитывая, через что он прошел. Ты добрая религиозная женщина, которая у всех на хорошем счету, так помолись за меня, поскольку у меня нет сил молиться! И если я умру, что вполне вероятно, помни, что наша дружба подарила мне немалую долю того утешения, которое удалось выжать из этого мира.



Дорогая Нелл,

Как ты? Я по-прежнему с нежностью вспоминаю о твоем визите в прошлом году, как ты ворвалась и привела мой дом в порядок, очаровала папу (хотя настроение у него было неважное), позаботилась обо мне во время болезни и правильно определила, что это грипп, а не что-то смертельное, и привезла с собой замечательные настольные игры, в которые я никогда не играла в детстве, а когда я смогла подняться, ты настояла на том, чтобы я купила желтое платье. Какая же ты замечательная! Пожелала бы я тебе таких же симптомов, чтобы и я могла о тебе позаботиться, но я вовсе не злобное существо, я просто скучаю по своей дорогой подруге!

Твой визит, Нелл, придал мне смелости: я вернулась к книге, и теперь она готова! Последнюю треть дописала быстро, взахлеб, примерно как начинала с «Джейн». К сожалению, наши с издателем мнения по поводу ценности романа разошлись; боюсь, раскол вышел серьезный. Эту битву я выиграю, даже если цена будет велика, ибо мы с ним больше не друзья.

«В.», как увидишь, отличается от Джейн и даже от «Шире!». В тридцать шесть я решила отказаться от счастливой концовки: в реальной жизни они бывают только у немногих счастливчиков, и теперь я решила написать о настоящем: настоящая выдумка с настоящим персонажем – женщиной, поскольку о мужчинах, ничего о них не зная, я писать не могу! – у которой настоящая жизнь, и она по-настоящему страдает. Никаких совпадений, никакие «боги из машины» ее не спасут, Прекрасный Принц всячески исправлен, как и подобает мужчинам, чтобы походить на настоящих женщин.

Он мне нравится, этот принц, как и она, хотя они не созданы для того, чтобы угождать другим. В некотором роде она заполучит мужчину – я вовсе не отношусь к моей аудитории с высокомерием! – но не того, кого мы ожидаем, и вести себя он будет не так, как ожидается. После признания он исчезнет, чтобы главная героиня смогла осуществить свои мечты без помех. Он уберет волосы с ее лица, заверив в том, что она жива, но сделает это издалека. Я рассказала тебе концовку, прости! И в любом случае прочитай мою книгу, ведь характеризует нас именно пройденный путь, а не полученная в итоге награда.

Восхитительное благополучие

Глава, в которой подруга становится сестрой



Лотта рассказывает про их «традиции»: мясо заменяет Все Самое Хорошее, овощи предрекают Благополучие, а еще произносятся слова благодарности и после обеда дают двойную порцию сладостей. Нелл в восторге. В ее собственной семье (она одна из двенадцати детей) таких ритуалов нет, они довольствуются лишь наличием крыши над головой, пищи и поддержки: этого всегда было достаточно. Но подруга вновь просит составить ей компанию. Мне нужно больше, чем слова на бумаге! – говорит она. Мне нужна моя новая «сестра», особенно на Новый год, когда воспоминания не щадят. Так что Нелл любезно соглашается приехать.

И привозит экзотические лакомства! Турецкие сладости. Яблоки в сахаре. Так празднично!

Хватка Лотты удивляет – какие же крепкие объятия! В ее семье так не принято, но незамужняя Нелл, все еще девственница в свои тридцать пять, решает, что ей это по душе.

Лотта утверждает, что ей не нужна помощь, однако Нелл настаивает и берет фартук с синими медведями, не замечая беспокойства Лотты. Буду твоим су-шефом, заявляет Нелл и объясняет, что это значит. Пусть так. Ты режь, режь, я не против луковых слез: я привыкла!



У братьев и сестер Нелл свои семьи; она ведет себя как тетушка – берет на себя ответственность, помогает. Давай я сделаю, говорит. Чем тебе подсобить?

Она радуется, когда добрый мистер Бронти, человек с престижной работой и званием, (вновь) показывает ей свои награды и картину с изображением «девочек», а затем отодвигает для нее стул и произносит о ней тост: за достойное пополнение их компании к Новому году! Лотта согласна, мистер Пятипенс согласен.

Мистер Пятипенс… нет, не пойдет. Он почтителен, но много держит в себе – слишком много. И взгляд его обращен к Лотте, а она этого не видит.

Зато видит мистер Бронти. Не успела Лотта подать Благополучие, как он начинает.

Лотта рассказала вам о человеке, с которым познакомилась? Джей Би вроде. Или Джей Ди? Джей Си?

С этим вопросом он почему-то обращается к Нелл.

Его зовут Джей Ти, папа, говорит Лотта, и, даже если я его упоминала, тут ничего серьезного.

Ерунда! – грохочет папа. Стоит провести полчаса в его компании, и сразу поймешь, что он человек образованный и успешный, влиятельный и порядочный.

Он скучен, папа, он незамысловат. Ты понял бы это, если бы провел в его компании тридцать одну минуту. Вам хватает Благополучия, мистер П.?

Вполне, шепчет Пятипенс.

И все же, говорит папа, я считаю его достойным. Пригласим его на чай?

Не пригласим, отвечает Лотта.

Ты бы лучше побольше узнала о его происхождении, о его качествах, продолжает папа. Он из хорошей семьи и гордится этим. А ты здесь чахнешь и ни к кому не хочешь присмотреться.

Я не одна, откликается Лотта, глядя в свою тарелку. У меня есть книги и переписка. Стоит только выехать в город, как меня сразу окружает толпа.

Восхитительное Благополучие! – восклицает Нелл, потому что ее подруга не притронулась к еде. Вместо этого Лотта сжимает руки на коленях, костяшки пальцев побелели. Серьезно, говорит Нелл, обязательно напиши мне рецепт – хотя «Благополучие» состоит всего лишь из вареной капусты с лимоном.

Пожалуйста, не надо перебивать. Или менять тему. Она важная.

Непонятно, разговаривает ли папа с Нелл или с ее подругой, но она не слушается.

Мистер Пятипенс, обращается Нелл, расскажите что-нибудь о вашей работе.

Мистер П. рассказывает. Папа сердито смотрит.

Часть 7. Любовь

Собачник

Глава, в которой Шарлотта находит любовь



Дражайшая Нелли,

Не буду ходить вокруг да около или поблизости, поскольку случилось нечто необычайное: мистер П. объяснился мне в любви!

Надеюсь, ты поверишь, если я скажу, что не давала ему повода для надежд, которые он лелеял уже многие месяцы (если не годы). Да, я его поддразниваю, потому что он напоминает мне брата, он постоянно находится в нашем доме и дразнить его легко, особенно из-за отутюженной одежды и строгих взглядов по любым вопросам. Поддразнивание идет на пользу человеку строгих взглядов в отутюженной одежде, и он принимает его с юмором; и кого мне еще остается дразнить?

Нелли, ты бы его не узнала – он сильно изменился с твоего последнего визита. Несколько дней ходил удрученный, а я и не спрашивала, поскольку особо не задумываюсь о мужчинах! Он отказался от чая, был опечален и, кажется, немыт! – и теперь я понимаю почему: он набирался решимости, и от этого ему стало нехорошо! Он едва мог устоять на месте! Руки у него дрожали, глаз дергался.

Вот как все было: подходил к концу ужин для помощников отца, это хорошие люди, которые служат волонтерами для бедных. Для таких ужинов я готовлю лазанью, потому что, в отличие от других блюд, это у меня частенько получается, а многие ингредиенты можно найти «в готовом виде» и не надеяться на собственные неважные способности, при этом результат впечатляет. К тому же это любимое блюдо папы и мистера П., но в этот вечер мистер П. не захотел есть лазанью, и, когда один из помощников спросил, здоров ли он, голос мистера П. дрогнул. Здоров, но не совсем, ответил он. То есть, добавил, со здоровьем у меня все в порядке, большое спасибо, но эти слова он пробормотал, и разговор, который, как всегда, вел мой отец, перешел на другие темы. Я подумал, что, возможно, у мистера П. грипп и шепнула ему об этом, но он с грустным выражением лица отозвался, что вовсе не поражен ни микробами, ни едой, ни погодой, ни чем-либо физическим, а скорее, страдает от болезни духа, хотя в этой компании он отказался объяснять, а я и не настаивала, поскольку была обязана «председательствовать» на этом ужине, где обычно не место откровениям. Однако тогда у меня мелькнула мысль, что он, должно быть, страдает от любви и как это необычно – представлять его с «подругой», после чего мои мысли обратились к обсуждаемой теме, которая была связана с налогами.

Мистер П. помог мне отнести на кухню все столовые принадлежности, что он нередко делал. Я ставила посуду в раковину, как вдруг он сказал: Лотта, дорогая Лотта, я должен с вами поговорить.

Я по-прежнему не догадывалась. Да, мистер Пятипенс, сказала я, открывая кран. Я вас слушаю.

Лотта, сказал он, любимая Лотта, и понеслось: я закрыла кран и в ужасе на него уставилась.

Папа знает? – наконец спросила я, когда он договорил, а я пришла в себя; он признался, что никто ничего не знает, кроме, собственно, меня (и всех, кто видел его в тот вечер, подумала я, ведь его поведение теперь стало совершенно очевидным!).

Он считает, что я не смогу его полюбить, Нелл; просил только выслушать, даже не рассматривать как жениха, хотя это и сделало бы его самым счастливым человеком на свете.

Я сказала ему, что дам ответ завтра, но только из вежливости, а потом выставила его за дверь. Зная, что папа будет сильно утомлен, я решила не беспокоить его, зная, что, если я скажу ему утром, у него не будет выбора, кроме как пойти на работу и унести с собой свое недовольство.

Нелл, по одному небольшому инциденту, случившемуся во время твоего пребывания здесь, я знаю, что ты считаешь моего отца тираном, поэтому не уверена, стоит ли описывать его реакцию на следующее утро, которая лишь подтвердит твое мнение. Я никогда не видела его таким расстроенным! Мистер П. сомнительного происхождения (как он сам говорит), его будущее непримечательно, ему не хватает ума, средств и умения как-то заявить о себе. Я не отрицаю, хотя и не думаю, что именно так стоит оценивать мужа – или вообще мужчину! Папа еще больше утомился, его лицо сильно покраснело и опухло, я даже подумала, что у него приступ. Он несколько раз тыкнул мне пальцем в лицо, а какие слова вылетели из его уст! По отдельности это были слова цивилизованного человека, но складывались в ненавистные фразы! Мистер П. – коварный змей, он опасен, он само зло, он пытается меня похитить!

У мистера П., конечно, много неподходящих качеств: он узколобый, необразованный, несилен воображением – читает лишь политические трактаты, которые всегда лишь подкрепляют, но не опровергают его убеждения, – но он вовсе – знаю, ты мне веришь – не само зло! Печально, что отец видит его таким! Это говорит о недостатке человеческого понимания, не говоря уже о сильной душевной травме. В тот первый день я ничего не сказал в защиту мистера П., не желая усиливать гнев моего отца, который и так достиг опасных размеров.

Я написала письмо с отказом, изъясняясь кратко и однозначно, чтобы не давать неоправданную надежду, но и отец тоже написал ему в ужасных выражениях, запрещая мистеру П. обращаться ко мне в нашем доме. Вкратце, после семи лет безупречного поведения, семи лет доверительного, надежного и, осмелюсь сказать, незаменимого сервиса, мистер П. стал изгоем, а я не в силах исправить ситуацию! Я не могу образумить отца, и это невыносимо. Мистер П. не соглашается дать требуемое от него обещание, поэтому ему запрещено переступать порог нашего дома и, соответственно, помогать отцу, так как его рабочий кабинет находится здесь. В приступе детской истерики, как описал папа, мистер П. сказал, что увольняется и уезжает помогать бедным в далекие страны! Я не сомневаюсь, что он говорил всерьез, но не желаю ему такой участи, так как погода или обычаи других мест ему не подойдут, он человек бескомпромиссный, привыкший поступать по-своему.

Волонтеры устроили мистеру П. прощальную вечеринку, хотя до сих пор неясно, вернется ли он к родным или действительно уедет в далекие края. По случаю вечеринки ему наконец разрешили войти к нам в дом. Печальный повод. Он ничего не услышал из того, что ему говорили, а когда пришло время выступить с речью (поскольку волонтеры были уверены, что его ждут великолепные возможности), он только смотрел на меня, а руки тряслись так сильно, что он пролил шампанское на платье одной дамы и всем присутствующим сказал лишь: я… я… я…

Когда он ушел, я мыла посуду – опять! Тебе, Нелли, я, наверное, кажусь довольно унылой, но, увы, не ему! – и я думала, что он окончательно ушел, и мне было жаль, но не очень, и вот я отправилась к почтовому ящику проверить почту, а он все еще был в холле, ужасно расстроенный, сидел на парчовом диванчике, предназначенном для украшения интерьера (за последние двадцать лет на нем точно никто не сидел). Он рыдал, Нелл, ничуть не беспокоясь, что его увидят. Рыдал не по-мужски, роняя скупые слезы, а как ребенок, всхлипывая и содрогаясь всем телом, если можешь такое представить. Естественно, я подошла к нему, я же не чудовище. Сказал, что поедет к родне и просил, чтобы я ему писала. Я ответила, что это невозможно. У меня появился шанс заметить, что я вовсе не желала его расстраивать и не разделяла мнения отца о его предложении: я не считала его «коварным» или «недостойным»; я просто считала, что он не соответствует моему характеру, а я его. Легче ему от этих слов не стало, а вот мне полегчало, потому что мне не хотелось, чтобы с мистером П. плохо обращались.

Посочувствуй мне, Нелл. Когда-то я мечтала о поклонниках, но в итоге, как тебе известно, выбрала одиночество и никогда не желала – и уж точно не ожидала – разбить кому-нибудь сердце.

Вероятнее всего, я никогда его больше не увижу и не получу весточку. Моя жизнь от этого обеднеет. Я и не подозревала, что в нем живет такая страсть, такие чувства.

Твоя удрученная Лотта



Дражайшая Нелли,

Спасибо тебе за доброе письмо. Именно такой реакции я и ожидала: сдержанной, но великодушной. Ты аплодируешь моему решению, понимая, чего оно мне стоило – да, именно стоило, потому что, отвергнув мистера Пятипенса, я вновь обрекла себя на будущее в одиночестве. У меня нет крепкой семьи, как у тебя, Нелл: остался только отец, который, как ты знаешь, крепок, но стар, а на этой неделе вообще попал в больницу! Он винит во всем нашу ссору, потому что, хотя я и не ответила гневом на его гнев, он знает, что его действий и слов я не одобряю. Оттого он такой несчастный, как он сам говорит. Правда, мне он показался не столько несчастным, сколько оскорбленным из-за своей уязвленной гордыни.

Да, гордыни! Ты его защищаешь, но ты не права: он печется не о моем благе, за исключением тех случаев, когда считает, что меня порадуют деньги, более высокий социальный статус и прочая дребедень. Как ты помнишь, он сумел выбраться из грязи, по его красочному выражению, и не хочет, чтобы я туда вернулась (со своей семьей он не общается с шестнадцати лет; возможно, боится заразиться от них бедностью!). Его не заботит ни человеческое тепло, ни дружеское общение, ни привязанность, поскольку он никогда в этом не нуждался, всегда выступал против этого и так и не научился выражать свои чувства. Я говорю об этом и не чувствую за собой вины, ведь, как я уже сказала, он лежит в больнице после приступа. В постели он выглядит не менее внушительно, хотя, возможно, чуточку скромнее, потому что не хочет «устраивать сцены», которые могут увидеть врачи, а любой из них, по его мнению, составил бы мне отличную пару, если бы я хоть немного себя проявила. В его палате полно моих книг, и он надеется, что кто-нибудь из специалистов о них спросит, а они не спрашивают, так как мысли их (не сомневаюсь!) заняты рыжеволосой медсестрой.

В любом случае желаю ему скорейшего выздоровления и реалистично размышляю о том, какой будет жизнь после его смерти – как же мы хрупки, Нелл! Человека можно потерять в любой момент, а когда не станет отца, терять мне уже будет некого. Смогу ли я жить в полном одиночестве? Я примирилась с этим человеком, пусть и не общительным, потому что он мне не безразличен, он мой!

Также признаюсь, Нелл: я получаю письма от мистера Пятипенса – уже набралось целых шесть. Еще не ответила. Вот уж не ожидала, что получу такие письма от мужчины! Он страдает, и я этим не горжусь. Он видит во мне только хорошее, хочет меня защитить, уберечь и согреть. Будучи здесь, замечала ли ты в нем такую глубину чувств? Я – нет!

Когда вы с ним познакомились и все то время, что я его знала, он был достаточно приятным человеком – внимательным, конечно, и всегда добрым – и до последнего дня выгуливал собак Эмили, зная, что эта задача утомительна для отца и мучительна для меня. А мы об этом даже не задумывались, как будто так и надо, хотя на самом деле его переполняли чувства, он никогда не суетился и делал все, лишь бы облегчить нам ношу. Так что да, считая мистер П. хорошим человеком, мы воспринимали его как предмет мебели, удобный и всегда под рукой. Мы и не представляли, что в нем такая пылкая душа!

Мне его жаль, Нелл, правда жаль! Я понимаю, каково это – скрывать чувства внутри, когда они рвутся наружу, я понимаю и ценю его сдержанность! Мне по-прежнему больно от того, как отец с ним обошелся. И все же в своем последнем письме он его прощает! Мистер П. простил отцу такие серьезные оскорбления и пожелал всего наилучшего. Обещает, что, если мы поженимся, отцу всегда будут обеспечены комфорт и безопасность и он не пожалеет о своем согласии. Если ему захочется, мы могли бы даже жить здесь, в этой старой квартире, все вместе.

Признаюсь еще кое в чем: он собирается заехать в гости. И я обещала ему писать, хотя и не скажу ничего отцу, пока наша переписка не вырастет в нечто большее, так что теперь я приняла новое решение. Это кажется вполне справедливым по отношению к мистеру Пятипенсу, который был мне и моей семье хорошим другом и никогда ничего не требовал взамен, пока не попросил моей руки. Надеюсь, мое поведение тебя не обескуражит, Нелл. Я по-прежнему считаю, что мы друг другу не подходим, но я согласилась как минимум… выслушать!

Как всегда, твоя Лотта



Дорогая Нелли,

Ты меня отчитываешь! Вот так неожиданность! Если он не нравится моему отцу, то и мне не должен? Я не должна его выслушать и даже терпеть его присутствие? Повторю еще раз, Нелл, даже если ты не захочешь слушать: у тебя есть отношения с другими людьми, которые тебя радуют. В тридцать семь лет ты смирилась с тем, что останешься старой девой, и даже находишь в этом некоторое удовлетворение, но ты не одинока! У тебя есть братья и сестры, у тебя есть племянницы и племянники! А твой последний кровный родственник, старый и немощный, не лежит в больнице. Нелл, если я доживу до возраста моего отца, то половина моей жизни, бо́льшая часть моей будущей жизни, пройдет в одиночестве!

Я не так самодостаточна, как ты; оставшись в полном одиночестве, я страдала и чуть не умерла – и не говори мне, что это невозможно, потому что теперь я «старше и мудрее»! Не осуждай меня! Это несправедливо, а ты мне нужна, когда мой единственный родственник настроен против меня и от всего происходящего голова идет кругом. Пожалуйста, Нелл, прошу тебя! Я не принимала поспешных решений – я вообще не принимала никаких решений, просто разрешила человеку высказаться. Разве я опрометчива, разве я отказываюсь или уклоняюсь от исполнения долга? Разве я делаю что-нибудь только ради удовольствия или по прихоти? Что плохо в том, чтобы выслушать хорошего человека, что в этом дурного?

Остаюсь, как всегда, твоей любящей подругой

Лотта



Дорогая Нелл,

Ты перестала мне писать – бросила меня в тот момент, когда я больше всего в тебе нуждаюсь. Лишь твоя дружба напоминала о том, что вселенная, которая чаще всего заваливала меня только трудностями, могла припасти для меня нечто хорошее. Ты разбиваешь мне сердце, Нелл, честное слово.

На следующей странице будут новости, но напишу я о них отдельно, если вдруг захочешь разорвать все, не читая: таким образом я не стану заставлять тебя насильно узнавать о подробностях моей, как тебе кажется, убогой жизни.



Возможно, ты все-таки продолжила читать, поэтому наберусь смелости и расскажу.

Папа вернулся из больницы, он здоров. Врачи говорят, беспокоиться не о чем, но папа думает иначе. Он говорит: не беспокой меня, Лотта, любое потрясение может стать для меня последним.

Я не верю ни на минуту: он всех нас переживет!

Он полон сил и убежден в важности своего места в этом мире.

Я очень сожалею, но должна кое-что тебе сообщить, сказала я. Присядь, если опасаешься за свое здоровье.

Он сел, но заговорил первым: чтоб ни слова об этом Собачнике (так он стал его называть), даже не вздумай.

Именно о нем я хочу поговорить, и ты меня выслушаешь. НЕТ, возразила я, когда он собрался меня перебить. Я часть этой семьи и хочу высказаться. Я с ним виделась, мы переписываемся. И продолжим переписываться, потому что мне нужно узнать! Узнать больше, понять, подойдет ли он. В этом ты мне не откажешь, да и выбора у тебя все равно нет, поскольку дело уже сделано!

Я выкрикнула эти слова, и мое сердце едва не разорвалось, ведь я никогда не говорила так страстно ни с кем, кроме своих сестер и Бренуэлла.

Я не стану слушать, взревел он, вскакивая на ноги (к черту здоровье).

Можешь возвышаться надо мной и смотреть на меня сверху вниз, но никогда больше твои желания не будут стоять выше того, чего хочется мне, при условии, что мои желания никому не навредят.

Они вредят мне! – воскликнул он. Ты причиняешь мне вред своим неуважением – не только к моей личности и здоровью, но и к нашей фамилии – подумать только, ты вступила в брак с каким-то секретарем!

Папа! Посмотри на меня! Что ты видишь? Красоту? Я же не красавица! Посмотри на мое лицо! Взгляни глазами мужчины! Ага, ты отводишь взгляд! Я ничем не привлекательна! Я слишком чувствительна, слишком ранима, недостаточно приспособлена к миру. Разве ты видишь перед собой богатую женщину? После погашения долгов Бренуэлла у меня почти ничего не осталось и нет никакой уверенности в том, что я еще что-нибудь заработаю своим творчеством (ведь моя работа, дорогая Нелл, приостановилась)! Когда тебя не станет – да, я говорю об этом вслух! – я останусь нищей! И кому я такая нужна?

Я практически выкрикнула эти слова, и он был так же не рад их услышать, как я была не рада их произносить, поскольку в результате я чуть не расплакалась, но все же сдержалась и набралась смелости, которую накапливала тридцать семь лет, и закричала.

Я способна на любовь! – воскликнула я. Меня не радует жизнь старой девы, я не хочу навсегда остаться наедине со своими воспоминаниями, ни о ком не заботясь и не познав любви. Ты же, папа, познал любовь! Может, уже и забыл – и тут, Нелл, я зашла дальше, чем следовало, – но она у тебя была. Разве ты желаешь лишить меня этого? Мистер Пятипенс любит меня, папа, любит всем сердцем! Он знает меня, знает меня домоседкой, знает меня беззащитной, видел меня настоящей, видел в горе и в радости, и мое поведение его ничуть не удивляет – он хочет всего этого! Он не мальчик, это не юношеское увлечение, и чувства его не мимолетны; он скрывал их в течение многих лет! Его любовь не пройдет – знаешь, что это значит? В чем в чем, а в этом он меня убедил, а разве неугасающая любовь, папа, не имеет никакой ценности?

Моя страстная речь заставила папу замолчать, поскольку ничего подобного он от меня не слышал.

Я не забыл твою маму, Лотта, сказал он наконец. Жаль, если ты думаешь иначе – однако свое мнение он все равно не изменил.

Прошла неделя, Нелл, неделя молчания: я ни разу не пыталась заговорить с ним или позаботиться о нем, и в итоге он наконец «одобрил» эту переписку, которая в любом случае продолжится – независимо от его дозволения. В ближайшее время мистер Пятипенс получит приглашение навестить нас, пусть всего лишь на ужин. Надеюсь получить твое благословение на этот период более близкого знакомства – ведь, опять же, никакого решения я еще не приняла, – даже если благословение твое будет высказано столь же неохотно, как и папино.

Со всей любовью,

Твоя Лотта



Моя дорогая Нелл,

Ты по-прежнему не отвечаешь, а я все равно тебе пишу. Делаю вид, будто ты существуешь. Отправляю письмо и представляю твой ответ. Читаю твои полные любви и улыбок слова – я же знаю, как бы ответила моя Нелли, но все-таки хотелось бы получить от тебя весточку.

Нелл, мы с мистером Пятипенсом обручились. Надеюсь, прочитав об этом, ты улыбнешься!

Дело было так: он приезжал к нам, и мы проводили время вместе, так сказать, на открытом воздухе. Гуляли по городу, ходили в нашу небольшую галерею, где есть несколько картин, которые мне нравятся, пили кофе, сидя на траве. В основном мы разговаривали, обо всем на свете и по-честному, как бывает в общении давних друзей. Сегодня он позвал меня прогуляться в парке и нашел нам скамейку, которую, возможно, присмотрел заранее, за спиной у нас шумели и играли дети. В этот момент, Нелл, он опустился передо мной на колено, хороший и добрый мистер П. (конечно, теперь я называю его Арт), и начал говорить всякое-разное, уже даже не помню, что именно, потому что как только он встал на колени, я заплакала как младенец, понимая, что сейчас произойдет. Он поклялся мне в верности, Нелл, поклялся оставаться рядом со мной, несмотря ни на что, говорил о моей красоте (а я не стала спрашивать, хорошо ли он видит в своих очках) и прекрасных качествах, которых, по его словам, «целое множество» и они ему «хорошо известны». Вместо кольца он подарил тюльпаны, зная, что это любимые цветы Эмили. Тогда я упала в его объятия, Нелл, потому что поняла, что он разделит со мной все наши страдания, он выдержит и никуда меня не отпустит.

Никогда я не чувствовал себя настолько умиротворенной и счастливой.

Он изложил план нашей совместной жизни, который включает в себя писательство, если я захочу, и детей, если нам посчастливится. Мы останемся в квартире с папой, если тот не будет против. Я настояла – и он согласился, – на завещании, по которому в случае моей смерти все мои личные вещи достанутся отцу, чтобы в свои последние годы он ни в чем не нуждался. Планы мистера Пятипенса великодушны и благородны, особенно с учетом того, что, как я недавно узнала, ему предложили работу получше в другом месте и наше положение не сильно ухудшится, если отец покинет нас или уйдет на пенсию. Вот как он щедр и предан папе, так что я могу с чистой совестью сказать: «Да!»

Я все еще сомневаюсь, дорогая Нелл: не такого человека я представляла себе в молодости. У нас с ним разные вкусы, я не могу поделиться с ним ни книгами с моей полки, ни мыслями из моей головы – вернее, могу, но поймет ли он меня? Брак наш не станет единением идей, но разве мы к этому стремимся? Я могу поделиться с ним своим сердцем и, позволь сказать, телом, а он позаботится о моем духе, и этого, вероятно, будет достаточно. Да, точно будет достаточно, ибо решение принято: я согласна.

В тот же вечер я сказала об этом папе. За ужином, стыдно признаться, он вел себя непотребно, возможно, потому что простужен и вышел из комнаты, только чтобы поесть, а настроение у него было отвратительное, так как ему трудно дышать и говорить. Я решила не вдаваться в подробности насчет своих чувств и мыслей, поскольку сомневалась, что он поймет, и действительно, он разволновался и хотел было возразить, когда я объяснила, на что готов пойти мистер П. ради его комфорта и безопасности.

Ты меня не оставишь? – спросил он.

Никогда, ответила я.

Всегда будешь рядом? – продолжил он, как ребенок.

Конечно.

Будешь обо мне заботиться? Здесь, в нашем доме? До самой моей кончины?

Пока смерть не разлучит нас, сказала я.

Так что, моя дорогая молчаливая и любимая Нелл, мы скоро поженимся. Надеюсь, ты сможешь за меня порадоваться.



Твоя любящая Лотта

Тончайшее кружево

Глава, в которой Шарлотта выходит замуж



Мисс Шарлотта Джейн Бронти, тридцати восьми лет, дочь мистера и миссис Патрик Бронти, вышла замуж за мистера Артура Пятипенса, тридцати шести лет, сына мистера и миссис Артура Пятипенс. Церемония состоялась в парке сегодня в одиннадцать часов утра. Невеста была в белом платье тончайшего кружева длиной до щиколотки, с вязанной кружевной накладкой, зубчатой каймой и манжетами, коротким рукавом и прозрачной вуалью. В руках у нее был букет желтых, оранжевых и красных тюльпанов. Ее сопровождала мисс Нелл Масси, одетая в розовое вышитое платье с разрезными рукавами и аппликацией из лент на юбке.

Невесту выдавал мистер Генри Джонс, коллега мистера Пятипенса, поскольку мистер Патрик Бронти был нездоров и не смог присутствовать.

Мистер и миссис Пятипенс отправились в двухнедельное свадебное путешествие на юг и планируют навестить родственников мистера Пятипенса. Перед выездом невеста облачилась в дорожный костюм-тройку: короткое темно-коричневое пальто из тонкой шерсти, жакет приталенного кроя в белую полоску и темно-коричневая юбка.

По-настоящему новый год

Глава, в которой Шарлотта сообщает чудесную новость



Артур с удивлением видит свою жену в модном платье, зажжены свечи.

Она помешивает на кухне рагу, волосы завиты.

На ней фартук, который он давно не видел, фартук с синими медведями.

Заметив Артура, бежит к нему так, что он не может не порадоваться.

Ну и ну, говорит он. Что за повод?

Это, говорит Лотта, указывая на рагу, Все Самое Хорошее, а вон там – Благополучие!

А в морозилке – Услада и Заветное Желание. Тебе с ванилью, мне с шоколадом.

Но ты отступаешь от традиции! – говорит Арт. Февраль уже почти прошел!

А ты не догадываешься? – спрашивает его жена с нежным выражением лица и слезами на глазах.

Не догадываешься, что может привнести в жизнь новизну?

Артур падает на колени и прижимается к животу супруги.

Орешек

Глава, в которой Шарлотта, размышляя о материнстве, умирает



Дорогой орешек, говорят, ты сейчас размером с небольшой орех, и таким я тебя и представляю, ты навсегда останешься моим орешком, даже когда вырастешь большой и скажешь: я целый ореховый кустарник или дерево! Вот бы ты узнал что-нибудь о нас, твоих родителях, орешек, о нашем несовершенном блаженстве, прежде чем появишься на свет.

Твой папа добрый человек, даже если он строг или имеет свое Представление о том, как все должно быть.

Что такое добро, спросишь ты. Ну, добро включает в себя многое:

Жертвовать собой ради счастья и благополучия других.

Ставить их счастье выше своего собственного.

Думать о последствиях, чтобы твои действия способствовали этому счастью.

Заботиться о маленьких и незащищенных.

Проявлять привязанность, поддерживать зависимых и слабых.

Вот какой он добрый. И дело не только в его работе, где он действительно творит добрые дела, но и в его поведении дома, где никто, кроме нас, его не видит.

И я, твоя бедная мать. Я бываю проницательной, но мрачной; эмоциональной, но колючей; я горжусь своей сдержанностью, а потом срываюсь. Я провела немало дней в унынии, но твой папа помогает мне выбраться и держаться. Я надеюсь, что ты увидишь только хорошую, добрую, счастливую маму; не вижу причин, почему должно получиться иначе.

Жизнь наша устроена следующим образом: твой папа рано встает и идет на работу; я занимаюсь хозяйством, то есть делаю покупки, иногда вытираю пыль и каждый день готовлю еду. Твои папа и дедушка не жалуются, хотя и могли бы, потому что повар из меня ужасный. Больше всего им нравится, когда я украшаю ужин из полуфабрикатов замороженным горошком или, если мы при деньгах, когда покупаю в лавке готовую жареную курицу. Я помогаю им в работе, навожу порядок в кабинете и организую мероприятия, чтобы отблагодарить Спонсоров. Также я начала писать новую книгу, которая до свадьбы казалась важным делом, но теперь не особенно меня интересует.

Жизнь у нас тихая, за исключением тех случаев, когда я смешу твоего отца и его смех разносится по дому, сбрасывая фотографии со стен и сотрясая посуду. Иногда он заставляет меня плакать, хотя вовсе не со зла: просто я не привыкла быть центром чьего-либо внимания и малейший его жест – цветы, милое прозвище, пожатие руки – до сих пор кажется мне очень трогательным.

Когда подтвердили, что ты существуешь, это был прекрасный момент – такой покой, мой орешек, такая радость – не только в ожидании тебя и всей твоей орешковой прелести, но и потому что все мои прежние представления о жизни были неверными. Я смирилась со своей «судьбой»: думала, что удача дается только от рождения. А теперь я узнала, что мы можем заставить судьбу найти нас. Я сделала это, выбрав твоего отца: я дала судьбе пощечину, и она показала себя более гибкой, чем я думала. Этим уроком я поделюсь и с тобой, любовь моя, я буду настаивать на том, чтобы ты не сдавался.

Когда я рассказала про тебя твоему отцу, этот восторженный момент мы испытали вместе, то самое настоящее совершенное, которое повторяется всякий раз, когда мы смотрим друг на друга: мы создали тебя, создали своей любовью, чем-то подлинно хорошим, а значит, мы хорошие и счастливые люди. Как бы ни сложилась твоя долгая жизнь, это мгновение навсегда останется с нами, и за это я благодарна.

Что касается нашей способностей быть тебе папой и мамой, орешек…

Я изучила твоего отца и выяснила, что он отлично умеет следующее:

Петь колыбельные, которые навевают сон.

Читать дурацкие стишки, которые вызывают смех.

Наливать невидимый чай для невидимых друзей.

Играть в догонялки и прятки, бросать мяч, запускать воздушного змея.

Я ничего не смыслю в таких делах, но он уверяет меня, что умеет делать все из вышеперечисленного, поэтому мы будем хорошо подготовлены к твоему воспитанию! Не знаю, где он набрался опыта, чтобы утверждать подобное, но он в своем мастерстве бесконечно уверен – и ему можно верить, ведь он всегда во всем честен.

Так что тебе не придется выпрашивать его внимание. Ты постараешься не отвлекать его во время работы, а он не станет на тебя ругаться, если ты отвлечешь его по важному делу. Если ты будешь плохо себя вести, он будет с тобой строг и преподаст урок, но никогда не поднимет руку и не скажет что-нибудь плохое – это он мне обещал, и был шокирован, когда я об этом попросила – вот главный показатель его доброты. Скорее, он поговорит с тобой разумно и спокойно.