Николас пожал плечами, пробормотал что-то о своем желании помочь и вскоре ретировался. После его ухода Эвелин пожалела о своей сварливости. Какой вред может быть от слабой попытки навести порядок? С другой стороны, какой от этого прок? Она засела в своем доме и ждала смерти. Ожидание тянулось уже больше тридцати лет. Никто, кроме Николаса, не увидит, как она живет, да и вообще, ее подобные вещи не интересовали. Зачем ей что-то менять, если единственное желанное для нее изменение было не в ее власти, не во власти кого-либо на целом свете?

Она медленно оттолкнулась тоненькими, как спички, руками от кресла, морщась от усилия, требующегося для того, чтобы хотя бы немного выпрямить спину. Медленно, шажок за шажком, она поплелась в ванную для еженедельного омовения.

27

Только спустя некоторое время Эвелин кое-чего хватилась. Ей привезли заказанные продукты, и она унесла их на кухню, не столкнувшись с необходимостью оборонять свой маленький анклав от нежелательного проникновения. В этот раз справиться сразу со всем доставленным ей оказалось не под силу, поэтому, убрав то, что необходимо, в холодильник, она оставила остальное на кухонном столе, чтобы рассортировать позже.

После этого она стала с кряхтением карабкаться на второй этаж, в комнатушку, служившую кабинетом Джоан. Там она бывала нечасто, потому что не помнила, не преграждает ли доступ туда груда книг за дверью. Но именно там хозяйничал в последний раз Николас, и ей захотелось посмотреть, велик ли нанесенный им урон.

Эвелин преодолевала лестницу ступенька за ступенькой, из последних сил цепляясь за перила, и размышляла о визите племянника, испытывая при этом тяжесть в груди. Напрасно она на него накинулась, он просто хотел помочь и не заслужил нагоняй.

Было даже чудом, что он продолжает ее навещать. Любой другой давно махнул бы на нее рукой, не выдержав недружелюбия и ее вечной раздражительности. А без него она бы совсем зачахла, оставшись в полном одиночестве. Тогда Эвелин могла бы ворчать и негодовать сколько душе угодно, никто ее уже не услышал бы. Если вовремя не опомниться, можно превратиться в Джоан, вот смеху-то будет!

Или это уже произошло? Она так давно лишилась всякого подобия общества, что уже не знала, годится ли для чего-то подобного, хотя опасалась, судя по разговору с Николасом, что напрочь разучилась общаться. Ей даже нравилось думать о себе как о несносной брюзге. Эту роль она сыграла бы без всякого труда, для нее ей не пришлось бы прибегать к своей коллекции актерских уловок, к тому же брюзгливость помогала держать людей на расстоянии, что было ей теперь на руку. Николас стал исключением, он был родным ей человеком, к нему можно было быть подобрее.

Взойдя на второй этаж, Эвелин толкнула дверь кабинета, но дверь не поддалась – не иначе, придавленная чем-то изнутри. Она несильно ударила в дверь плечом – не хватало ей перелома хрупкой косточки! Дверь приоткрылась самую малость, но и этого Эвелин хватило, чтобы нырнуть в комнату.

Там все оказалось не так плохо, как она боялась. Непонятно, что так возмутило Николаса! Да, везде, где только можно, лежали книги, но на персидском ковре еще не до конца выгорели алые медальоны.

Ясно было, что относительно недавно здесь кто-то побывал. На тех местах, откуда забрали какие-то предметы, не было пыли. Все вместе смахивало на декорацию, и это даже доставило ей удовольствие, пусть и немного извращенное.

Потом Эвелин повернулась, посмотрела на книжные полки за дверью – и обомлела. Куда подевались книги? Стоя с разинутым от удивления ртом, она смотрела на пустую полку длиной в добрых три фута: там не осталось ни одной книги! Покачнувшись от изумления, Эвелин шагнула к полке, уже не помня об опасности обо что-нибудь удариться.

Она не знала, каких книг недостает, но это было неважно, книги при необходимости можно было бы заменить другими. Но вместе с книгами с полки могло исчезнуть кое-что еще, неизмеримо более важное.

Сердце так колотилось, что стук отдавался в ушах. Подойдя к полке, она зажмурилась от страха, но, когда осмелилась открыть глаза, облегченно перевела дух. Все стояло на прежнем месте, строго по годам, – ее дневники. Эвелин с детства была яростной приверженкой ведения дневников. Чувствуя себя чужой в родном доме, она находила в дневниках отдушину, сбегала в их компании от повседневных мук. В детстве она тщательно прятала дневники от родных, никому из них она не доверила бы свое сокровище из страха быть поднятой на смех.

В последние годы прятать дневники было уже, конечно, не от кого, вот она и решила расставить их на полке. Читала она их нечасто, но само их присутствие напоминало ей о прежней жизни. Сейчас перед ней стояли дневники за более чем десять лет. Было бы невыносимо больно открыть тот или другой и прочесть самые потаенные мысли того человека, каким она была когда-то. Но выбросить их было превыше ее сил. Слишком многое от нее обрело в них словесную форму. Каждый из дневников фиксировал частицу ее прежней жизни: детские годы в этом доме, бегство в Лондон и проведенные там чудесные годы, наконец, чудо жизни с красавицей-дочкой. До того, как… До того, как Эвелин перестала прикасаться к своим дневникам.

Но шли годы, и постепенно к ней вернулось желание заглядывать время от времени в свою прежнюю жизнь. Она начала опасливо со своего детства, с годов в обществе Питера и Джоан. Читая, она вспоминала, как мало общего было у нее с семьей. Она всегда от нее обособлялась, постепенно, по крайней мере мысленно, становилась сама по себе – с того возраста, как начала себя осознавать.

Потом, осмелев, она стала читать дневники один за другим. Было удовольствием снова вернуться в лондонские годы, вспомнить жизнь в запущенной квартирке на Кентиш-Таун-роуд, Бренду, чудесного Теда.

Настал черед описаний ее жизни со Скарлетт. Посвященных дочке дневников было совсем мало, тем дороже была ей каждая строка, она смаковала ее, как хорошее вино, каждая фраза наводила на трепетные воспоминания. В конце концов она нашла силы, чтобы прочитать самый последний дневник. После 1983 года записей уже не появилось, в них не было смысла.

Но где он, ее последний дневник? Дневник за 1983 год не был похож на остальные, сразу бросался в глаза. В отличие от простых деловых томиков, этот был с маргаритками на обложке: она пришла покупать его вместе со Скарлетт, та его и выбрала. И вот теперь он пропал. Она искала его, все сильнее отчаиваясь, и не находила.

Пространство на полке, очищенное Николасом, находилось справа от дневников. Не мог же он прихватить последние вместе с ненужной беллетристикой в бумажных обложках? Но ведь смог же! Эвелин стала в панике искать на полу коробку, в которую он складывал книги. Вдруг он еще ее не забрал? Он говорил, что отнесет книги в благотворительную лавку. Что, если до этого еще не дошло?

Коробки она не нашла. Ни коробки, ни книг, ни дневника.

Эвелин затошнило. Надо же было так случиться, чтобы пропал самый ценный из всех! Этого нельзя было себе представить. И тем не менее именно это и произошло.

Эвелин перебралась из кабинета к себе в спальню и схватила мобильный телефон. Скорее позвонить Николасу! Куда бы он ни отнес коробку, пускай вернет обратно.

28

Пип распахнула тяжелую дубовую дверь, вошла в библиотеку и мигом перенеслась в прошлое. Она забыла библиотечный запах, но он оказался таким явственным, что она удивилась, что не замечала этого в детстве, когда проводила здесь уйму времени. К знакомому запаху старой бумаги добавлялись другие: пчелиного воска, десятилетиями втираемого в полки, плесени и сырости, сопровождающих в старых домах морскую соль, немытых человеческих тел. Это сочетание вернуло Пип в детство быстрее, чем любая популярная мелодия тех лет.

К ее радости, старая библиотека осталась прежней. Посредине добавилось столов, на которых вместо ежедневных газет стояли компьютеры, но в остальном все было так же, как в девяностые.

Стоя на пороге, Пип чувствовала странную ностальгию. За прошедшие годы она бывала во многих местах, где концентрировалась ученость, но этой библиотеке была присуща некая неуловимая неповторимость. У нее в горле встал ком, который она с трудом проглотила. После того, что она испытала накануне вечером, нельзя было снова давать волю слезам – кто знает, когда они иссякнут?

Пип расправила плечи и направилась к деревянной стойке, за которой в былые времена штамповали книги. Теперь обходились чип-картой, но в этом не было былого волшебства. Звук штампа ничто не могло заменить.

За стойкой стоял мужчина. Пип подумала, что это может быть мистер Ланкастер, библиотекарь времен ее детства, но нет, это был другой человек.

– Чем вам помочь? – спросил он учтиво.

– Вы по-прежнему переносите на микрофиши Southwold Gazette?

– Да, переносим, – подтвердил он с улыбкой, говорившей о том, что это совсем не популярный вопрос и что библиотекарь с радостью их ей выдаст. – Какой год вас интересует?

– Тысяча девятьсот восемьдесят третий, пожалуйста, – быстро ответила она. – С августа по декабрь.

– Вас тогда еще на свете не было, наверное, – заметил библиотекарь и смутился, как будто сболтнул лишнего. Пип широко улыбнулась и кивнула.

– Потерпите минутку, я сейчас. – С этими словами он заторопился к лестнице.

Коротая время, Пип листала туристические брошюры. Поблизости от Саутволда было множество любопытных мест. Забавно, когда здесь живешь, то почти не помышляешь о том, чтобы их посетить. «Я здесь не живу, – мысленно поправила себя она. – Я просто в гостях. Глазом не успею моргнуть, как вернусь в Лондон».

– Вы Филиппа, не так ли? – произнес голос у нее за спиной. – Филиппа Эпплби. Лучше подтвердите, иначе я почувствую себя глупцом.

Пип сразу узнала этот голос и оглянулась.

– Мистер Ланкастер!

Когда она была девочкой, библиотекарь казался ей старцем, хотя тогда ему вряд ли было много больше сорока. С тех пор он не изменился, разве что густые темные волосы поседели. Очки и те остались те же, в старомодной золотой оправе.

– Глазам своим не верю! – Он протянул ей руку. – Как же я рад вас видеть! Зовите меня запросто: Кит. Вы больше не школьница.

Пип подумала, что вряд ли у нее повернется язык обращаться к мистеру Ланкастеру по имени, но выдавила улыбку.

– Как ваши дела? – спросила она. – По-прежнему работаете здесь? Я как раз думала о вас, но решила, что…

– …что я одряхлел и вряд ли продолжу работать? – договорил он за нее.

– Конечно, нет! – возмутилась Пип, хотя мысли у нее были именно такие. Чувствовалось, что ее выдают вспыхнувшие щеки.

– Я в полном порядке, благодарю вас, моя дорогая. Просто перешел на неполный рабочий день. Теперь все делается иначе, но я стараюсь не отставать. Не хочу прослыть старым консерватором.

Он улыбнулся, и Пип убедилась, что зубы у него соперничают желтизной с джемпером. Потом выражение его лица изменилось, он дотронулся до ее руки.

– Слышал о вашей беде. Очень вам сочувствую.

Пип сделала над собой усилие, чтобы не закатить глаза. Остался ли в городе хоть кто-нибудь, кто не знает о ее «беде»? Вряд ли. Но все желали ей добра, сочувствовали от чистого сердца.

– Спасибо, – тихо ответила она.

Продолжать не пришлось: вернулся первый библиотекарь с картонным контейнером, на котором было написано черным фломастером: «Southwold Gazette – 1983».

– Вот то, о чем вы просили.

– Представьте, Йен, эта юная леди начала посещать нашу библиотеку, когда еще была по колено полевому кузнечику! Уже тогда за ней было не угнаться. Вечно здесь, вечно меняет книги, вечно заказывает разную всячину из Ипсвича. Все это не прошло даром, потом она заделалась барристером в Лондоне. Ведь так, Филиппа? – Ланкастер требовал подтверждения своих слов, глядя на нее с отеческой гордостью.

– Так и есть, – сказала Пип, беря контейнер с микрофишами. Ей не хотелось разговора о своей недавней истории. – Здесь сохранился читальный зал? – осведомилась она.

– Куда ж ему деваться! – засмеялся Ланкастер. – Перемены ради одних перемен – не наш путь.

Пип заметила, что он с любопытством косится на контейнер, но говорить о предмете своих поисков ей хотелось еще меньше, чем о своей беде.

– Благодарю за помощь, – сказала она немного резко. – Очень рада была с вами повидаться, мистер Ланкастер.

В читальном зале она выбрала аппарат в углу, расположенный так, что никто не приблизился бы к ней незамеченным, и поставила на стол контейнер. Села, щелкнула кнопкой, достала первую пленку, помеченную июнем 1983 года. Рановато. Она пропустила «июль», извлекла из коробки «август». Заправив пленку в аппарат, она стала просматривать страницы.

Судя по дневнику, Скарлетт умерла в среду 17 августа – тот день стал первым, когда Эвелин ничего не записала. Найти заметку об этом оказалось нетрудно: как Пип и ожидала, новость находилась на первой полосе.

«ТРАГЕДИЯ: УТОНУЛ РЕБЕНОК

Местная семья скорбит о страшном несчастье. Потерявшуюся трехлетнюю Скарлетт Маунткасл вскоре нашли утонувшей в мелком пруду в соседнем саду. Мать девочки, Эвелин Маунткасл, актриса, родилась и выросла в нашем городе. По сообщениям, мисс Маунткасл, проживающая вместе с сестрой в фамильном доме, слишком убита горем, чтобы общаться с нашими репортерами, но, как мы понимаем, помогает полиции в расследовании гибели своего дитя. Мисс Маунткасл исполнила эпизодические роли в нескольких телесериалах в 70-х годах, а потом вернулась с дочерью в родной город. Сосед рассказал нашему репортеру: «Скарлетт была чудесным улыбчивым ребенком. Никогда не оставалась одна, мать с нее глаз не спускала. Трудно понять, как такое могло случиться». На тему об отце Скарлетт нашему репортеру сказали, что его «никогда не видели, Маунткаслы всегда были сами по себе». Отпевание с участием одних родных пройдет в церкви Святого Эдмунда».


Пип прочла все это затаив дыхание и тяжело перевела дух. Хотя она знала, что Скарлетт погибла, прочесть новость об этом черным по белому было нелегко. Новость привела ее в недоумение, показалась бессмысленной. Эвелин, знакомая ей по дневнику, никогда не оставила бы Скарлетт без присмотра, не говоря о том, чтобы позволить ей долго бродить в одиночестве и в результате упасть в пруд. Скарлетт было всего три года. Пип знала, что в восьмидесятые годы родители не так следили за детьми, как теперь, предоставляли им больше свободы для прогулок и игр, но в главном забота о детях была не меньшей. О том, чтобы отпустить малышку на все четыре стороны, не могло быть речи и тогда.

Пип прочла заметку еще раз, но не извлекла ничего нового. Откинувшись на стуле, она уставилась в потолок. Его много лет не красили, первоначальная белизна уступила место кремовому оттенку. В углу темнело пятно, следствие протечки, напоминавшее очертаниями карту Великобритании.

Внезапно возникла мысль: смерти в семье Маунткаслов не исчерпывались гибелью Скарлетт. В том же году умерла Джоан, если Джез ничего не перепутал. Пип вернулась к газете, в этот раз уже не торопясь, потому что точной даты этой смерти она не знала. Газета выходила раз в неделю, на просмотр заголовков и некрологов в каждом номере не требовалось много времени. Про Джоан не было ни слова.

Наконец в последнем номере за ноябрь она нашла искомое и внимательно прочла заметку.

«ВТОРАЯ ТРАГЕДИЯ В СЕМЬЕ

Во второй раз за три месяца в местной семье произошла трагедия. Джоан Маунткасл, местная жительница, сестра актрисы телесериалов Эвелин Маунткасл, упала и насмерть разбилась в фамильном доме. Тридцатисемилетнюю мисс Маунткасл нашла сестра. Падение повлекло ужасные телесные повреждения, смерть, как можно понять, была мгновенной. В августе этого года была найдена утонувшей племянница мисс Джоан Маунткасл, Скарлетт. Полиция подтверждает случайный характер происшествия: мисс Маунткасл оступилась на верхней ступеньке. Ожидается вердикт коронера о смерти в результате несчастного случая».


Пип, глядя на экран, горестно покачала головой. Бедная Эвелин. Две смерти за три месяца – невыносимое испытание, особенно когда у тебя никого больше не остается; хотя, подумала Пип, у нее, кажется, был брат? Ей попадались упоминания о брате в дневнике, ее мать тоже говорила о племяннике Эвелин, из чего следовало, что у той был брат. Она перечитала заметку, но там о брате не было ни слова.

Пип знала об Эвелин немного, только то, что можно было почерпнуть из дневника, но сердце за нее все равно болело. Она вспоминала бледное лицо, смотревшее на нее из окна второго этажа. В дневнике Эвелин представала бодрой, полной жизни. Трудно был совместить два эти образа.

И тут Пип вспомнила еще кое-что, сказанное Джезом. Ходил, дескать, слух, что одна сестра убила другую, но это, если верить газете, было выдумкой. Так, местные сплетни, фантазии школьников, любящих пугать друг друга. Тем не менее об этом было интересно поразмыслить.

– Ну как, нашли то, что искали? – раздался голос. Пип вздрогнула и машинально выключила аппарат. Страница с заметкой погасла.

Она подняла голову и увидела мистера Ланкастера с его неизменной доброжелательной улыбкой. Скрывать свое занятие у Пип не было причин, и все же что-то заставило ее соблюсти осторожность. Это была ее заветная тема, лучше было до поры до времени о ней не распространяться.

– Нашла, спасибо, – ответила она, извлекла из аппарата картридж и вернула его в контейнер.

– Отлично. – Ланкастер не стал любопытствовать, что она читала. – Надеюсь еще увидеть вас здесь. Вы сейчас живете у родителей?

Пип внутренне подобралась, но сохранила на лице улыбку.

– Скоро, не знаю только, когда точно, я вернусь в Лондон.

Он кивнул, как будто это было хорошее известие, и отошел к полкам. Пип закинула на плечо сумочку и аккуратно отнесла контейнер на стойку. Скорое возвращение в Лондон? Она не знала, получится ли это; пока что ей хотелось оставаться в Саутволде. У нее еще были здесь дела.

29

В тот вечер Пип дочитала дневник. Это было душераздирающее чтение. Без Скарлетт, солнышка, озарявшего ее жизнь, Эвелин окончательно стала отшельницей. Ушли в прошлое веселые рассказы об их забавах, не стало подробных пересказов потешного детского лепета. Из мира Эвелин ушла былая пестрота, он стал скучным, черно-белым, она перестала жить, ограничиваясь минимумом действий, поддерживавших существование. Каждое ее слово сочилось болью.



2 сентября, пятница

Не знаю, как жить дальше. Каждый вдох дается через силу. Сомневаюсь, что есть смысл пытаться дышать. Перестану дышать – и что? После ухода моего прекрасного дитя все лишилось смысла. Раньше я не знала, что бывает такая острая боль. Люди болтают о разрывающемся сердце; я считала это фигурой речи. Но теперь понимаю: это физическая боль. Такое чувство, что мне в грудь, между ребер, всадили клинок. Вся я – комок боли. Не могу спать: стоит закрыть глаза, как я вижу маленький гроб. Не могу есть: выворачивает от одной мысли о пище. Если все же засыпаю, то в первое мгновение после пробуждения все кажется нормальным: вот сейчас зайду к ней в комнату, и она поприветствует меня из своей постельки смехом. А потом вспоминаю.



Пип не могла читать без слез. Дневник вернул ей способность чувствовать, и теперь этому не было конца. Она рыдала без перерыва, проливая слезы, копившиеся долгие месяцы. Слезы не только по Скарлетт и по Эвелин, но и по себе самой.

Параллели между ней и Эвелин невозможно было игнорировать. У обеих в одну роковую секунду вся жизнь пошла под откос. Обе жили, не догадываясь, что их ждет, пока на них не обрушилась неведомая сила, все безвозвратно переломав.

Но теперь Пип начинала замечать и некоторые различия. Под колесами ее машины погиб мальчик, отрицать это было невозможно, но, как ни сжирало ее день и ночь чувство вины, она знала, что объективно она не повинна в случившемся. Этого никто не оспаривал: ни свидетели, ни полиция, ни коронер. Произошла чудовищная случайность. Никто не смог бы это предотвратить, кроме самого мальчика.

Что же касается гибели Скарлетт, то, побывав в библиотеке, Пип взглянула на эту трагедию по-другому. Ребенок остался один достаточно надолго, чтобы выбраться из дома и очутиться у соседского пруда. Когда речь идет о трехлетке, вину приходится возлагать на тех, кто за ней не уследил. Да, это тоже была чудовищная случайность, но ее можно было предотвратить: хватило бы обыкновенного родительского присмотра. Пип трудно было не увидеть здесь просчет самой Эвелин. Мать ребенка была единственной, кто нес за него ответственность. Часть вины лежала на ней.

Но при этом Пип не могла вообразить, чтобы та Эвелин, представление о которой она составила по дневнику, допустила подобную неосторожность. Эвелин из дневника ни за что не предоставила бы свое дитя самому себе, тем более там, где девочке могла грозить смертельная опасность; тем не менее, если верить газете, именно это и произошло. Если так, то Пип приходилось поневоле считать виноватой несчастную мать.

Вот только из ее дневника вытекало совершенно иное.



14 сентября, среда

Невероятно, но Джоан живет так, словно ничего не произошло. Сегодня утром, умываясь, она даже насвистывала. Насвистывала! Поразительная беззаботность, когда мое дитя лежит в холодной земле. Я наорала на нее, сказала, что ей следовало бы проявить толику уважения, что это она виновата. Если бы не она, Скарлетт осталась бы жива. Она ответила, что это неправда, потому что Скарлетт – мой ребенок. Почему виновата она, раз за С. отвечала я? Но виновата она, это знаю я, знает она. Не знаю, как именно, знаю только, что она утаила от меня правду.

Больше не могу находиться с ней в одной комнате. От одного ее вида у меня внутри все переворачивается. Готовя для себя, она помнит и обо мне, оставляет мне еду на тарелке в духовке, но после ее ухода из кухни я все выбрасываю. Не могу есть ее стряпню. Лучше с голоду околеть.



Было ясно, что Эвелин обвиняла Джоан, но Пип еще не понимала почему. Она искала ответ на страницах дневника и ничего не находила. Отношения между сестрами были натянутыми и до гибели Скарлетт, но после нее неприязнь переросла в ненависть, не ослабевавшую с течением времени. Пип подозревала, что причиной этого было безутешное горе Эвелин. Та перекладывала вину на сестру, чтобы было легче жить со своей болью. В этом мог быть смысл. Известно, что вина и отрицание – обязательные стадии скорби.

Но в гибели Скарлетт могло присутствовать еще что-то, пока еще недоступное взгляду. При всей трагичности детской смерти Пип была несколько озадачена, и именно из этой точки их с Эвелин несчастья начинали расходиться. Пип мучила вина за содеянное. Она была с ней днями и ночами, разрушив все, что она до того выстраивала. В мыслях Эвелин этих угрызений не было. Ее жизнь перечеркнуло горе, а не ее собственная вина.

Читая дневник, Пип все сильнее раздражалась из-за ограниченности описания, но при этом все сильнее чувствовала горе Эвелин, как будто погиб ее собственный ребенок. Разделяя ее боль, она обливалась слезами.



27 октября, четверг

Два месяца и десять дней. Дни бегут, а я застыла, вмерзла в неподвижность, как моя деточка. Просыпаясь утром, я знаю, что впереди еще один день без нее. Это никакая не жизнь. Я дышу, делаю необходимое, чтобы не умереть, но это не одно и то же. Так дальше нельзя. Если бы я могла, то мигом присоединилась бы к С. Но не могу, ведь самостоятельно лишить себя жизни значило бы проиграть, а это для меня неприемлемо. Вот я и тащусь, продираюсь, как могу, сквозь каждый новый день. Я сломлена и не подлежу ремонту. Не представляю себя в другом состоянии. Без моей ненаглядной Скарлетт в жизни не осталось цели.



Пип слышала, как ложатся спать ее родители. Дом затих, не считая капели из прохудившихся труб да уханья сов на ветвях ближних деревьев. Она читала, шмыгая носом, и добралась до ноября.



30 ноября, среда

Джоан мертва. Я рада. Мерзавка получила по заслугам.



От этой безжалостной строчки Пип оторопела. Она помнила слова Джеза: «По слухам, одна столкнула другую с лестницы». Неужто так и было? Дальнейшие записи в дневнике эту тему не развивали. Они становились все реже, превращаясь иногда в набор бессвязных на первый взгляд слов. Казалось, у Эвелин происходит распад личности. Примерно в середине декабря записи оборвались.

Незавершенность всей этой истории не давала Пип покоя. Она гадала, почему Скарлетт оставили без присмотра, почему Эвелин почти не чувствовала себя виноватой, действительно ли она убила Джоан. Либо она, Пип, докопается до правды, либо свихнется от противоречивых догадок.

Может, поделиться своими подозрениями с Джезом? Эту мысль она сразу отмела. Если считать запись от тридцатого ноября признанием, то это чужая тайна, которую грех разглашать, к тому же она вполне может ошибаться. Она убеждала себя, что правда – последнее, но от прочтения записи об участи Джоан у нее волосы вставали дыбом.

Одно было несомненно: вся эта история таила еще много неясностей. Почерпнутое из дневника и из старых газетных заметок приоткрывало только краешек истины, а вовсе не всю ее целиком. Пип знала, что должна отыскать недостающие элементы этой волнующей истории.

30

На следующий день Пип трудилась в лавке – разбирала груду детской одежды, чтобы предложить ее покупателям. Внезапно раздались возбужденные голоса. Между Одри и каким-то мужчиной вспыхнула перепалка. Слова нельзя было разобрать, но это явно не было дружеской беседой. Пип увидела, что Одри выпрямилась во весь свой небольшой рост и задрала подбородок, а мужчина в чем-то ее обвиняет, грозя пальцем.

Обычно в лавке царила тишь да гладь, поэтому столкновение было каким-никаким развлечением. Пип недоуменно приподняла бровь и подошла ближе, чтобы понять, о чем сыр-бор.

– Со смеху помрешь! – громыхал мужчина. – Вообще никакой системы?

– Уверяю вас, система у нас есть, и заведение полностью ей следует, – насмешливо отвечала Одри.

– Тогда извольте найти хотя бы одну простую вещь.

– Сэр, мы продаем вещи, поступающие в качестве пожертвований, – сказала Одри, старясь сохранить хладнокровие. – Обычно люди сдают вещи, в которых больше не нуждаются. Мы выставляем их на продажу. У нас их покупают. Все очень просто.

У мужчины поникли плечи.

– В том-то все и дело, – сказал он со вздохом, уже потеряв желание спорить. – Этот предмет не был ненужным. Он попал к вам по ошибке, мне крайне важно его вернуть.

Так происходило нечасто, но Пип знала случаи, когда люди возвращались за переданными в лавку вещами, надеясь, что они еще остались непроданными.

Одри поджала губы.

– Если вы опишете утраченную вами вещь, то мы попытаемся помочь, – сказала она, подчеркнув слово «вами», чтобы было ясно, по чьей вине произошло недоразумение.

Пип стало нехорошо. Она знала, что речь идет о дневнике. С самого начала было ясно, что он попал в коробку с книгами по ошибке.

– Это книга, – сказал мужчина. – Точнее, дневник. Вот такого размера. – Он показал руками размер. – С цветочками на обложке, кажется, маргаритками. Он по недосмотру очутился вместе с книгами, которые я привез. В той коробке ему было не место. Мне очень нужно его вернуть.

Теперь на его лице было написано отчаяние, и Одри, видя, что все карты у нее на руках, немного смягчилась.

– Когда вы привезли книги? – осведомилась она.

– Я оставил их у вас на пороге где-то неделю назад.

Одри возобновила атаку.

– На то и правила, – сказала она, указывая на надпись на стене. – Привезли бы нам книги в часы работы – мы бы вместе их перебрали, тогда ничего этого не случилось бы.

Она торжествующе улыбнулась, мужчина в ответ только вздохнул и взъерошил себе волосы.

– Вы правы, – сказал он. – Просто я торопился, а припарковаться не всегда легко…

– …в дневное время, – закончила за него Одри. – Знаю, но ничего не поделаешь.

– Ну так что? – нетерпеливо продолжил мужчина. – Вспомнили мою коробку?

Одри склонила голову набок, делая вид, что припоминает. Ответ был ожидаемый: «Нет, не помню».

У Пип усилилось чувство тошноты. Она отлично знала, о какой коробке разговор, знала, где лежит дневник, который ему вдруг понадобился: у нее в комоде, спрятанный под стопкой ее трусиков. Признаться, что дневник у нее, значило бы повиниться, что она его унесла (нарушение установленных Одри правил); а раз она его сохранила, значит, прочла. Голос совести требовал сказать что-то, но она на него не реагировала. У нее не было сил на столкновение с Одри, к тому же этого мужчину она видела впервые в жизни. Возможно, у него не больше прав на дневник, чем у нее, хотя возможность эта крайне мала.

– Куда могла подеваться коробка? – спросил он. – Как это у вас обычно бывает?

– Если ее не украли с порога лавки… – Одри выразительно указала глазами на объявление. – В этом случае мы разбираем содержимое сразу после открытия, готовим к продаже и раскладываем по полкам.

– Дневник-то зачем выкладывать? – в отчаянии спросил мужчина. – Кто его купит?

Одри пожала плечами.

– Дневник мы бы не выложили. Разве что признали бы его особенно важным…

Мужчина просиял.

– Тогда куда он мог подеваться? Раз вы его не продали.

– Здесь всем заправляю я, его принесли бы мне. Но этого не произошло. Мне очень жаль, мистер…

– Маунткасл, – тихо сказал мужчина и так тяжело вздохнул, что у Пип потемнело в глазах. Немедленно сказать им, что все это из-за нее! Ну нарушила она правила Одри, что с того? Кому есть до них дело, кроме самой Одри? Но лишиться дневника сейчас значило бы отказаться от надежды поговорить с Эвелин и получить ответы на все свои вопросы. Дневник послужит пропуском к ней в дом, тем более теперь, когда стало ясно, что она требует его назад.

– Если он всплывет, обязательно со мной свяжитесь, – попросил мистер Маунткасл, достал из кармана бумажник, вынул из него визитную карточку и положил ее на прилавок перед Одри.

После этого он молча покинул лавку.

Как только за ним закрылась дверь, Пип вылетела из подсобки со стопкой одежды в руках.

– Что это было? – спросила она небрежно, как будто не ждала ответа, а просто из вежливости.

– Ошибка при сдаче пожертвований, – объяснила Одри. – Люди очень беспечны с вещами, якобы дорогими их сердцу.

– Он, похоже, здорово огорчился, бедняга, – сказала Пип.

Одри хмыкнула и ушла ставить чайник.

Пип схватила с прилавка визитную карточку и спрятала в карман джинсов. Она оказалась перед дилеммой. Самым очевидным шагом было позвонить Николасу Маунткаслу – так его звали, судя по визитке, – и сообщить, что дневник у нее. Но если она так поступит, он попросту заберет у нее дневник, лишив возможности встретиться с Эвелин.

Или другой вариант: самой заявиться к Эвелин с рассказом, что она слышала, как Николас спрашивал про дневник. Недостаток этого плана был в том, что встал бы вопрос, почему она не отдала дневник ему. Эвелин могла не знать об исчезновении дневника, в этом случае Пип подвела бы Николаса. Это ее не очень смущало, и вообще, ей все больше нравился третий вариант: не признаваться, что она знает о поиске дневника, а просто принести его, как она и собиралась сделать. Так она познакомится с Эвелин, не сообщая ей о визите Николаса к ним в лавку.

Лучше всего было поспешить к Эвелин сразу после работы. Но в следующую секунду она спохватилась, что при ней нет дневника. Тогда завтра, в субботу, обычно по субботам она не работала в лавке. Отправиться к Эвелин прямо с утра и попытаться проникнуть в дом, используя дневник как приманку. Пользоваться беззащитностью старушки – не лучшее занятие, но ничего не поделаешь, к тому же она не намеревалась причинять ей никакого вреда. Цель – вызвать ту на разговор. Старушки любят поболтать, значит, Эвелин оценит представившуюся возможность. Пип придется наврать, что она не читала дневник, хотя это усложнит расспросы. Она покачала головой: зря она барристер, что ли? Ей ли не знать, как вытягивать из свидетеля информацию. Ей не составит труда вызвать одинокую пожилую леди на ностальгическую беседу.

Пип стала возиться с одеждой на полках, чтобы не раздражать Одри праздностью. Она уже преодолела брезгливость, которую поначалу испытывала к чужой ношеной одежде, и даже прониклась добрым чувством к вещам, к которым испытывали любовь их прежние владельцы. Иногда она забавы ради придумывала для той или иной вещицы целую историю: представляла купившего ее человека, который носил ее по особым случаям, а потом отдал в надежде, что ее будет с любовью носить кто-то другой. Сама она не хотела покупать такую одежду, но теперь лучше понимала весь процесс. Она постепенно стачивала свои острые углы, как прибой сглаживает за века опасный угол утеса.

Пип попыталась представить Николаса Маунткасла. Он был высокий и поджарый, хотя рядом с Одри любой выглядел бы поджарым. Довольно длинная курчавая шевелюра цвета имбирного пряника. Он откидывал волосы со лба, отчего лицо казалось очень вытянутым, нос длинный, под стать лицу. Первое слово, приходившее Пип на ум при мысли о нем, – долговязый. Есть ли у него сходство с Эвелин? Она затруднялась сказать что-то о внешности женщины в окне, тем более – об их фамильном сходстве.

Он очень старался заполучить обратно дневник – не то стыдился, что потерял его, не то боялся гнева Эвелин. Из его разговора с Одри напрашивался второй вывод, хотя это не совпадало со сложившимся у Пип мнением о пожилой леди. Что ж, за годы после гибели Скарлетт у нее мог испортиться характер. Вдруг она превратилась в желчную брюзгу, довольствующуюся обществом стаи кошек и отвергающую любые предложения о помощи?

Пип улыбнулась и подавила смешок. Ну и занятие – ломать голову о незнакомке! Безумие, граничащее с наваждением. После того как она нашла дневник, его содержание и сама Эвелин не выходили у нее из головы. Она знала, что это ненормально, но ее жизнь после трагедии утратила всякую связь с обыденностью. Назвать свою жизнь здоровой у нее тоже не поворачивался язык. Она знала, зачем зацикливается на дневнике: чтобы не думать о Доминике. Впрочем, всякий раз, вспоминая его поневоле, Пип мало-помалу расставалась с грустью. Чем дольше она жила дома, тем более чужой становилась для нее Роз. Она меркла в ее памяти, как лишаются аромата ее тезки-цветы, застоявшиеся в вазе. Доминик любил Роз, вернее, свое представление о ней; Пип терялась, что верно, что нет. Но когда Роз стала чахнуть, зачах и интерес Доминика к ней, а уж Пип и вовсе его не привлекала. Теперь она считала, что это о многом говорит. Не значит ли это, что все к лучшему? Возвратившись в Лондон, она будет чуть ли не ежедневно сталкиваться с Домиником на работе, но эта мысль нисколько ее не тревожила. Это тоже было не зря.

Впервые у нее зародилась новая мысль, сперва осторожная, как улитка, навострившая рожки из страха опасности: не начать ли ей подыскивать новую квартиру? Нельзя же всю оставшуюся жизнь жить здесь, в захолустье? Рано или поздно придется вернуться и возобновить работу, а значит, и найти жилье. Лучше перевезти вещи на новое место, чем сюда, на ферму. Ей казалось, что если увезти все нажитое в Суффолк, то больше она отсюда не выберется, будет думать, что потерпела неудачу; в городе найдутся люди с таким же мнением о ней. Новая квартира – способ всего этого избежать.

Но тут нахлынули непрошеные вспоминания о том, как она растянулась без чувств на полу в Большом зале суда высшей инстанции. Как готовить возвращение в Лондон, когда не знаешь, не настигнет ли ее опять паническая атака вроде той? От одной мысли об этом у нее отчаянно заколотилось сердце. Пип вцепилась в вешалку и стала медленно дышать, вспомнив науку о преодолении приступа. Потребовалось добрых десять минут, чтобы овладеть собой. За эти бесконечные минуты она совершенно обессилела, в душу опять заползло отчаяние. Дело идет на поправку, но понадобится невесть сколько времени, прежде чем можно будет уверенно сказать, что она исцелилась.

31

Каждый день Эвелин завтракала миской кукурузных хлопьев. Она даже их не любила, просто, когда впервые заглянула в онлайн-магазин, кукурузные хлопья оказались единственным, что пришло ей в голову. Оказавшись в ее корзине, они там и остались. Эвелин знала, что заказ нетрудно изменить, но не хватало энергии, даже чтобы подумать об этом. Гораздо проще было неделя за неделей заказывать одно и то же: хлеб, молоко, яблоки «гренни смит», консервированные сардины, сливочный сыр «Филадельфия», сливочные крекеры «Джейкобс» и кукурузные хлопья. Скучный, зато неопасный для жизни рацион. Каждую неделю она давала себе слово слегка обновить продуктовую корзину, но все оставалось по-прежнему.

Доев утреннюю миску хлопьев, Эвелин услышала стук в дверь и вздрогнула. Она никого не ждала. Николас обычно навещал ее по воскресеньям, еду доставили вчера. Больше никто никогда к ней не стучался.

Она убрала миску в раковину с грязной посудой, которую никак не решалась помыть, с мыслью, что ее беспокоят по какому-то мелкому поводу, не стоящему того, чтобы тащиться к двери. Кухня находилась в глубине дома, никто не мог знать, что она там. Она понесла к холодильнику картонный пакет молока.

Стук в дверь повторился, в этот раз он сопровождался другим звуком. Эвелин замерла и прислушалась. Это был женский голос.

– Мисс Маунткасл! Вы дома? Мне очень нужно с вами поговорить.

Эвелин зашаркала к двери. Снаружи звякнула крышка почтового ящика. Что за наглость! Кому понадобилось окликать ее через дверь? Что с уважением к чужой частной жизни? На этот счет, как она знала, еще сохранялись кое-какие правила.

Но одновременно в ней проснулось любопытство. Кому так приспичило с ней поговорить, чтобы улечься перед ее дверью на виду у прохожих, лишь бы привлечь ее внимание? Что за срочная важность?

Эвелин помимо воли приблизилась к двери. Человек за дверью постучал еще раз, громче прежнего. Снова открылся почтовый ящик. Эвелин увидела два глаза и, кажется, нос.

– Мисс Маунткасл! – повторил бестелесный голос. – Вы дома?

– Иду! – недовольно отозвалась Эвелин. – Потерпите же вы!

Ящик захлопнулся, стук прекратился. Подойдя к двери, Эвелин уже протянула руку, чтобы отодвинуть засов, но одумалась. Она не знала, кто ее домогается. Да, женщина обратилась к ней по фамилии, но узнать ее фамилию не составляет труда. Маунткаслы жили в этом доме более восьмидесяти лет. Достаточно было задать пару вопросов, чтобы выведать подробности и выдать себя за давнюю знакомую. Николас всегда предостерегал ее насчет мошенников. Откуда ей знать, вдруг за дверью мошенница? Эвелин отдернула руку от засова.

– Что вам надо? – крикнула она.

– Просто поговорить, – ответил голос.

– О чем? – спросила Эвелин с растущим недоверием.

– Кажется, у меня тут кое-что принадлежащее вам, – ответила женщина.

Эвелин вынуждена была признать, что женщина – вряд ли мошенница, хотя плохо представляла, чем выдают себя мошенники. У женщины был хороший, четкий выговор с легким местным акцентом. Но Эвелин все еще испытывала скепсис. Она уже много лет практически не выходила из дома, поэтому ей трудно поверить, что к этой женщине попала какая-то ее вещь, но теперь ей очень хотелось это проверить – на что женщина, если она мошенница, и возлагала надежды. Эвелин решила проявить осторожность.

– Вот как? – отозвалась она без малейшего интереса, как ей казалось.

– Да. Это дневник за 1983 год.

От этих слов Эвелин слегка пошатнулась и схватилась за дверную ручку, чтобы не упасть.

– Я работаю в благотворительной лавке «Доброе сердце», – продолжил голос.

Дальнейших объяснений Эвелин не понадобилось. Она отодвинула засов, повернула защелку и открыла дверь. На пороге, на почтительном расстоянии, стояла молодая женщина, та, что рассматривала ее окна. Эвелин дала ей примерно тридцать лет, хотя она выглядела не по годам измученной. От карих глаз и узкого рта струились вниз морщинки, скулы резко выпирали, хотя создавалось впечатление, что раньше ее лицо было полнее. Темные волосы до плеч были аккуратно причесаны, но она все время их трогала, как будто боялась, что они растрепались. Можно было бы назвать ее хорошенькой, если бы не изможденный вид.

– Дневник у вас? – спросила Эвелин без дальнейших церемоний.

Женщина, не ждавшая такой прямоты, послушно кивнула, прикусив нижнюю губу. Эвелин решила, что дневник лежит в ее матерчатой сумке, перекинутой через плечо, но гостья не спешила ее снять и передать сокровище владелице.

– Можно мне войти? – спросила женщина. – Я бы очень хотела немного с вами поговорить.

– О чем? – спросила Эвелин, все еще протягивая руку за дневником.

Женщина убрала за ухо непослушную прядь волос, переминаясь с ноги на ногу.

– Вы Эвелин Маунткасл, актриса?

У Эвелин ускоренно забилось сердце. Эвелин Маунткасл, актриса. Эти слова разбудили в ней ностальгию, и такую сильную, что уголки ее рта дернулись вверх. Спохватившись, она превратила свои губы во всегдашнюю скорбную скобу.

– Да, это я, – горделиво ответила она.

Женщина улыбнулась, и от улыбки ее лицо вмиг помолодело, пропало впечатление изможденности.

– Я узнала об этом от матери. Выходит, вы были знаменитостью.

Эвелин пожала плечами.

– Разве что недолго, – ответила она. – Все это в прошлом, я больше не играю.

– Почему?

Прямой вопрос застал Эвелин врасплох. Она озадаченно нахмурилась.

– Так и не представилось возможности, – объяснила она.

Женщина задумчиво кивнула, все еще не делая попыток отдать дневник. Смелая, подумала Эвелин. Сама она тоже была не робкого десятка.

– А вы? Вы сказали, что служите в благотворительной лавке.

Женщина опять кивнула, в этот раз с непонятным Эвелин выражением лица. Что это было: разочарование своей жизнью – хотя в самой ее работе Эвелин не увидела ничего дурного – или тоска? Возможно, чувство утраты? Скорее последнее. На лице женщины читалось именно это чувство. Эвелин нетрудно было его распознать, потому что она сталкивалась с тем же самым всякий раз, когда смотрелась в зеркало.

– Но вам этого мало, – задумчиво продолжила Эвелин, как медиум на сцене. – Вы пошли туда не по своей воле.

Женщина покачала головой.

– Я барристер, – сообщила она, избегая взгляда Эвелин и разглядывая стену дома. – Но в настоящий момент я не практикую.

Больше она ничего не сказала, хотя могла бы, как поняла Эвелин. Не впустить ли ее в дом? Не выведать ли ее историю, вернув заодно свой дневник? На мошенницу она не похожа, на убийцу, прячущую под подолом топор, тем более. Эвелин вдруг поняла, как сильно соскучилась по обыкновенному человеческому общению, по собеседнику, который разговаривал бы с ней охотно, а не по обязанности.

Она открыла дверь немного шире и жестом предложила незнакомке войти.

32

Пип последовала за Эвелин в дом. Дверь за ее спиной закрылась, этот унылый звук разнесся по безмолвному дому, и уличный шум мигом стих.

Она очутилась в темном затхлом коридоре, пропахшем пылью. Эвелин подвела ее к двери справа, за которой, видимо, располагалась гостиная. Туда тоже не проникал дневной свет, но Эвелин уверенно подошла к окну и открыла жалюзи, впустив в комнату солнце. Вокруг нее поплыли в полоснувших воздух лучах потревоженные пылинки. Комната пропахла запущенностью, Пип предпочла не гадать, когда дверь в нее открывали последний раз. Будь ее воля, она бы настежь распахнула окна, чтобы сюда хлынул свежий воздух, но нет, пришлось молча мириться с недостатком кислорода.

– Пожалуйста, садитесь, – предложила Эвелин, указывая на кресла с высокой спинкой по сторонам выложенного кафелем камина.

Кресла тоже были в густой слежавшейся пыли, скрывавшей цвет твидовой обивки – не то зеленый, не то бурый, нечто из начала двадцатого века. Кто-нибудь наверняка отвалил бы за это ретро целое состояние, но здесь оно выглядело попросту заброшенным.

Пип выбрала кресло спинкой к окну, поборов естественное побуждение смахнуть с сиденья пыль, прежде чем сесть. При всей заброшенности комната сохранила торжественный вид. Никакого телевизора, ни следа хлама, обычно порождаемого семейной жизнью. За дымчатым стеклом викторианского шкафа-витрины поблескивал бледно-голубой фарфор, там же была выставлена коллекция ценных предметов, а не безвкусных сувениров. Острый взгляд Пип разглядел кофейный сервиз, оригинал от Клариссы Клифф[10]. Определенно у хозяев этого дома водились когда-то немалые деньги.

Она чувствовала на себе изучающий взгляд Эвелин и надеялась, что та не будет разочарована. Взгляд ее выцветших старческих глаз не утратил пристальности, так смотрит на добычу хищная птица. Пип понимала, что от нее ничего не скрыть, но не хотела показать, что робеет. В зале суда ей доводилось служить предметом еще более пристрастного изучения. Если Эвелин собиралась напугать Пип, то ее ждало разочарование.

Пока что все шло более-менее по плану. Пип удалось проникнуть в дом, хотя Эвелин еще не вполне понимала, как с ней поступить. Пип казалось, что они играют в кошки-мышки: каждая ждала, что противница первой откроет свои карты. В присутствии достойного соперника открывается второе дыхание, и Пип обнаружила, что ситуация доставляет ей удовольствие, слегка подпорченное неуверенностью, удастся ли ей добиться желаемого. На работе она научилась извлекать выгоду из молчания, поэтому сейчас тоже сидела в тишине, с застывшей улыбкой на лице.

– Ну что ж, – промолвила Эвелин спустя секунду-другую. Похоже, молчание смущало ее больше, чем Пип. – Вы сказали, что принесли мой дневник.

– Действительно, – отозвалась Пип. – Он попал к нам в лавку вместе с другими книгами в коробке. Я решила, что его положили туда по ошибке, забрала и проделала кое-какую детективную работу, чтобы выяснить его происхождение.

– Недавно я видела вас перед домом, – продолжила Эвелин.

– Это были вы? Тогда, в окне? – неискренне осведомилась Пип. – То-то я подумала: там кто-то есть.

– Могу я получить назад свою собственность? – спросила Эвелин резковатым тоном, отчего Пип решила сменить тактику. Не хотелось быть выставленной за дверь, так и не заведя серьезного разговора.

– Разумеется. – Она запустила руку в сумку и извлекла разрисованный цветочками дневник.

Увидев его, Эвелин затаила дыхание и протянула дрожащую руку. Прежде чем опустить дневник себе на колени, она немного подержала его на весу. Расставаясь с ним, Пип испытала чувство утраты. У нее не было никаких прав на эту вещь, но отдавать ее ой как не хотелось, совсем как Бильбо Бэггинсу[11] – волшебное кольцо.

– Расскажете мне о вашей актерской карьере? – спросила Пип, чтобы снять напряжение.

Дневник вернулся к Эвелин, и Пип сразу утратила власть над ней, если только не сказать, что она прочла дневник, чего ей пока что не хотелось делать. Пип не переставала улыбаться, стараясь быть обаятельной и надеясь, что взаимного соблазна поговорить и поделиться подробностями прошлого окажется достаточно, чтобы Эвелин хотя бы чуть-чуть высунулась из своей скорлупы. Было видно, как та взвешивает все за и против, раздумывает, не выпроводить ли гостью, когда дневник уже у нее в руках. Немного поколебавшись, Эвелин все-таки выбрала разговор и, справившись с напряжением, немного распрямила худые плечи. Вздохнув, она ответила на улыбку Пип.

– Я работала в Лондоне в семидесятые годы, – начала она. – Наверное, вас тогда еще на свете не было. Иногда я выходила на сцену, иногда снималась для телевидения. Тогда телеканалов было всего три, поэтому меня узнавали на улице, хотя большинство актеров вовсе не считались знаменитостями. Знаменитости – это королева, The Beatles, но никак не телеактеры.

– Как приятно это слышать! – сказала Пип. – В нынешнем отношении к известным людям есть что-то нездоровое – и для них, и для нас.

Эвелин не стала вообще реагировать на это замечание, поэтому Пип не была уверена, что она ее поняла; наверное, живя отшельницей, бывшая актриса не представляет, какими способами зарабатывают на хлеб с маслом таблоиды.

– Так или иначе, я жила такой жизнью десять лет, – продолжила Эвелин, – а потом… – Она прервалась. Кажется, задумалась, что говорить дальше, какими сведениями делиться. Уж не воображает ли она, что ее дневник остался непрочитанным? Пип почувствовала резь в животе. – Потом все изменилось, – снова заговорила Эвелин отстраненным тоном. – Я вернулась сюда. С тех пор я здесь.

Эта версия хромает на обе ноги, подумала Пип: без причин отъезда из Лондона она выглядит серой, неинтересной. Но пока что Эвелин, похоже, не была готова на бо́льшую откровенность.

Она немного поерзала в своем кресле, подняв пыль, поднесла руку к уху, потеребила мочку. В суде такой жест вызывал напряжение: судья, поступая так, определенно устраивал себе паузу, чтобы поразмыслить о происходящем. Большинство этого не замечало, но Пип научилась отмечать подобные мелочи. Хотя сейчас это могло оказаться излишним мудрствованием: вдруг Эвелин сделала всего лишь банальный неосознанный жест?

Что ж, Пип тоже была не прочь поиграть. По части языка жестов она несильно уступала Эвелин. В паузе она откашлялась – просигнализировала мозгу, что готова к спору.

– По словам моей матери, вы приехали рожать, – выпалила она.

Поведение Эвелин сразу изменилось. Она прищурилась и еще сильнее откинулась в кресле, увеличив расстояние между ними. Пип испугалась, что переусердствовала, заигралась, забежала слишком далеко и слишком быстро. Такие тактические ошибки были ей несвойственны. Не иначе, она давно не практиковалась в мастерстве разгадывания людей. Пришлось прибегнуть к донельзя обезоруживающей улыбке до ушей, чтобы создать впечатление абсолютной безвредности. Во взгляде Эвелин по-прежнему читалась настороженность, забрезжившее взаимное тепло опять сменилось холодком.

– Прежде чем мы продолжим, – резко сказала Эвелин, – извольте назвать ваше имя. Вы в моем доме, но до сих пор не представились.

У Пип прихлынула кровь к щекам, она сразу перестала быть мастерицей допросов.

– Боже!.. Простите меня. Я… – забормотала она.

Эвелин подозрительно приподняла бровь. Пип не могла ее осуждать. С какой стати скрывать свое имя? Она увидела, как Эвелин крепче вцепляется в лежащий у нее на коленях дневник.

– Это очень сложно, – продолжила Пип, хотя видела сомнение Эвелин: какие такие сложности? Твое имя – это твое имя, не больше и не меньше. Другое дело сценическое имя или литературный псевдоним. Вдруг она попросту лгунья?

Не обращая внимания на растущую неприязнь Эвелин, Пип принялась объяснять:

– До недавних пор я называла себя «Роз». – Ее глаза уже начала застилать пелена слез, пришлось моргать, чтобы от них избавиться. Сейчас слезы были бы неуместны. Правда, ей показалось, что Эвелин уже немного смягчилась: изменилась складка рта, во взгляде появилось любопытство. – На самом деле меня зовут Филиппа, Пип. Пип Эпплби.

– Почему вы перестали отзываться на «Роз»? – поинтересовалась Эвелин.

Пип тяжело вздохнула и через силу выдавила:

– Это долгая история.

– У меня в запасе весь день, – предупредила Эвелин.

33

Первая встреча с Эвелин складывалась совершенно не так, как представляла себе Пип. Она хотела слушать рассказ Эвелин, а не наоборот, но роли поменялись. Получилась игра «ты мне, я тебе»: я поведаю тебе свою темную подноготную, но сначала ты выложи мне свою. Возможно, откровенность Пип была обязательной ценой откровенности Эвелин.

Пип мысленно перебрала свои варианты. Отказаться отвечать и ловко перевести беседу в безопасное русло? Соврать, что-нибудь сочинить, придать своей истории удобоваримости? Но если так поступить, разбавить свой сюжет и лишить его остроты, то как ждать открытости и честности от Эвелин?

Нет, она выложит всю правду, даже если причины поменять свое имя теперь казались ей недостойными. До трагедии, когда она была с головой погружена в свою лондонскую жизнь, наслаждалась компанией богатых друзей, она почти об этом не думала. Только теперь, вернувшись домой и имея время обдумать свои поступки, она стала понимать, что натворила. Понимать – и стыдиться. Но чтобы чего-то добиться от Эвелин, придется что-то ей предложить, иначе не сломать лед.

– Я выросла на ферме близко от города, – начала она. – Мои родители милые люди, но с ограниченными амбициями: им было достаточно зарабатывать сельским трудом. Когда я сказала, что хочу поступить в университет и выучиться на барристера, они были рады, но все равно не поняли моего желания от них отличаться. Они старались меня поддерживать, но всегда на своих условиях. Когда мне хотелось съездить в Лондон на выставку, полезную для моей учебы, они сетовали, что это дорого и что меня не будет на ферме, кто же будет помогать по дому в мое отсутствие? Они не усложняли мне жизнь, просто им было меня не понять.

Пип искала на лице Эвелин признаки понимания. Не сталкивалась ли Эвелин с тем же самым, когда росла в этом доме, не хотелось ли и ей вырваться за пределы родительских ожиданий? Ей показалось, что в глазах слушательницы затеплился огонек поддержки, но уверенности не было. В мысли Эвелин было труднее проникнуть, чем предполагала Пип. Но она не отчаивалась.

– Я старательно училась в школе, добилась всего, чего хотела, и уехала. Только в университете до меня дошло, до чего защищенной была моя жизнь раньше. Меня мигом окружили новые люди. То, что мне и в голову никогда не приходило, вдруг оказалось страшно важно для всех остальных: политика, искусство, философия. Нужно было столько всего узнать, изучить. Причем быстро, прежде чем станут заметны мои несовершенства. – Пип закатила глаза в приступе самокритики, но Эвелин сидела неподвижно, никак на нее не реагируя. Это бесчувствие сбивало с толку, но Пип закусила удила, поток слов было уже не унять.

– В Школе права стало и того хуже, – продолжила она. – Большинство моих сокурсников окончили частные школы, их отличала внутренняя уверенность. Сейчас я понимаю ее источник: их всегда называли лучшими, им с ранних лет твердили, что им все по плечу. Но тогда я считала, что они меня превосходят. Это только усиливало мою решимость их догнать.

Пип чувствовала, как у нее розовеют щеки. При произнесении вслух все это теряло глубину, но в молодости для нее не было ничего значительнее. Влиться в окружение было жизненно важно, без этого не могло быть никакого роста.

– Дома меня всегда называли Пип. Я не возражала, вообще об этом не думала. Имя и имя, что такого. Но в Лондоне, где вокруг меня были сплошь Луизы и Тамсины, имя Пип зазвучало ужасно по-детски. Мое второе имя – Роз. Прошло три недели, и я решила стать ею. «Роз» звучало глянцево, лучше подходило для того человека, каким я старалась стать…

Пип умолкла и опасливо посмотрела на Эвелин.

– Теперь это звучит очень глупо, – призналась она. – Поверхностно и… Но тогда это казалось страшно важным.

Выражение лица Эвелин постоянно менялось, и у Пип крепло ощущение, что она все понимает.

– Вы заново себя изобретали, – подсказала Эвелин, и Пип радостно закивала. Вот именно! Не в бровь, а в глаз! – Разве не все мы занимаемся тем же самым? – продолжила Эвелин. – В той или иной степени – все. Не каждый заходит так далеко, чтобы сменить имя, сбросить старую кожу, но все же многие так делают. Попытки обновления – человеческая напасть.

Говоря, Эвелин поглаживала свой дневник, как будто прикосновение к нему придавало ей сил. Скорее всего, она хорошо меня понимает, подумала Пип. Она тоже сбежала из дома, чтобы начать жизнь с чистого листа, хотя, насколько знала Пип, не пыталась скрыть свое происхождение. Натуре Эвелин была присуща целостность, которой Пип, судя по ее истории со сменой имени, как раз не хватало.

– Родителей мое решение сменить имя огорчило, – сказала Пип. – Мама подумала, что я сделала это, потому что стыжусь их.

– Но ведь вы их стыдились, верно? – спросила Эвелин, и от пристального взгляда ее выцветших глаз Пип пришлось потупить взор. – Вы ведь этим руководствовались?

Как ни тяжко был Пип, она наморщила нос и вздохнула.

– Наверное, да.

– А теперь вы опять Пип?

Пип заколебалась. Разве? Обернуться бабочкой только для того, чтобы опять вернуться в состояние гусеницы?

Она пожала плечами.

– Дома проще быть Пип. Матери с отцом «Роз» не по душе, и потом, так маме кажется, что дочь снова с ней.

– Что будет, когда вы вернетесь в Лондон? – спросила Эвелин. Пип заметила, что она не сомневается, что это произойдет.

– Мое профессиональное имя – Роз, – дала она простой ответ.

– А мне как вас называть? – поинтересовалась Эвелин, склонив голову набок.

Значит ли это, что разговор продолжится? Такая перспектива вызвала у Пип прилив энтузиазма.