– Ты очень мало говоришь, 16671. Я уверен, что ты пришла сюда не для того, чтобы заставить меня умереть со скуки.

Эти слова заставляют меня выпрямить спину. Я планировала молчать, пока наша игра не продвинется дальше, пока я не почувствую, что готова; но он устал ждать. Фрич ставит слона рядом с другими взятыми фигурами, а я молчу, чтобы выиграть ещё несколько драгоценных секунд. Когда его большой палец начинает поглаживать пистолет у бедра, мне ничего не остаётся, кроме как изменить стратегию.

– Ты сделал это, ведь так?

Фрич вытирает дождевую воду с тыльной стороны ладони.

– Боюсь, я не смогу ответить на такой расплывчатый вопрос.

Я сжимаю челюсти, пытаясь сдержать ярость, которую ему всегда удаётся во мне пробудить. Если я хочу, чтобы эта игра закончилась по-моему, нужно сохранить контроль.

– Стена казни, 1941 год. Они были политическими заключёнными. Ты убил их, так?

– Ты для этого со мной встретилась? Чтобы докучать бессмысленными вопросами? – Фрич ждёт ответа, но мой язык отказывается произнести вопрос, который так хочется задать. Он щурится от дождя. – Надеюсь, следующее, что извергнет твой рот, будет достойно моего внимания.

Вопрос рвётся из моего горла, поэтому я делаю медленный вдох и концентрируюсь на каждом слове, чтобы звучало чётко и разборчиво:

– Это ты убил мою семью?

Как долго я ждала, чтобы задать этот вопрос, чтобы узнать наконец правду. Я искала подтверждения все эти годы, хотела добиться справедливости. Но, когда мой голос срывается, Фрич реагирует с той же лёгкостью, с какой забрал моего слона. Его челюсть становится менее напряжённой, он усмехается:

– Ты думаешь, что я запомнил каких-то конкретных заключённых? – Он вздыхает и качает головой: – И вообще, если помнишь, я был заместителем коменданта Аушвица, а не палачом.

Он играет в свою игру, устанавливая контроль за центром доски и смещая меня куда вздумается. Жар, бурлящий в моих венах, не утихает, и я тяжело сглатываю:

– Отвечай, это был ты?

– Нужно больше конкретики. Тебя отправили сюда с родителями? Братом? Сестрой? Бабушкой и дедушкой? И никто из них не был зарегистрирован? – Он скрещивает руки на груди и откидывается на спинку стула. – Очень интересно. Как жаль, что я не могу вспомнить.

– Лжец!

Обвинение вырывается прежде, чем я успеваю сдержаться. Я вскакиваю со своего места и хватаюсь за край стола. Это постоянно накатывающее чувство слишком хорошо мне известно, я снова хожу по краю и если не верну самообладание, то потеряю контроль окончательно. С большим усилием я ослабляю хватку. Фрич реагирует на вспышку ярости лишь тяжёлым вздохом:

– Ты так и будешь нести чушь или мы продолжим играть?

Когда он жестом приказывает мне сделать ход, на губах его играет лёгкая ухмылка. Он знает правду, я уверена в этом, и он скажет её. Я опускаюсь на своё место и делаю ход оставшимся слоном, не сводя с Фрича глаз.

– Свидетель рассказал мне всё. Прежде чем ответить, прокрути это в своём мозгу. – Я даю ему время обдумать мои слова, прежде чем спросить ещё раз: – Это ты убил мою семью?

– Похоже, ты уже всё решила, так что мои слова не имеют значения. – Фрич наклоняется ближе ко мне: – Возможно, ты поможешь освежить мою память. Почему бы тебе не рассказать мне всё, что – как тебе кажется – ты знаешь?

Глава 17

Аушвиц, 11 января 1942 года

Зима в Аушвице – свирепый зверь. Я никогда так не мёрзла, как в последние несколько месяцев. Когда становилось невыносимо, я вспоминала вечера, проведённые за горячим чаем в нашей уютной квартире на улице Балуцкого. То, как мы играли в шахматы с мамой и татой или в «Монополию» и шашки с Зофьей и Каролем. Воспоминания согревали меня так, как не согреть никакому огню.

Как-то ранним вечером, в свободное от работы время, мы с Ханьей гуляли по лагерю. Шёл снег, навевавший воспоминания о зимних прогулках с семьёй в парке Дрешера. Но надпись ARBEIT MACHT FREI над главными воротами быстро вернула меня в реальность, напомнив, что я не в Варшаве. Справа от надписи висело четыре тела, скованных смертью и холодом, покрытых снежной пылью. Этих людей повесили за попытку побега и выставили на всеобщее обозрение для устрашения любого, кому хватит смелости и глупости последовать их примеру.

Я провела руками по бёдрам, и пальцы наткнулись на чётки отца Кольбе. Задержала руку в этом положении. Ханья заметила, как мои пальцы пробегают по потайному карману, и слабо улыбнулась мне. Она не знала, что мне довелось увидеть в день казни отца Кольбе, но знала, что его чётки всегда при мне.

– Мария, это ты предложила прогуляться? – Когда я повернула голову, чтобы поздороваться с младшим братом Ханьи, Исааком, тот сделал последнюю затяжку и бросил сигарету в снег, а затем поднял воротник, пытаясь укрыться от ледяного ветра. – Только ты настолько безумна, чтобы предложить выйти на улицу в такую погоду.

В ответ я зачерпнула горсть снега и бросила ему прямо в грудь. Исаак тоже метнул снежок, но я спряталась за Ханью, и он попал в неё. Она выругалась на идише под наши смешки, потом неодобрительно оглядела нас и стряхнула снег с плеча. Исаак указал на меня пальцем в обличительном жесте:

– Она первая начала.

– А в Ханью попал ты, – ответила я. – Шах и мат.

Прежде чем я успела метнуть следующий снежок, Ханья выбила его из моих рук.

– Хватит, киндерлах.

– Перемирие, Мария? – спросил Исаак. – С моей сестрой не очень-то повеселишься.

Хихикая, я кивнула, а Ханья и Исаак принялись подтрунивать друг над другом на идише и чешском. Слушая их, я вспоминала, как дёргала Зофью за кудряшки или как обнимала Кароля и целовала его в щёку, прежде чем он успевал вырваться и убежать.

Мысли о семье вернули меня в тот день, когда я нашла тела родных на улице, возле блока № 11, и напомнили о последовавшей за этим шахматной партии, а также о моём решении присоединиться к Сопротивлению. Воспоминания были настолько мощными, что смогли вырвать меня из этого холодного дня и переместить на плац в тот тёплый летний вечер.

Солнце опустилось низко и хлынуло на шахматную доску кроваво-оранжевым светом. Охранников Фрич не позвал, мы были одни. Я попыталась сосредоточиться на игре, а не на нём, и, когда я передвинула слона, из его горла вырвался лёгкий хмык. Впечатлился он или просто насмехался надо мной, я так и не поняла.

– Для ребёнка ты неплохо играешь, – сказал он. – Кто тебя учил?

Этот вопрос вернул меня мыслями домой. Бесчисленные вечера за игрой в шахматы с отцом. Его терпение, направляющее меня от самых простых стратегий к самым сложным. Его пальцы, развивающие фигуры на доске, его глаза, искрящиеся каждый раз, когда я умоляла сыграть ещё одну партию.

Тело отца, бледное и блестящее от капель дождя, лежало среди десятков других в кузове грузовика. Знакомый стук шахматной фигуры по доске отвлёк меня. Фрич держал наготове ещё одну. Прежде чем он выпустил её из рук, я поспешила ответить на вопрос:

– Мой отец. – Слова прозвучали слишком пронзительно. Я прерывисто вздохнула и попыталась сказать всё заново: – Он научил меня играть.

Фрич кивнул и взял коня.

– Когда мы встретились на платформе, ты искала свою семью. Твой отец был там?

Хотя в этот раз он не уронил шахматную фигуру, я вздрогнула так, будто он это сделал. Я заёрзала на стуле, пытаясь скрыть свою реакцию, и сделала ход ближайшей ко мне пешкой. Он с лёгкостью взял её.

– Надеюсь, тебе удалось их найти.

Его слова обвились вокруг моего горла, не позволяя сказать хоть что-то. Фрич держал выигранную пешку двумя пальцами, оценивая меня хищным взглядом – таким же он провожал меня на регистрацию. Взгляд этот говорил о чём-то большем. О глубоко скрытом намерении, цели.

Я сжала кулак, хотя теперь там не было пешки таты. Почему сейчас? Зачем спрашивать о моей семье именно сейчас? Он контролировал всё – моё имя, мои наказания, мою жизнь, каждый шаг был выверенным, рассчитанным. Борясь с неровным дыханием, я изучала каждое его слово и взгляд, как игру гроссмейстера. Что-то в моей семье его занимало. Но что?

И тут меня осенило. Его игра. Эта игра. Ему нравилось наблюдать за моей реакцией, видеть, как я вспоминаю. Он знал что-то, чего не знала я, и это был его способ сказать мне об этом: Твой ход, заключённая 16671.

Может быть, что-то, касающееся их смерти? Возможно, я не уделяла этому должного внимания, потому что было проще предположить, что их судьбы были такими же, как у всех остальных. Теперь возможность узнать это была прямо передо мной. Я взглянула на Фрича, мои лёгкие наполнились уверенностью. Его слова были шахматной фигурой, которую я могла бы без труда захватить, они заманивали меня, подначивая сделать следующий ход. Единственный способ раскрыть правду – выяснить то, что он знал, – это найти кого-нибудь в этом лагере, кто был свидетелем казни моей семьи.

Забыв о стратегии игры, я сделала ещё один необдуманный ход. На этот раз он поставил мне шах и мат.

Я даже не заметила, как проиграла. У меня была новая задача: попросить моих товарищей по Сопротивлению помочь мне найти кого-то, кто видел мою семью после того, как мы разминулись. Того, кто был в блоке № 11 в тот майский день 1941-го.

– Мария, если бы ты знала, что наговорила Ханья родному брату!

Я вырвалась из-под пристального взгляда Фрича и вернулась в настоящее, где Исаак с упрёком качал головой.

– А ты невинен, как жертвенный агнец, не так ли, Исаак Рубинштейн? – ответила она.

– Ты родственник человека по имени Акиба Рубинштейн? – спросила я, услышав знакомую фамилию. – Шахматного гроссмейстера?

– Твоя подруга Ирена – родственница писателя Генрика Сенкевича? – ответил Исаак вопросом на вопрос.

– Когда я её об этом спросила, она, кажется, ответила: «Нет, тупица».

– Понятно. А теперь напомни мне свой вопрос?

– Ты родственник Акибы Рубинштейна, шахматного гроссмейстера?

– Нет, тупица.

Я вынырнула из-под руки Ханьи и наклонилась, чтобы зачерпнуть ещё снега, но, не успев это сделать, услышала, что Исаак ругается по-чешски. Когда я выпрямилась, он смахивал со своей руки снег, а Ханья мокрыми руками разглаживала свою форму, сохраняя спокойствие и самообладание, несмотря на моё хихиканье и кривую улыбку Исаака. Ханья не обращала на нас внимания, сохраняя невинный вид, пока не поскользнулась на льду и не вскрикнула.

Исаак поддержал её.

– Упадёшь и сломаешь себе что-нибудь, шлемиль[29].

Он отпрыгнул в сторону, когда Ханья попыталась потрепать его по голове в шутливом назидании.

– Той, той, той[30], – ответила она, трижды издав звук, похожий на плевок.

Исаак сказал с насмешкой:

– Не трудись отгонять сглаз. Он нас уже настиг. – В доказательство он обвёл рукой двор, а Ханья сощурилась и ответила по-французски:

– Тю ме фе шьер[31].

Исаак раздражённо махнул рукой в её сторону и посмотрел на меня.

– Теперь она пытается достать нас, говоря на языке, который мы не понимаем.

Ханья сверкнула самодовольной улыбкой:

– Же рёйси, нес па[32]?

– Как ты выучила столько языков? – спросила я.

– Семья нашей матери эмигрировала из Чехословакии в Варшаву, когда мама была ещё девочкой, а наш отец родом из Кракова. В детстве мы с братом и сестрой говорили на чешском, польском и идише; в школе изучали немецкий язык, и ещё мы с Юдитой вместе изучали французский. У нас с ней с языками всегда было лучше, чем у Исаака.

Он засмеялся:

– Верно, но никто из нас не был так хорош, как Юдита. Она и по-английски умела говорить.

Ханья кивнула в знак согласия. Повисла тоскливая тишина, сохранявшаяся до тех пор, пока Исаак не пожаловался на холод и не поспешил прочь в поисках тепла. Он был прав, на улице слишком холодно, но я не придавала этому значения. Приятно было гулять без определённой цели, а не спешить на плац или на трудовые задания. Когда мы с Ханьей поворачивали направо на следующем перекрёстке, продолжая неспешную прогулку мимо блоков № 6 и № 7, снег похрустывал под нашими ногами.

– Ни за что не догадаешься, что я сегодня получила, – сказала Ханья.

– Семь коробок немецких шоколадных конфет и три бутылки лучшего шампанского после сделки с самим комендантом Хёссом.

– О да, конечно. Ведь комендант Хёсс всегда нарушает свои священные правила, поэтому именно он будет проворачивать сделки с заключённым, не так ли? Да ещё и с еврейкой. – Когда я рассмеялась, она хмыкнула и продолжила: – Поскольку у меня нет ни шоколада, ни шампанского, мой улов выглядит теперь гораздо менее впечатляюще, так что спасибо тебе за это. У меня есть расчёска, три зубных щётки, сигареты, спички и аспирин.

– Почти так же хорошо, как шампанское и шоколад. – Я почувствовала во рту вкус шоколада, он таял от тепла моего языка. Этому мучительному желанию тяжело было противостоять, но я сама виновата, что вызвала из памяти дразнящие ощущения. – На прошлой неделе я перевела несколько писем на немецкий, и теперь у меня есть хлеб, хозяйственное мыло и одна сосиска, – сказала я, когда мы ещё раз повернули направо, проходя между блоками № 18 и № 19. – А ещё Матеуш прислал нам хлеб из пекарни.

Мысли о моём тайном обмене письмами и товарами с Матеушем всегда шли рука об руку с желанием написать Ирене. Официальные лагерные письма разрешались не из добрых побуждений, это была лишь уловка нацистов, чтобы успокоить родных и друзей, которые получали их от сосланных в лагеря близких, – случалось, что те уже были мертвы, а домашние ещё об этом не знали. Чтобы система работала, каждое письмо подвергалось цензуре, поэтому если бы я даже написала Ирене, то не смогла бы рассказать правду о своём положении или поделиться приятными воспоминаниями о нашей работе в Сопротивлении. Кроме того, было бы глупо раскрывать её имя перед цензорами. Что, если они проверяли всех получателей и обнаружили бы её участие в Сопротивлении? Риск разоблачения был слишком велик.

– Пора погреться, шиксе, – сказала Ханья, поворачивая направо, в сторону блока № 14.

– Это означает «девушка или женщина-нееврейка», и разве это не оскорбление? Считай, что я оскорблена.

– Не нужно учить меня моему языку. – Ханья слегка толкнула меня, пока я хихикала. У нас обеих стучали зубы от холода. – Мы гуляем уже достаточно долго, и я должна встретиться с…

Она замолчала, но я схватила её за руку, чтобы заставить повернуться ко мне лицом.

– Протцем? – Не стоило утруждаться и спрашивать. Я знала ответ.

– Не смотри на меня так, Мария. Я не выношу людей, которые квечат[33], когда приходит время возвращать долги, и меня самой это тоже касается. И раз уж мы заговорили об одолжениях, тебе нужны ещё лекарства?

Я покачала головой. Последние несколько дней у меня была высокая температура, но я отказалась навестить Янину в лагерном госпитале или пропустить работу. Отправиться в госпиталь – значило на шаг приблизиться к крематорию. Ханья достала лекарства и дополнительные порции супа, так что моя лихорадка утром спала.

– Ты имеешь право на квеч, если позволишь этому паскуднику прикоснуться к тебе, – пробормотала я.

– С каких это пор ты превратилась в ходячий словарь идиша? – спросила Ханья с усмешкой. – Сделка с паскудником – всё равно сделка.

– Нечестная для тебя.

Должно быть, слова прозвучали резче, чем мне хотелось, потому что её весёлый взгляд внезапно сменился свирепым.

– Я бы сказала коменданту Хёссу сдохнуть, если бы Протц этого захотел, если бы он дал мне то, что я прошу взамен. У нас есть соглашение, чего не скажешь о твоём паскуднике – или Фрич начал осыпать тебя подарками каждый раз, когда ты выигрываешь шахматную партию?

Имя Фрича – всё, что требовалось, чтобы лишить меня дара речи. Ханья, должно быть, пожалела, что упомянула о нём, поскольку её хмурый взгляд исчез, но я скрестила руки на груди, защищаясь от порыва ветра, и сделала несколько шагов по пустой улице. Снег прекратился, сменившись тишиной, такой же туманной, как серое небо над головой.

В лагере, где смерть почти неизбежна, мы боролись с ней как могли. Выживание было нашей стратегией в эндшпиле, но каждый заключённый играл по-своему, и не имело значения, насколько честно. Смерти нет дела до честности.

Ханья вздохнула и переплела свои пальцы с моими.

– Же сюи дезоле[34], шиксе, – пробормотала она, и это тоже было нечестно. Она знала, что французский был моим любимым языком из всех, что она знала. – Не стоит беспокоиться обо мне. Цена, которую я плачу, незначительна. Кроме того, Протц не прикоснётся ко мне, пока я не буду достаточно чистой, чтобы соответствовать его стандартам, поэтому каждая встреча включает в себя нормальный душ и тщательно выстиранную форму.

Хотя чистота была чуть ли не соблазнительнее еды, даже она не стоила той цены, которую пришлось бы заплатить. Я взяла подругу за руку и сделала последнюю попытку.

– Пожалуйста, не уходи, Ханья. Давай ещё погуляем.

Она фыркнула:

– Как, по-твоему, это будет воспринято? «Простите меня, герр шарфюрер, я не расплатилась с вами, потому что была на прогулке». – Она изобразила ухмылку Протца и понизила тембр, чтобы подражать ему: – «Не нужно возвращать мне долг, 15177, это мне только в радость. Вот дюжина буханок халы[35], которые я испёк своими руками, пять брусков лавандового мыла и самое тёплое шерстяное пальто, которое только можно купить. Всё самое лучшее для моего унтерменша».

Я пыталась не доставить ей удовольствия и не рассмеяться, но пародия была такой точной, что мой план провалился. Впрочем, веселье тут же исчезло из её глаз, появился обычный настороженный взгляд.

– Кстати, вчера вечером я крутилась возле плаца, чтобы Фрич увидел меня и вызвал на шахматную партию. Комендант Хёсс появился, как ты и говорила, и застал нас как раз в тот момент, когда Фрич праздновал победу, – сказала я, пока Ханья притягивала меня к себе, хоть немного укрывая от холодного ветра.

– Это уже третий раз, когда он застаёт вас двоих за шахматами, да? – спросила она. – Пока не очень тянет на нарушение протокола, учитывая, что Фрич настаивает на том, что это повышает моральный дух, и Хёсс дал своё разрешение; но все знают мнение коменданта, что Фрич злоупотребляет игрой. Что ещё нужно сделать, чтобы его перевели? Может быть, нам стоит сталкивать вас с комендантом почаще?

– Если Фрича будут ловить на нарушении правил каждый раз, когда Хёсс посещает лагерь, он начнёт что-то подозревать. Мы должны соблюдать интервалы, как раньше.

– А если у тебя закончатся идеи до того, как Хёсс начнёт действовать? Сколько новых способов игры в шахматы ты можешь предложить?

– В следующий раз, когда Фрич скажет мне, что ему скучно, я заявлю, что буду играть с завязанными глазами. – Я натянула рукава на онемевшие пальцы. Лишь пока ему было интересно играть со мной, мы могли склонять его к нарушению протокола. Хёсс должен был что-то предпринять в ближайшее время.

– Ты затеяла рискованную игру, – сказала Ханья и крепче сжала мою руку, когда налетел порыв ветра.

– Теперь ты пойдёшь в тепло, поняла? Не хватало ещё пневмонии. – «Той», которого я ожидала, за этим не последовало. Возможно, Ханья была согласна с Исааком сильнее, чем пыталась нас убедить.

– Ты всегда заботишься обо мне, бобе Офенхайм.

– Если бы настоящая бобе Офенхайм услышала твою попытку произнести это слово, она бы сказала, что это феркокт[36].

– Видимо, это не очень хорошо? – спросила я с глупой улыбкой.

Ханья потрепала меня по щеке, пока мы шли по заснеженной улице.

– Это будет всем, что ты захочешь, маленькая шиксе. Если ты хочешь, чтобы это было чем-то хорошим, оно будет чем-то хорошим.

Я почему-то не поверила её словам, но всё равно ощутила их теплоту.

* * *

На следующий день, закончив работать, я поспешила из блока № 11 в блок № 14. Ханья жаждала поделиться своим последним уловом от сделки, поэтому мы планировали встретиться в моём блоке.

Когда я проходила мимо блока № 16, на главную улицу, как и ожидалось, вышла Ханья, потому как в основном она занималась административной работой за главными воротами. Я бросилась было догонять её, но тут появились двое заключённых. Они начали толкать Ханью, пока все трое не оказались перед блоком № 15.

Я поспешила в проулок между блоками № 15 и № 16 и подкралась ближе, судорожно изобретая способ остановить их, что бы они ни собирались делать. Когда голоса стали отчётливее, я замерла. Прижавшись к ледяной кирпичной стене, я сомкнула пальцы вокруг рта и подышала на них, чтобы согреть, делая при этом короткие вдохи, чтобы облачка пара не выдали моего присутствия.

– Ты требуешь с него плату? – спросил один из мужчин, немецкий еврей.

– Это касается только меня, ента, – ответила Ханья. Мужчина ощетинился, услышав женское оскорбление в свой адрес.

– В прошлом месяце, когда ты дала мне своё мыло, то сказала, что попросишь об ответной услуге, когда тебе что-то понадобится, поэтому я согласился на сделку. Когда ты пришла вернуть должок, то потребовала три порции хлеба и мне оставалось лишь подчиниться. Три куска хлеба за крошечный кусочек мыла? Ты меня обманула, но я не позволю тебе сделать то же самое с моим другом.

Его слова заставили меня сильнее вжаться в стену. Он ошибается, я была в этом уверена и ждала, надеясь, что Ханья непременно всё разъяснит. Вместо этого она сверкнула самодовольной улыбкой.

– Ты называешь это мошенничеством, а я – честной сделкой.

– Когда ты предложила перевести моё письмо, я подумал, что ты помогаешь мне по доброте душевной, – сказал второй мужчина, его немецкий был с чешским акцентом. – Откуда мне было знать, что ты потребуешь оплаты?

– Неужели вы настолько глупы, что думаете, будто я сделаю что-то просто так? – спросила Ханья с таким резким смехом, что меня пронзил холод. – Принимая что-либо от кого-то, ты оказываешься в долгу перед этим человеком. Если тебе это было неизвестно, теперь ты всё знаешь, и можешь поблагодарить меня за то, что я преподала тебе ценный урок.

Еврей прижал её к стене блока, и я уже набрала в лёгкие воздух, чтобы закричать и отвлечь внимание на себя, как вдруг увидела выражение лица Ханьи. Намёк на улыбку плясал на губах, словно призывая мужчину зайти ещё дальше. Её эмоции выпустили воздух из моих лёгких, и я застыла в своём укрытии, пока мужчина крепче сжимал руки на её плечах.

– Ты думаешь, что самая умная, да? – сказал он. – Знаешь, я наблюдал за тобой и в курсе, каким способом ты держишь своих эсэсовцев на коротком поводке.

Он подождал, возможно, ожидая, что Ханья покраснеет во время его драматической паузы, но вместо этого она подняла брови:

– Ревнуешь?

– Меня бы ни за что не поймали с такой, как ты, а с этого момента не поймают никого вообще. Ты просто лицемерная нафка[37]. – Учитывая тон, которым он произнёс это неизвестное мне слово на идише, догадаться о его значении было нетрудно. – Командиры будут рады услышать, что еврейка заражает их охранников, – продолжал он. – Как тебе такая расплата?

Оба мужчины были гораздо выше Ханьи, но их уверенность угасала под напором её непоколебимого взгляда.

– У меня гораздо больше власти, чем ты думаешь, у меня глаза и уши по всему лагерю, – сказала она. – Если не будешь держать язык за зубами, эсэсовцы найдут вас и заставят замолчать. Убедить их будет нетрудно, ведь я точно знаю, как это сделать. – Она сверкнула вызывающей, опасной улыбкой, прежде чем продолжить на чешском и идише, возможно, осыпая их дополнительными угрозами.

Закончила она на идише, и сказанное, вероятно, было особенно серьёзной угрозой или тяжким оскорблением, потому что еврей поднял руку, но чех перехватил её, прежде чем тот смог ударить.

Ханья даже не вздрогнула. Только кивнула в сторону его сжатого кулака.

– Давай, бей, если хочешь, чтобы тебя перевели к дорожным рабочим.

Еврей не пошевелился, но, похоже, передумал. Ханья подалась вперёд, насколько позволяло её положение, и сфокусировала на нём убийственный взгляд.

– Убери руки.

Он повиновался, хотя выглядел так, словно мечтал придушить её. Мужчины повернулись к ней спиной и прошли мимо моего укрытия. Отойдя на безопасное расстояние, они остановились, и еврей бросил злобный взгляд через плечо.

– А халерие[38], нафка.

– А халерие, ента.

Пока Ханья провожала взглядом удаляющихся мужчин, я уставилась на неё, застыв в тени своего укрытия. Вовсе не холод мешал мне сдвинуться с места. Наконец я с силой стряхнула с себя оцепенение и рванула вверх по проулку, то и дело поскальзываясь на льду и грязном снегу. За блоком я свернула налево и попала в другой проулок между блоками № 13 и № 14. Остановилась, чтобы заглянуть за угол. Ханья не двигалась, в руках у неё была зажжённая сигарета. Заскочив в блок № 14, я добежала до своей койки и рухнула на неё. Выровняв дыхание, сделала вид, что изучаю многочисленные царапины и синяки на руках. Через несколько минут пришла Ханья и улыбнулась мне:

– Извини, что опоздала. Мне нужно было кое-что уладить. Ничего серьёзного. – Она всплеснула рукой, как бы отмахиваясь от этой ситуации, как будто сцена, свидетелем которой я стала, была пустяковым неудобством. – Давай я покажу тебе, что принесла! Начнём с сигарет. Я знаю, что ты их ненавидишь, но большинство людей душу готовы за них продать, так что возьми несколько для обмена.

Пока Ханья перебирала добытое, пока мы чертили поле для шахматной партии, я изо всех сил старалась казаться увлечённой, но не могла выбросить из головы ту высокомерную улыбочку, которой она одарила мужчин. Как будто я дошла до эндшпиля и проигнорировала совет отца: Когда на доске остаётся мало фигур, необходимо включать в игру короля. Я доверилась Ханье без всякой причины, просто потому, что она была добрым человеком, женщиной, другом; я продолжала укрывать своего короля. Ошибка новичка, которую я должна была заметить прежде, чем совершить. В Аушвице такая легкомысленная доверчивость может стать водоразделом между жизнью и смертью.

Я провела онемевшим пальцем по грязному полу, чтобы чётче обозначить линии клеток, а затем передвинула одного из своих коней и сжала ладонь в кулак, стараясь побороть внезапную дрожь. Может быть, удастся списать её на холод.

– Ты уверена, что твоя лихорадка прошла, шиксе? Зря ты так сходила. – Ханья дразняще ухмыльнулась, так как из-за сделанного хода король оказался уязвимым и мне можно было поставить шах.

– Чего ты хочешь?

Когда вопрос слетел с моих губ, рука Ханьи, потянувшаяся к коню, застыла на полпути. Она на мгновение зависла над доской, затем всё же взяла камешек и положила его на землю рядом. Шах.

– Прямо сейчас? Выиграть эту партию. – Несмотря на шутку, я уловила напряжение в голосе, и, когда она посмотрела на меня, на лбу её появилась лёгкая складка.

– Я видела тебя, Ханья. С теми мужчинами. – Я дала словам осесть в пространстве, прежде чем сесть ровнее. – Скажи, чего ты хочешь от меня.

Выражение её лица не изменилось. Между нами повисло молчание, а громкий голос в моей голове спрашивал, зачем вообще я вызвала её на этот разговор. Биение сердца барабанной дробью раздавалось у меня в ушах, пока Ханья прикуривала сигарету, выдыхала ровную струю дыма и прочищала горло.

– Когда мы с мужем передали двух наших сыновей Сопротивлению, мы знали только, что их выдадут за католиков. Я не знаю ни их вымышленных имён, ни куда их отправили, ничего. После войны мне нужен будет кто-то, кто работал на Сопротивление в Варшаве, чтобы помочь найти женщину, которая их забрала. – Она проследила за пеплом, упавшим с сигареты на холодный пол, затем подняла свои тёмные глаза на меня: – Ты поможешь мне найти сыновей, когда мы вернёмся домой.

– Как долго ты это планировала? – У меня было чувство, что я знаю ответ, но мне хотелось услышать его от неё. Я хотела, чтобы на этот раз она была со мной честной.

– С тех пор, как я узнала, что ты член Сопротивления из Варшавы.

– Сразу после того, как меня выпороли. Ты держала это в уме на протяжении всей нашей дружбы. И если я не буду сотрудничать, ты начнёшь шантажировать меня так же, как тех мужчин.

Притворяться было бессмысленно. Ханья медленно затянулась сигаретой и вновь надела маску каменного безразличия, которую я видела и раньше, но только теперь осознала, что никогда не понимала, что за ней стоит. Отстранённость. От меня, от себя, от всего.

– Со связями в СС легко заставить людей сотрудничать, – сказала Ханья с усмешкой. – Я думала, что с тобой будет легко договориться, учитывая твоё положение, но ты не предоставила мне такой возможности. До твоей порки.

Я поднесла руку к плечу, ощущая неровные бугорки на коже, которые вдруг запульсировали, как свежие.

– Ты помогла мне, потому что я была не в том положении, чтобы отказываться.

Новая струя дыма, густая и едкая, окружила нас, не позволяя мне продолжить, даже если бы я могла подобрать слова. Ханья наблюдала за дымом, поднимавшимся с кончика сигареты, затем посмотрела на меня:

– Я намеревалась получить существенную компенсацию за спасение твоей жизни, но после нашего разговора решила, что эта сделка будет отличаться от других. Мне нужно было помочь тебе остаться в живых и держать тебя рядом, пока не придёт время.

Слова ужалили сильнее, чем дым, который попал мне в глаза.

– Поэтому ты помогаешь мне избавиться от Фрича?

– Конечно. – Она докурила сигарету и погасила её о подошву своей туфли. – Если он устанет от тебя и убьёт, это нарушит мои планы.

– Значит, ты сохраняешь жизнь своей шиксе, чтобы она потом принесла тебе пользу. – Я выплюнула слово, которому она меня научила, встала и прошагала мимо неё в сторону двери. – Полагаю, мне пора к этому привыкнуть.

Когда я оставила Ханью с наполовину завершённой шахматной партией и вышла в студёный вечер, укус её предательства ощущался так же остро, как порывы ветра, хлещущего по моей тонкой униформе. Я была не более чем самой ценной её сделкой. И зачем я вступила с ней в перепалку? Это было опрометчиво и глупо. Но теперь поздно о чём-либо сожалеть. Да я и не сожалела. Если Ханья попытается как-то помешать мне, я пущу в ход всё, что у меня есть, чтобы дать отпор. Даже без связей с СС.

Я брела по холодной улице, а наш разговор витал в воздухе вокруг меня, отдаваясь эхом с очередным шквалом, пока ветер, со свистом проносящийся мимо, не пронзил крик.

– Ты думаешь, что можешь уйти? Для этого уже слишком поздно, Мария. – Ханья вцепилась в моё предплечье, и я попыталась вырваться, но она держала крепко и заставила меня повернуться к ней лицом.

– Ты не причинишь мне вреда, если я нужна тебе живой. – Я сказала это, но при этом вовсе не была уверена в том, что это правда.

– Мне нужно, чтобы ты сотрудничала, и если мне придётся заставить тебя, то так тому и быть. Протц выполнит любую мою просьбу, и не жди, что он тебя пожалеет, так что если не хочешь с ним связываться…

– Прекрати, Ханья! – На этот раз мне удалось вывернуться из её хватки. – Если ты думаешь, что нужно заставлять меня искать твоих сыновей, то ты, вероятно, не очень хорошо меня знаешь.

При этих словах глаза Ханьи округлились, затем сузились в щёлки, словно она обдумывала, верить мне или нет. Я сделала глубокий вдох, чтобы унять жар, бурлящий в венах. За её угрозами угадывалась мольба, плохо скрываемая тёмными глазами, в которых отражалась неведомая мне боль и борьба, разгоравшаяся внутри. Я была той, кого она решила использовать в своих интересах, чего бы ей это ни стоило. Но я также была человеком, с которым она, несмотря на первоначальные намерения, сдружилась, и я тоже потеряла своих родителей, как и её дети потеряли своих.

Ханья уже не была той коварной женщиной, которую я видела минуту назад. Она была молодой вдовой, отчаянно пытавшейся воссоединиться со своими детьми. Наверняка мои родители испытали то же отчаяние, когда поняли, что я пропала. Когда они поняли, что моим брату и сестре придётся расплачиваться за мои действия. Когда они поняли, что у них украли все надежды на воссоединение нашей семьи.

Я скрестила руки на груди, закрываясь от порыва холодного воздуха, отвернулась и мягко произнесла:

– Работая на Сопротивление, мы с мамой иногда представляли себе жизнь после войны. Мы обе с нетерпением ждали возможности воссоединить детей, которым мы помогали, с их родителями. Совершить подобное было бы честью, но сделать это для одной из самых близких моих подруг… – Я прервалась, тяжело вздохнув: – Всё, что тебе нужно было сделать, это попросить.

Когда я подняла на неё взгляд, Ханья смотрела вдаль, уносясь мыслями далеко отсюда. Её глаза блестели в темноте, затем она моргнула, как будто выходя из оцепенения, смахнула случайную слезу и сказала шёпотом:

– Мария, я…

Я покачала головой, чтобы остановить её. Мы были созданиями войны и иногда вырождались в неузнаваемые имитации прежних себя. Я не хотела, чтобы она извинялась за то, что совершила война. Мне просто нужно было, чтобы она снова стала той женщиной, которую я знала.

Когда я протянула ей руку, она взяла её, и я подошла достаточно близко, чтобы стереть ещё одну слезу с её щеки.

– Мы найдём их, бобе. Я обещаю.

Она слегка сжала мою руку:

– В таком месте, как Аушвиц, легко забыть, что порядочные люди ещё существуют.

Вернувшись в блок, мы сели на мою койку. Когда мы прижались друг к другу, накрывшись тонким одеялом, к моим пальцам на руках и ногах, воскрешённым теплом от маленькой дровяной печки, постепенно начала возвращаться жизнь. Этой печки не хватало для обогрева помещения, но лучше такая, чем полное отсутствие отопления. Другим заключённым повезло меньше.

– Война закончится, и я свяжусь с Иреной и её матерью, они нам помогут, – сказала я, когда мои зубы перестали стучать. – Расскажешь мне больше о сыновьях? Сколько времени прошло с тех пор, как их тайно вывезли из гетто?

– Девять месяцев. У Якова день рождения в марте, так что ему скоро исполнится четыре года, а Адаму – год и два. – Внезапное осознание, казалось, поразило её, должно быть, она часто задумывалась об этом и раньше, но каждый раз боль была такой же сильной, как в первый. – Мой сын превращается из малыша в мальчика, а я пропустила его первые слова, его первый день рождения… – Она прервалась и сделала вдох, чтобы успокоиться. – Я никогда не забуду ночь, когда их забрали. Это был поздний субботний вечер, двенадцатое апреля. Последняя суббота, когда мы собирались всей семьёй. Остальных арестовали через неделю.

Я тоже запомнила эту дату. Двенадцатого апреля произошло кое-что важное. Я пообещала себе, что запомню этот день, потому что тогда я впервые самостоятельно выполнила поручение Сопротивления. Я разносила листовки. Мама должна была пойти со мной, но уехала в гетто, поэтому я работала одна.

Я села прямее, напоминая себе, что нужно дышать. Это совпадение, только и всего.

– А что ты знаешь о человеке, который забрал твоих детей?

– Их увезла женщина, которую я встречала несколько раз, и несколько моих друзей также позволили ей забрать своих детей. Она уговорила меня отпустить мальчиков. Она была доброй и дружелюбной, но я не знаю ничего, кроме имени. Сомневаюсь, что это было её настоящее имя, но она представилась Станиславой.

Женщина из Сопротивления по имени Станислава, которая спасла детей двенадцатого апреля. Тот же псевдоним использовала мама, в ту же ночь она отправилась в гетто.

– Как выглядела Станислава? – Я старалась, чтобы мой голос звучал непринуждённо. Не хотелось зря обнадёживать Ханью, если мои подозрения окажутся ошибочными. Возможно, что у многих женщин из Сопротивления был этот псевдоним и они ездили в гетто в тот вечер.

– Она была гойкой, старше меня лет на десять или около того. Среднего роста, светлые волосы, красивая. Она носила обручальное кольцо, возможно, что была замужем. – Ханья на мгновение замолчала. – Однажды она сказала, что у неё есть сын чуть старше Якова, моего трёхлетнего ребёнка.

В то время Каролю было четыре.

– Станислава рассказывала что-нибудь ещё о своей личной жизни?

– Нет, но она говорила на немецком как на родном. Она забрала моих сыновей во время комендантского часа. Адаму дали успокоительное, чтобы он не плакал, а Яков выглядел таким растерянным. Он спрашивал меня, почему я не иду с ними, почему я их отсылаю, и… – Голос Ханьи сорвался, она сделала паузу: – Как я должна была объяснить ему это? Прежде чем я успела что-либо сказать, Станислава опустилась на колени, взяла его за руку и сказала: «Яков, послушай меня. Твои мать и отец любят тебя и Адама очень, очень сильно. Пообещаешь, что будешь храбрым мальчиком ради них?» Это успокоило его. Он кивнул, а она так и не отпустила его руку. Это было последнее, что я видела.

Пока Ханья приходила в себя, я обдумывала всё, что она мне рассказала. Сложно поверить, но это может быть правдой. Уж слишком много совпадений, чтобы подозрения не подтвердились. Я закрыла глаза и представила, как мама стоит на коленях перед Яковом, держит его за руку, чтобы он знал – она рядом, повторяет слова поддержки, а он всё своё внимание устремил на неё, лишь на неё, а не на гóре, печаль или боль. Именно так мама раз за разом успокаивала меня и моих брата с сестрой.

Теперь я представила, как мама стоит на коленях передо мной, я встретилась с её ярко-голубыми глазами и почувствовала тепло её рук, накрывших мои. Она заслонила меня от холода, голода и страха, которые были здесь моими постоянными спутниками. Я прижалась к ней в поисках ясности, которую она уже дала мне. На её губах играла лёгкая улыбка, когда она встала и дотронулась нежной рукой до моей щеки.

Пожалуйста, не уходи, мама.

Я ещё мгновение держала глаза закрытыми, цепляясь за тепло и покой, а потом распахнула их. Рядом со мной молчала Ханья, потерявшись в своих мыслях.

– Станислава Пиларчик, – прошептала я. – Вот кто спас твоих детей, Ханья.

– Ой гевальт, ты её знаешь? Ты уверена, что это та самая женщина?

Я кивнула и провела пальцами по рубцам от ожогов.

– Её настоящее имя Наталья Флорковская. Она была моей матерью. – Я сделала прерывистый вдох и встретила изумлённый взгляд Ханьи. – Это значит, что мне известно, как отыскать твоих сыновей.

Глава 18

Аушвиц, 15 января 1942 года

Несмотря на то, как сильно я ненавидела работу в блоке № 11, в стенах которого столько невинных истязали и казнили, иногда в этом можно было найти свои преимущества. По крайней мере, бóльшую часть времени я находилась в помещении.

Во время невыносимой январской утренней переклички я старалась стоять неподвижно. Зубы стучали, колени тряслись, в тёмном небе завывал ветер, а ледяной дождь со снегом падали на мою тонкую заношенную форму. Хефтлинг, стоявший рядом, рухнул на землю, я смотрела перед собой и слушала, как его дыхание ослабевало, а затем прекратилось.

Эсэсовцы защищались от разбушевавшейся непогоды, укрываясь на сторожевых вышках. Когда перекличка закончилась, я готова была бегом бежать до блока № 11, но мне нужно было маршировать в сопровождении охранников. Когда я стояла в строю, ожидая приказа, рядом возник Пилецкий.

– Помните, в тот день, когда вас регистрировали, вы разговаривали с человеком, убиравшим тела у стены казни?

Я осторожно кивнула.

– Этот заключённый сейчас один из наших новобранцев, и я спросил его, знает ли он что-нибудь о вас или вашей семье. Он помнит, что разговаривал с вами в тот день, и помнит офицера СС, который не часто работал в блоке № 11, но был там, когда вы подошли к грузовику. Он советует поговорить с ним. Имя – унтерштурмфюрер Оскар Бер. Средних лет, седые волосы. Сегодня он будет в блоке № 11.

Я вспомнила, что видела офицера средних лет, когда нашла свою семью. Я открыла было рот, чтобы поблагодарить Пилецкого, но тот уже растворился в толпе. Когда эсэсовцы приказали нам следовать в блок № 11, члены моей коммандо толкались, пихались и наскакивали друг на друга, торопясь попасть внутрь.

Согреваясь после кошмарного холода, я выполняла различные задания и выискивала седовласого офицера СС; наконец я его нашла. Он стоял в конце небольшого коридора, ведущего во двор, и спокойно, внимательно наблюдал за тем, как мимо него проходят осуждённые. Судя по его форме, он был унтерштурмфюрером, как и сказал Пилецкий, но чтобы убедиться, что это именно тот человек, которого я искала, я попыталась припомнить другие случаи, когда видела его. Камера отца Кольбе во время его казни. Плац во время моей порки. И двор между блоками № 10 и № 11, когда я нашла свою семью.

Не слишком обнадёживай себя. Нельзя себе этого позволять.

Я заставила себя вернуться к работе, но успокоить вспыхнувшие надежды оказалось сложнее, чем я предполагала. Офицер оставался возле умывальни рядом с выходом во двор весь день. Когда рабочий день завершился, охранники крикнули, чтобы моя коммандо выстроилась снаружи. Проигнорировав приказ, я поспешила обратно в коридор, офицер уже направлялся к выходу.

– Герр унтерштурмфюрер, могу я с вами поговорить? – Он остановился, вероятно, ошеломлённый моей наглостью, но прежде чем опустить глаза, я заметила, что в его оценивающем взгляде не было злости.

– О чём именно? – спросил он.

– О моей семье. Их отправили к стене в мае 1941 года. Я видела вас там в тот день, поэтому у меня есть основания полагать, что вы…

– Я видел, как тысячи людей маршируют к той стене, – сказал он с горьким смешком. – Даже если я и видел твою семью, едва ли я их запомнил.

Когда он повернулся, чтобы уйти, я схватила его за руку:

– Это займёт всего минуту.

О боже, зачем я прикоснулась к офицеру?

Испуганно вздохнув, я отпустила его, предвидя последствия своего поступка. И заметила, что офицер протянул ко мне руку явно не для удара, но потом заколебался и убрал её. Я уже проявила немыслимую дерзость, но назад пути не было. Я подняла на него глаза и обнаружила в его взгляде что-то такое, чего я давно не видела – жалость. Мой голос задрожал:

– Пожалуйста, я что угодно сделаю. Прошу, помогите мне.

Он закусил губу, обдумывая своё решение. Наконец жестом велел мне следовать за ним. Офицер сказал своим товарищам, что я должна остаться, чтобы закончить кое-какие дела, и он проводит меня в мой блок позже. Казалось, они были удовлетворены его объяснением. Как только блок опустел, офицер повёл меня в комнату для допросов. Бросив осторожный взгляд в коридор, он завёл меня внутрь и закрыл за нами дверь.

– Как тебя зовут? – спросил он, усаживаясь напротив меня.

Странный вопрос, учитывая, что мой номер был написан на форме и он легко мог его увидеть. Я ждала, что он сам об этом вспомнит, но он этого не сделал. Он действительно спрашивал моё имя, моё настоящее имя, и осознание этого было настолько обескураживающим, что я не знала, смеяться мне или плакать. Я выделяла каждый слог, слушая, как моё имя слетает с языка, такое знакомое, но такое особенное и дорогое для меня сейчас.

– Ну, если я буду звать тебя Марией, то ты можешь звать меня Оскаром, – сказал он. – Расскажи мне о своей семье.

– Мой отец был высоким, со светло-каштановыми волосами, хромал на одну ногу, а мать, брат и сестра были блондинами. Они прекрасно говорили по-немецки. Зофье было девять лет, только у неё одной в нашей семье были кудрявые волосы, а Каролю – четыре. Моих родителей звали Александр и Наталья, фамилия – Флорковские. Как я уже сказала, был май 1941 года, и я видела вас во дворе, когда нашла их, так что я надеялась, вы могли что-то видеть.

Он молчал, выражение его лица было непроницаемым; затем он кивнул:

– Примерно в то время была семья, которая подходит под твоё описание. Они привлекли моё внимание, потому что находились вместе в мужской умывальне, а я никогда не видел там женщин. Кто-то сказал, что женщина попросила, чтобы они остались вместе. Её муж не мог ходить самостоятельно.

Я моргнула, чтобы прояснить зрение. Конечно, мои родители нашли способ остаться вместе.

– Фрич зашёл в умывальню, но не удивился, увидев там женщину и детей. Может быть, это он разрешил им не разделяться, я не уверен. Когда они раздевались, он смотрел на женщину… – Оскар прервался, щёки покраснели, и он прочистил горло. – Я случайно оказался рядом с этой семьёй, и они меня заинтересовали. Женщина – Наталья, не так ли? Она увидела, что Фрич смотрит на неё…

– Вы уверены, что это был Фрич? И вы уверены, что он видел мою семью?

Оскар кивнул:

– Он говорил с ними. – Он открыл было рот, затем закрыл его. – Ты хочешь это услышать?

Я кивнула:

– Пожалуйста, продолжайте.

– Скажи мне, если захочешь, чтобы я остановился, – ответил он. – После того как Фрич вернулся в зал, Наталья поговорила со своим мужем, а затем пошла за Фричем. Как я уже сказал, я был заинтригован, поэтому следовал за ними на расстоянии. Я не слышал весь разговор, но слышал последнее, что сказал Фрич перед тем, как…

– Что он сказал?

Взгляд Оскара опустился. Его стул протестующе застонал, когда он сменил положение, и Оскар потёр затылок:

– Я бы не хотел повторять это.

– Что Фрич сказал ей? – Я вложила в вопрос всю силу, на какую была способна. – Скажите мне дословно.

Оскар глубоко вздохнул и провёл большим пальцем по зазубрине на столе.

– Он улыбнулся, а потом сказал: «Я ни черта не сделаю для твоих детей, грязная польская сука».

Слова повисли между нами, и я впилась зубами в нижнюю губу так сильно, что почувствовала вкус крови. Я была уверена, что мои родители поняли, какая судьба их ожидает, и наверняка их первой мыслью было уберечь детей от той же участи. Видимо, они решили, что мама должна поговорить с Фричем, хотя тата и не хотел, чтобы она проходила через это. Они должны были умереть с мыслью, что сделали всё, что в их силах. Мама предложила бы Фричу что угодно, что угодно, лишь бы сохранить жизнь своим детям. Не свою собственную жизнь, даже не жизнь таты. Лишь своих детей.

И Фрич, видимо, насладился её отчаянием сполна, прежде чем отказать ей.

Мои родители сделали всё, что могли, но этого оказалось недостаточно.

– Фрич отправил её в камеру, туда поместили и остальных членов семьи, а когда пришло время идти к стене, они отправились вместе. Фрич тоже пошёл, а я стоял в дальнем конце двора. Не думаю, что маленький мальчик понимал, что происходит. Твой отец отвлекал его, но девочка – твоя сестра, я полагаю, – была в панике, пока твоя мать не опустилась рядом с ней на колени и не сказала что-то. Тогда она успокоилась. Все четверо начали говорить по-польски, я не смог отчётливо расслышать или уловить смысл, но это были не патриотические лозунги и не национальный польский гимн. Что бы это ни было, оно звучало… – Он, казалось, искал подходящее слово. – Утешительно. Молитвенно даже.

Моя рука потянулась к потайному карману на форме. Они молились по чёткам.

– Они держались за руки и стояли лицом к стене, а Фрич… – голос Оскара затих.

– Фрич не позволил палачу сделать это, – закончила я за него. – Он убил их собственными руками.

Оскар не смотрел на меня, но кивнул:

– Сначала твоих брата и сестру, одного за другим. Это было быстро; они не страдали. – Слова были извиняющимися, как будто они должны были меня утешить. Он прочистил горло и снял с головы эсэсовскую фуражку, но я уже подозревала, что произойдёт дальше.

– Фрич подождал, прежде чем убить моих родителей, не так ли? – Оскар едва заметно кивнул.

Конечно, он ждал. Он бы не упустил шанс заставить родителей страдать, глядя на безжизненные тела их детей.

– Твоя мать упала на колени рядом с детьми, – продолжал Оскар, внезапно заворожённый эмблемой Тотенкопфа на своей фуражке. – Я думал, что она упадёт в обморок, но она осталась на месте и молча глядела на их лица. Твой отец взял её за руку и притянул к себе на мгновение. Потом они повернулись к Фричу.

Мама и тата утешали Зофью и Кароля как могли, и им каким-то образом удавалось сохранять спокойствие до тех пор, пока всё не закончилось. И когда пришло время принять смерть, они сделали это с мужеством и достоинством. Это было всё, что они могли сделать.

– Твой отец был следующим, – сказал Оскар. – Когда он упал, твоя мать вздрогнула, но не более того. Она встала на колени и поцеловала его в щёку, затем поцеловала сына и дочь, прежде чем посадить их к себе на колени, взяла за руку твоего отца и повернулась лицом к Фричу. Она смотрела в глаза этого ублюдка до самого конца.

В тишине, наступившей после слов Оскара, я услышала, как на улице завывает ветер, и через маленькое окно увидела монотонно падающий снег. Влажный холод наполнил комнату, и я задрожала, до конца не понимая, от чего именно: от холода, гнева, печали или от всего сразу. Мои родители смотрели, как умирают их дети. Моя мать видела, как убили её мужа. И всё из-за Фрича.

Надеюсь, тебе удалось их найти.

Его голос эхом отдавался в моей голове. Его слова о моей семье во время шахматной партии. Это не могло быть тем, на что он намекал. Он не мог знать, что семья, которую он расстрелял, была моей. Возможно, он догадался, что они были убиты, и его слова служили лишь напоминанием об этом. Он не знал, что он был тем, кто убил их.

Но выражение его глаз открывало нечто более глубокое.

Что, если он знал? Что, если он знал всё?

Я пробежалась взглядом по ожогам от сигарет.

Мама. Тата. Зофья. Кароль.

Когда мне удалось найти в себе силы заговорить, мой голос был едва слышен:

– Вы видели меня в тот день, не так ли? Сколько времени прошло после казни?

Оскар продолжал избегать моего взгляда.

– Несколько минут.