Анна искоса поглядывает на господина Кляйна, тот спешит к жене и обнимает ее.

– Ну, не надо, детей разбудишь.

Госпожа Кляйн поднимает глаза и смотрит на него отсутствующим взглядом. Анна нервно сглатывает. Ей не представить себе, каково это – спасаться бегством. Лишиться всего: дома, работы и безопасности. Как будет теперь складываться жизнь семьи? Что ждет их в будущем? И долго ли будет мучить страх перед нацистами и воспоминания о том, почему пришлось оставить младшего ребенка?

От этих мыслей в груди нарастает ком. Горло сводит спазм, и становится трудно дышать. Анна быстро встает. Господин Кляйн с тревогой смотрит на нее, но она изо всех сил вымучивает улыбку, хотя лицо, кажется, окаменело.

– Пойду прогуляюсь немного – поищу Лýку.

Из-за разорванных серых облаков проглядывает солнце. Анна жадно дышит свежим воздухом. Идет к морю, и от вида широко распростертой синевы в теле появляется какая-то легкость. С Лýкой все в порядке, думает она. Просто он занят: пытается организовать возвращение девчушки в семью.

Анна спускается к причалу, на котором сошла на берег семья Кляйн, и думает, не разыскать ли перевозившего их рыбака, чтобы уточнить, когда вернется Лýка. Но берег пуст и лодок на горизонте не видно.

Она внимательно осматривает побережье. Можно было бы пойти на юг, но страшно напороться на Юна с его дружками с кирпичного завода. К северу расположен Сундвик, а за ним – Олабударна. Это крупнейший порт в окрестностях, но там выставлены военные блокпосты, так что вряд ли Лýка выберет его для высадки на берег.

Девушка прикусывает губу. Лýка не хотел, чтобы она искала его, поскольку это сопряжено с неоправданным риском, но нельзя же сидеть и ждать бесконечно. А вдруг с ним что-то случилось? Вдруг его арестовали – что тогда делать?

Ей бы очень хотелось попросить кого-нибудь о помощи, но непонятно, кому можно доверять. Потом Анна внезапно о чем-то вспоминает. Засунув руку под куртку, проверяет на ощупь письмо, лежащее во внутреннем кармане. Может, имеет смысл найти Битте и рассказать, что Лýка долго отсутствует?

Анна тяжело вздыхает. Терпение не относится к ее добродетелям. Ждать она ненавидит и предпочитает делать все самой, если так получится быстрее. Но сейчас делать нечего, это надо просто принять.

Девушка идет по тропинке вдоль берега и, когда впереди показываются трубы кирпичного завода, осознает, что так она Лýку не найдет. В последний раз взглянув на море, разворачивается, чтобы вернуться в избушку.

Мысли роятся в голове, пока Анна пробирается по пересеченной местности к заброшенной даче. Если Лýке не удастся контрабандой перевезти девчушку через пролив, может, она могла бы сделать это сама, притворившись, что Лея – ее дочь? Хотя отважится ли Анна на такой поступок? Лýка, кажется, абсолютно бесстрашен в своих попытках помочь другим, но она не уверена, может ли похвастаться тем же. Никогда прежде ей не приходилось совершать опасные поступки, подвергая себя риску. А вдруг она не сможет солгать и в последний момент во всем сознается?

Подойдя совсем близко к избушке, Анна слышит шаги. Замирает и секунду стоит неподвижно. Шуршащий звук за спиной умолкает, девушка оглядывается по сторонам. Может ли кто-нибудь преследовать ее? Но кто и зачем?

Покосившись на избушку, она надеется, что господин Кляйн не заметил ее и не отворит сейчас дверь. Если кто-то идет следом, лучше пройти мимо избушки, не привлекая внимание к скрывающейся там семье.

Анна осторожно делает шаг, потом – еще один. Из-за пенька внезапно выскакивает заяц и мчится наутек, заставив бешено колотиться сердце девушки. Прижав руку к груди, Анна смотрит вокруг, внимательным взглядом прочесывая пространство между стволами, и ничего не замечает. Наверное, это был заяц.

Девушка с облегчением подходит к избушке и уже собирается постучаться в дверь, как вдруг опять доносится шум. Какое-то слабое, едва различимое потрескивание. Анна медленно поворачивается, и у нее перехватывает дыхание.

Юн. Он наполовину спрятался за стволом и наблюдает за ней своими крысиными глазками, но, поняв, что его рассекретили, делает шаг вперед.

– Какая встреча, подумать только! – восклицает он, оскалившись в подобии улыбки.

Анна пристально смотрит на него:

– Ты шел за мной следом?

– Сегодня особый день. Хлопотный, потому что мы пытаемся сохранить порядок в нашей стране. Всю ночь евреи пытались к нам пробраться.

Она мотает головой:

– Мне ничего об этом не известно.

– Вот как, – говорит он, поднимая брови. – Тогда зачем ты спускалась к берегу?

– Не твое дело.

Юн вызывающе смотрит на нее:

– А где твой мальчик, питающий слабость к евреям?

Анна пожимает плечами, изо всех сил пытаясь сделать вид, что вопрос совсем не задел ее, хотя сердце бешено бьется в груди. Она боится даже подумать, что будет, если Юн обнаружит спрятавшуюся в избушке семью.

– Он работает, где ему еще быть?

Юн смеется и приближается к ней еще на шаг.

– Тогда продолжим разговор.

Девушка пытается оценить свои шансы убежать от Юна. Ее все еще отделяют от него несколько метров, но до Хиллесгордена бежать далеко.

Будто читая ее мысли, парень торопливо преграждает ей путь к бегству. Анна расправляет плечи, стараясь скрыть свой страх. Она старается дышать ровно, сверля взглядом Юна.

– Пошел прочь отсюда.

– С какой это стати? В избушке кто-то есть?

Не получив ответа, Юн расплывается в ехидной улыбке.

– Я знал, что ты заодно с макаронником.

Схватив девушку за плечо, он пытается отодвинуть ее в сторону, но Анна стоит, не шелохнувшись.

– Подвинься.

– Нет.

– Я еще займусь тобой, – шипит он, – но для начала хочу понять, что ты там прячешь.

Юн толкает ее, но Анна успевает схватиться за ствол дерева, растущего у входа, и крепко держится за него. После неудачной попытки парень размахивается и дает ей звонкую пощечину. Удар приходится по тому же месту, что и в первый раз. Анна чувствует резкую боль в челюсти и вкус крови во рту.

– Хочешь еще? – спрашивает он, тяжело дыша, но вместо того, чтобы замахнуться, сжимает пальцами ее шею, перекрывая поток воздуха. Анна отпускает ствол дерева и вцепляется в его руку, но он будто не замечает этого.

Юн победоносно улыбается и второй рукой закрывает ей рот.

– Ну вот, наконец-то замолчала.

Во взгляде Анны сквозит паника. Дышать совсем нечем, и она беспомощно ворочает головой. Глаза Юна широко раскрыты, он тяжело дышит от возбуждения.

– Не надо было со мной ругаться. Как только поймаем твоего южанина, переправим вас через пролив и сдадим в гестапо. Им будет очень интересно узнать, чем вы занимаетесь.

Лицо Юна становится размытым, еще немного, и, кажется, ее грудь разорвет. Анна пытается дышать, но он не ослабляет хватку. Краем глаза она видит, как что-то мелькает. Долгую секунду пытается различить нечеткую фигуру, потом слышит глухой удар.

Сжимавшие шею пальцы соскальзывают, и она жадно хватает ртом воздух. Юн валится на землю, Анна хватается за грудь. Горло саднит, она заходится кашлем и одновременно пытается дышать.

– Как вы? – с тревогой спрашивает господин Кляйн.

Она пытается ответить, но получается лишь захрипеть.

– Только дышите, – говорит он, помогая ей расправить плечи. – Вдох – выдох. – Девушка встречается с ним взглядом и сосредоточивает внимание на его лице. – Вдох – выдох, – повторяет он.

– Он шел за мной следом, – шепчет Анна хриплым голосом. – Не надо было ходить к морю. Я привела его прямо сюда.

– Ничего страшного, – говорит господин Кляйн, пытаясь изобразить спокойствие, хотя выглядит по-прежнему испуганным. – Вы знаете, кто это?

Она кивает.

– Это враг, – говорит Анна, присаживаясь перед Юном и прикладывая два пальца к сонной артерии.

– Он жив?

– Я не чувствую пульса.

Господин Кляйн делает шаг назад и роняет лопату. Анна молча рассматривает лицо Юна. Глаза открыты, но взгляд совершенно пустой. Она держит руку у его рта и не чувствует дыхания. Зато замечает, как по затылку сочится струйка крови.

Господин Кляйн закрывает лицо руками.

– Я не хотел убивать его, но он напал на вас. Что мне оставалось делать? Теперь я попаду в тюрьму. А кто позаботится о моей семье? – стенает он.

– Его будут искать, – соглашается Анна.

– Это был несчастный случай, – продолжает господин Кляйн. – Надо позвонить в полицию.

– Нет, – возражает Анна. Ей сразу становится ясно, что им делать. – Так не пойдет. Вы не знаете, кто он. Его дружки все испортят. Нам с вами все испортят. – Она встает и берет в руки лопату. – Мы должны закопать его.

Господин Кляйн изумленно смотрит на девушку:

– Что вы имеете в виду?

– Там, за избушкой, есть еще инструменты. Возьмите что-нибудь, чем можно копать, – говорит она, кивая в сторону растущих поблизости кустов.

– Я всего лишь учитель, – протестует он, заикаясь. – Я никогда ничего подобного не делал.

– Я тоже, но вместе мы справимся. Скорее, пока дети не проснулись.

Он замолкает и с поникшей головой идет за инструментом. Анна сглатывает ком в горле. Смотреть на Юна она не может. Каждый раз при виде его лица внутри все переворачивается и пронзает мысль, правильно ли они поступают. Но разве у них есть выбор?

Анна подходит к кустарнику и втыкает лопату. Земля на удивление мягкая, и работа идет быстрее, чем она ожидала. Скоро подходит господин Кляйн, и они молча копают вместе, пока не вырывают яму по пояс глубиной.

– Такой глубины хватит? – спрашивает господин Кляйн, вытирая пот со лба.

Она смотрит на мертвое тело. Подступает тошнота. Позывы к рвоте возникают уже от одной мысли о том, что придется тащить Юна к яме и засыпать землей, но Анна должна с этим справиться.

– Думаю, да, – устало отвечает она.



Пришел вечер, и Анна пошла в Хиллесгорден ужинать. Аппетита нет, избавится от мыслей о Юне невозможно. Ее преследует вид его обмякшего тела и уставившихся на нее пустых глаз. Сбрасывать его в яму было ужасно. Слышать тяжелый удар и потом кидать землю поверх тела. Но она взяла себя в руки и проглотила подступившие слезы, чтобы еще больше не выбить из колеи и без того обескураженного господина Кляйна.

Быстро вернувшись в избушку, Анна поиграла с детьми в карты, пока им не пришло время засыпать. Пустой взгляд Юна все еще преследует ее. Она стала соучастницей убийства. Юна нет в живых, он лежит в земле, и его семья никогда не узнает, что произошло. Девушка опускается в потертое кресло. Супруги Кляйн легли спать вместе с детьми, задернув занавеску, отделяющую нишу спальни. Анна уверена, что уснуть не сможет. Ее мучает случившееся, она беспокойно вертится в кресле, но в конце концов тоже проваливается в тяжелый сон.

От стука в дверь девушка вздрагивает и просыпается. В растерянности смотрит на часы и понимает, что уже семь утра. Наверное, это Лýка, думает она, резко вскакивает и поворачивает ключ в замочной скважине. Но это не он. У избушки стоит суровая женщина средних лет с маленьким ребенком на руках, завернутым во что-то темное.

– Анна? Это я, Битте.

Анна кивает в ответ. Внутри избушки слышен шум – семейство проснулось. Госпожа Кляйн делает несколько неуверенных шагов навстречу и, увидев Битте, кричит.

– Лея! – кричит она, бросаясь к ребенку. Господин Кляйн бежит за ней и придерживает жену, которая прижимает к груди спящего ребенка.

– Спасибо, огромное спасибо! – хором благодарят они Битте.

– Девочке дали снотворное, чтобы она не кричала, пока ее переправляли через пролив, но через пару часов его действие пройдет, – объясняет Битте.

Анна не может сдержать улыбку, видя ошеломляющую радость в глазах госпожи Кляйн. Потом она поворачивается к стоящей на веранде женщине:

– Где Лýка?

Битте долго смотрит на Анну, потом жестом приглашает ее выйти из избушки.

– К сожалению, у меня плохие новости.

– Что? Что случилось?

Женщина притворяет дверь, чтобы Кляйны не услышали.

– Это он нашел рыбацкую лодку, на которой перевезли Лею. Другая семья согласилась взять ее с собой, но, поскольку на борту были еще места, Лýка отправился за новыми беженцами. Он обещал вернуться до наступления темноты, но, по словам семьи, так и не появился.

Анну качнуло. Она слышит слова Битте, только их смысл не доходит до нее в полной мере.

– Может, Лýка просто где-то спрятался?

Битте кладет руку ей на плечо:

– Если что-то новое узнаю, расскажу.

– Мы можем обратиться в шведскую полицию и попросить разыскать его? – спрашивает Анна, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

– Вряд ли, у него не было на руках официальных документов.

– Но он ведь всего в нескольких километрах от нас. Должен же быть способ помочь?

– К сожалению, мы ничего не можем предпринять, пока не узнаем, что с ним произошло.

Когда Битте разворачивается, чтобы уйти, Анна останавливает ее:

– Подождите, у меня кое-что есть для вас! – достает оставленный Лýкой заклеенный конверт и передает его Битте. – У него здесь мать и сестра, – добавляет она.

– Не беспокойся, я позабочусь о них, – отвечает женщина, сдержанно кивая. – Мне пора, но я свяжусь с тобой.

Когда Битте исчезает из виду, Анна опускается на колени. Она не может поверить, что это правда. Лýка, ее возлюбленный! Где он? Что с ним? Перед глазами встают ужасные сцены. На него напали немецкие солдаты или взяли в плен эсэсовцы?

Из избушки доносятся радостные голоса. Клаус и Метте разговаривают с младшей сестренкой, которая начинает хныкать. Анна понимает, что пора возвращаться в Хиллесгорден, а то Альма заметит ее отсутствие. Да и Кляйнам нужны еще вода и еда, но девушке не сдвинуться с места. Внутри пустота, будто кто-то вынул из груди содержимое, оставив большую полость. Потом до нее доходит еще одна догадка: а вдруг произошедшее с Лýкой хуже ареста? Вдруг он никогда больше не вернется к ней?

Ее пронзает отчаяние, что-то жжет в груди. Поднявшись, Анна плетется к кусту, чтобы Кляйны не видели, как ее выворачивает наизнанку. Судорожными рывками наружу выходит яркая желчь.

Опустошенная, она отходит от куста и падает на землю. Теперь все? Неужели ей не суждено больше быть с Лýкой, не ощущать его объятий, не слышать его голоса?

Эта мысль приводит Анну в такой ужас, что ее скручивает пополам. А как же планы? Неужели их будущее разрушено и все, о чем она мечтала, испарилось?

Девушку обуревают разные чувства, их так много, что со всеми не справиться. Кажется, будто она раскалывается на части. Слезы льются градом, она прижимает подол юбки к лицу и всхлипывает. Ей нужен человек, который поддержал бы и успокоил, сказав, что все образуется. Но таких нет. Анна совсем одна. Довериться некому.

Глава 29

Апрель 2007 года

Ребекка сидит на неудобном стуле для посетителей и смотрит на стрелки наручных часов, которые едва двигаются. Она осторожно постукивает по стеклу. Неужели с момента ее прихода сюда прошло всего четыре часа?

Бабушка дышит со свистом. Она весь день находится на грани сна и бодрствования: проснется ненадолго, чтобы сделать пару глотков воды, и опять уснет. Заходит присматривающая за бабушкой медсестра. Сообщает, что С-реактивный белок продолжает снижаться, а это означает, что введенный пенициллин действует. Инфекция отступает, лихорадка наконец-то прошла.

То, что бабушка идет на поправку – большое облегчение. Но пережитое волнение встряхнуло Ребекку, а часы, проведенные у постели больной, дали девушке возможность спокойно переосмыслить свою жизнь. Выбор, сделанный раньше, все больше начинает казаться ей неправильным. Она уже не уверена, что хочет продолжать работать в компании «Хеннинг и Шустер». Может, пришло время попробовать что-то новое? Но Ребекка понимает, что Йуар будет разочарован, если она сдастся. В последние сутки они общаются только эсэмэсками. Ребекка пыталась объяснить, как переживает за бабушку, но Йуар, похоже, не понимает. Если честно, ей бы хотелось, чтобы он приехал и поддержал ее, но она знает, что это невозможно. У Йуара в разгаре судебный процесс, он не может взять пару выходных по такому поводу, да и вообще, особой заботы о ней он никогда не проявлял. Когда Ребекке удаляли миндалины, он отправил за ней в больницу такси и попросил заказать домой все необходимое, потому что ему пришлось работать внеурочно.

Арвид другой. Мысль о том, что он по первому зову придет на помощь и даже за Скарлетт готов присмотреть, вселяет ощущение надежности. С другой стороны, злоупотреблять его помощью несправедливо. Ребекка не хочет внушать Арвиду ложные надежды и в то же время не может перестать думать о нем. С ним так легко разговаривать – в его обществе она чувствует себя совершенно непринужденно. Хотя Ребекка и не привыкла иметь дело с людьми, открыто выражающими свои чувства, она поняла, что такой стиль общения ей по душе. Есть в соседе что-то искреннее и естественное, напрочь отсутствующее в ее уверенном в себе женихе, который всегда держит эмоции под контролем. Конечно, их с Йуаром отношения в последние несколько месяцев оставляют желать лучшего, но все же они помолвлены и уже семь лет вместе. Нельзя же просто так взять и выбросить эти годы?

Ребекка мысленно возвращается в свой сложный подростковый период, тогда психолог сказал, что она слишком легко сдается. Сейчас не хочется быть той, что пасует перед трудностями. Ребекка изменилась, и Йуар ей нужен, так что какие бы чувства она ни испытывала к Арвиду, надо гнать их прочь.

За окном все еще висят низкие темные облака, которые заставляют ее вспомнить о протечке крыши. Как ее починить, Ребекка не представляет. Надо ли перекрывать всю крышу? Бабушке точно своих денег не хватит, а если она постарается помочь с оплатой, это вызовет раздражение Йуара.

Когда бабушка, открыв глаза, впервые за долгое время фокусирует взгляд, Ребекка выпрямляется.

– Привет, – с осторожностью говорит она. – Как себя чувствуешь?

– Пить хочу, – отвечает бабушка.

Ребекка протягивает стакан воды с трубочкой, но бабушка показывает, что сначала хочет сесть, а сев в кровати, тянется к стакану, чтобы самой взять его в руки. Она на удивление быстро выпивает все без остатка.

– Может, еще? – спрашивает Ребекка, и бабушка кивает в ответ.

– Но лучше бы сладенького, типа сока.

– Конечно, я все равно собиралась сходить перекусить. Может, еще что-нибудь хочешь?

– От йогурта не отказалась бы, – хриплым голосом отвечает бабушка.

– Принесу. Медсестры говорят, тебе надо сегодня поесть, хотя бы немного, – улыбается Ребекка, думая про себя, что это – хороший знак.

Она спешит в кафетерий за едой, а когда возвращается, обнаруживает, что бабушка уже не одна. Кто-то стоит, склонившись над постелью, и только спустя пару секунд Ребекка узнает посетительницу.

Сердце забилось в груди, девушка пятится назад и прислоняется к двери. Она не может поверить своим глазам. Пришла мама. Ошеломленная Ребекка вновь искоса глядит через дверной проем. Ей трудно вспомнить, когда мама с бабушкой в последний раз находились вместе в одном помещении.

Визит длится не больше пяти минут, разговор ведется тихо и неуверенно, но обе, похоже, растроганы встречей, и мать перед уходом обещает постараться прийти еще. Выйдя в коридор и увидев Ребекку, она останавливается:

– Привет, дружочек.

– Привет.

На секунду повисает молчание, девушка опускает глаза, уставившись на поднос с йогуртом, маффином и стаканом сока.

– Ребекка, – обращается к ней в конце концов мать, – ты права. Я с трудом признаю свои недостатки и, конечно же, допустила массу ошибок, пока воспитывала тебя. Теперь я буду к тебе прислушиваться.

Ребекка сглатывает ком в горле. Она не знает, что ответить.

– Я не хочу, чтобы между нами царил раздор, – продолжает мать. На шее проступили красные пятна, умоляющий взгляд устремлен на Ребекку. – Когда будешь готова, приходи ко мне – поговорим.

– Ладно, – отвечает дочь после паузы, и мать улыбается.

Ребекка смотрит ей вслед, пока та не исчезает за углом, потом подходит к бабушке, которая выглядит уже пободрее. На щеках вновь появился румянец, рука тянется к соку.

– Спасибо, – не совсем внятно благодарит она, жадно глотая желтый напиток. – Так есть хочется. Не знаешь, когда ужин?

– Я купила тебе йогурт и маффин, но, если хочешь, могу вернуться и взять что-нибудь посытнее.

– Начнем с того, что принесла, – говорит бабушка, сдергивая пленку с йогурта.

Ребекка усаживается на стул и стряхивает пылинку со свитера.

– Я видела, что мама приходила, – ровным голосом замечает она.

– Да.

– Как поговорили?

Отложив йогурт в сторону, бабушка смотрит на внучку.

– Знаю, тебе неприятно этого слышать, но я не буду жить вечно, а мне бы очень хотелось, чтобы вы жили в согласии, когда меня не станет.

– В любом случае наш разлад – не твоя вина.

– Очень даже моя, – возражает Анна. – Я понимаю, что у вас с матерью свои счеты и тебе решать, что ты готова ей простить, а что – нет, но я надеюсь, ты не таишь на нее зла из-за меня. Каждому в жизни выпадает своя доля трудностей, и, знаешь, Камилле в подростковом возрасте тоже было несладко.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Хорошей матери из меня не получилось, – смущенно признается бабушка. – Когда она родилась, мне было всего девятнадцать, и, чтобы заботиться о ребенке, не хватало мудрости и уверенности в себе. Брак казался мне важнее, и я тратила все свои силы на его благополучие. Ведь я так боялась, что…

Она замолкает, опустив глаза.

– Чего же ты боялась?

– Есть вещи, о которых я никогда никому не рассказывала, – объясняет бабушка.

– Какие? – с удивлением спрашивает Ребекка, подвигаясь на краешек стула, чтобы быть ближе.

Бабушка, вздохнув, качает головой:

– Об этом нелегко говорить.

Внучка мнет кончик покрывала, раздумывая, стоит ли признаваться в чтении бабушкиного дневника.

– Это как-то связано с фотографией? – интересуется она осторожно.

Бабушка слегка улыбается, но улыбка не затрагивает глаз.

– Я думала, будет лучше для всех, если держать случившееся в тайне, – бормочет она. – На этом настаивала моя мать, говорила, мол, расскажешь кому-нибудь и испортишь жизнь всем вокруг. Позже я поняла, что она была не права. Тайны причиняют людям вред. Но в моем сознании глубоко укоренилось ощущение совершенной ошибки, которую надо скрыть любой ценой.

Достав из сумки фотокарточку, Ребекка протягивает ее бабушке. Та долго всматривается в снимок.

– Лýка, – с нежностью произносит она. – Он встретился мне случайно, но пришелся по душе. Лýка был хорошим человеком. Рядом с ним я чувствовала себя свободной. Он видел меня такой, какая я есть, и воспринимал всерьез, как никто другой. Мы любили друг друга и собирались бежать, переехать вместе в Стокгольм, чтобы воплотить в жизнь планы, которые не могли бы осуществить здесь. Я хотела выучиться на медсестру, а он – стать журналистом.

– И что же произошло?

– Шла война, и хотя Швеция официально не принимала в ней участие, мы все равно ощущали на себе ее воздействие. По другую сторону пролива нацисты оккупировали Данию, и Лýка подключился к движению Сопротивления. Он хотел помогать тем, кто боролся с нацистами. Времена были тяжелые, многим приходилось идти на такое, что сегодня кажется немыслимым.

– Бедная моя, – откликается Ребекка. – Я не знала, что война коснулась тебя так близко.

– Я никогда никому не рассказывала, – продолжает слабым голосом бабушка. – Осенью 1943 года многие евреи бежали из Дании в Швецию, перебираясь через пролив. Лýка помогал им: переплывал на тот берег с рыбаками, чтобы на обратном пути тайно перевозить беженцев. Первый рейс прошел благополучно, но потом он вернулся еще за одним человеком, и больше никто его не видел. Лýка просто пропал, я так никогда и не узнала, как и почему.

Бабушка умолкает, взгляд скользит за окно.

– Это было ужасно, – говорит она после паузы. – Я упорно искала его, делала все возможное, пытаясь выяснить, что же с ним произошло, но Лýка исчез. Мать намекала, мол, сам мог уйти, но я уверена: он погиб. Лýка никогда бы меня не бросил.

Одинокая слеза скатывается по бабушкиной щеке.

Ошарашенная Ребекка протягивает носовой платок.

– Такая была неразбериха в тот момент, – продолжает бабушка. – Швеция только что разорвала договор с Германией о транзите военнослужащих, и многие боялись, что они нападут на нас. Большинство не сомневалось в необходимости помогать датским евреям, но и у нас были свои нацисты. К тому же кругом сновали шпионы, в народе царило недоверие друг к другу. Приходилось просто как-то выживать.

– Звучит ужасно.

– Так и есть. Оставшись в одиночестве, без Лýки, я была в отчаянии. В девятнадцать-то лет и беременная.

Ребекка столбенеет.

– Что? – восклицает она. – Как так? Ты хочешь сказать, что Лýка – мой дедушка?

Бабушка всхлипывает и тянет с ответом, потом шепчет:

– Да.

– А как же Аксель?

– Он ни о чем не подозревал. Наши семьи были давно знакомы, и Аксель проявлял ко мне интерес. Когда мать узнала о моем положении, она сразу же устроила свадьбу. После пережитого я чувствовала себя совершенно раздавленной и думала, что у меня нет выбора, – объясняет Анна, сжав руки в кулаки. – Когда мы поженились, прошло меньше двух месяцев с исчезновения Лýки, и сначала все шло нормально. Я предпринимала все возможное, чтобы Аксель поверил, будто Камилла – его ребенок. До смерти боялась разоблачения. Но когда ей исполнилось несколько месяцев, муж все-таки вычислил, что к чему. Народ судачил, может, кто-то ему и нашептал. Будь у нас другие дети, это не играло бы большой роли, но Камилла стала живым и постоянным напоминанием об изъянах нашего брака. Когда Аксель двумя годами позже нашел сохранившееся письмо от Лýки, он пришел в ярость. Супруг сжег его у меня на глазах и потребовал пообещать, что я никому никогда не расскажу о своем возлюбленном. Как раз в то время «Электротовары Рунстрёма» подписали контракт на крупную поставку в США, и их история успеха получила широкую огласку в прессе. Аксель совершенно справедливо чувствовал себя обманутым и боялся публичного позора. Тогда-то я и заперла на ключ те немногочисленные предметы, что напоминали о Лýке. Пусть их и немного, но каждая маленькая вещь невероятно ценна для меня.

– А как же мама? Ты ничего не рассказала ей?

Бабушка с грустью опускает глаза.

– Я столько раз хотела рассказать, – говорит она, качая головой. – Но страх перед Акселем и чувство вины всегда оказывались сильнее. Когда я наконец набралась смелости, чтобы открыть ей правду, было уже поздно. Камилла стала взрослой и отреагировала болезненно, решив, что лучше этого не знать.

Ребекка сжимает бабушкину руку. Вот, значит, в чем заключалась страшная тайна. Признание вызывает у нее одновременно любопытство и беспокойство. Она жаждет подробностей и в то же время пытается представить себе, каково было матери жить в неведении, кто ее настоящий отец.

– Поэтому я так радовалась, когда ты появилась на свет, – продолжает бабушка. – Судьба дала мне еще один шанс, возможность сделать все правильно. – Она улыбается Ребекке, но тут же поникает, будто это признание отняло у нее последние силы.

Внучка смотрит на бабушку, устремившую взгляд в пустоту. Руки дрожат, лицо мокрое от слез.

– Это я виновата в том, что мы не ладим с твоей матерью, – произносит Анна после минутной паузы. – У нее есть все основания злиться на меня. С самого начала не надо было лгать и прикрываться браком, обманывая Акселя. Лучше бы я постаралась стать хорошей матерью.

Ребекка пересаживается на краешек кровати и обнимает ее. Они сидят рядом, прижавшись друг к другу, и молчат. Внучка пытается осознать услышанное: что молодой итальянец с фотокарточки – ее дед, а мать, как и она сама, пережила трудное детство.

– Значит, мамины подростковые годы были непростыми?

– Да. Наш брак со временем начал отравлять нам жизнь. Аксель не был дурным человеком, но мы плохо подходили друг другу. И он никогда не проявлял интереса к Камилле. Мы существовали будто в разных измерениях. Жили под одной крышей, но практически не разговаривали. Я долгое время считала, что это мое наказание. В то время беременность юной незамужней девушки считалась страшным позором. Мать даже предлагала мне уехать, родить ребенка в приюте для незамужних матерей и отдать в приемную семью. Но я не могла пойти на такое. Камилла была единственным, что осталось у меня от Лýки, и я думала, что, если только Аксель примет ребенка за своего и мы будем внешне производить впечатление счастливой семьи, все будет в порядке. Лишь когда Камилла выросла и уехала он нас, меня перестало беспокоить мнение других людей, и я решилась расстаться с мужем. Рассказала дочери о Лýке, попросила развода, вернула себе девичью фамилию и купила на свои сбережения дом в Бьёркбаккене. Он стал моим пристанищем.

– Вот почему вам с мамой ничего не досталось после смерти деда?

– Полагаю, да. Аксель хотел, чтобы все средства, что он заработал благодаря «Электротоварам Рунстрёма», перешли к его настоящей семье. Перед смертью он даже переписал на брата наш дом в Хельсингборге, – ровным голосом говорит она, гладя Ребекку по щеке. – Прошу прощения за сюрприз. Такое непросто воспринять без подготовки.

Ребекка кивает, успокаивая бабушку. Она всегда знала: не все в порядке с ее семьей, чувствовала, как что-то саднит, поэтому в каком-то смысле рада, что кусочки жизненного пазла наконец-то сложились в цельную картину.

За окном темные тучи начинают рассеиваться, и сквозь дымку проглядывают солнечные лучи. Так многое перевернулось в сознании за последние сутки, что голова идет кругом. Сидя на бабушкиной больничной кровати, Ребекка откидывается назад и думает о матери. Она всегда замечала, что мать и бабушка не слишком близки, но почему-то принимала это на свой счет. Ей казалось, что разлад между ними начался, когда она переехала от матери в Бьёркбаккен. Теперь ясно: Ребекка заблуждалась. Дух захватывает от понимания того, что разногласия между бабушкой и матерью никак не связаны с ней.

Глава 30

Ребекка едва успевает выйти из машины в Бьёркбаккене, когда раздается звонок. На экране высвечивается незнакомый номер, и она настороженно отвечает:

– Ребекка, слушаю.

– Здравствуйте, Ребекка. Меня зовут Марта Сингер, ваш номер мне передал Карл Перссон.

Проходит пара секунд прежде, чем она понимает, о ком идет речь, но потом вспоминает, что это местный историк, получивший ее письмо.

– Да, здравствуйте.

– Надеюсь, не отвлекаю. Если я правильно поняла, ваша бабушка дружила с Лýкой Кавалли. Мне известно о нем много интересного.

– Очень хорошо, – отвечает Ребекка, упершись взглядом в крышу бабушкиного дома. Кто-то натянул брезент над тем местом, где она протекает.

– Буду рада рассказать при встрече. Как у вас сегодня со временем? – спрашивает Марта. – Я могла бы заехать. Вы же в Бьёркбаккене живете?

– Да, правильно, – отвечает Ребекка, отпирая дверь.

– Хорошо, тогда скоро буду.

– Договорились.

Повесив трубку, Ребекка удивленно осматривается по сторонам. Кто-то убрал старые газеты и грязное покрытие из пластика. Теперь в прихожей виден тот же дощатый пол, что и во всем доме. В одном углу стоит и жужжит огромный белый аппарат, а в другом кто-то поставил банку с краской для наружных работ.

Ребекка проходит в кухню, где на стуле, свернувшись калачиком, спит Скарлетт. На столе лежит записка. Арвид пишет, что обследовал крышу и сможет починить ее, как только просохнет древесина. В конце просит не выключать осушитель воздуха.

Поставив кофеварку, Ребекка собралась переодеться, но в этот момент в дверь постучали. Выглянув в окно, видит ярко одетую кудрявую женщину. Неужели Марта приехала так быстро?

Ребекка отворяет дверь, женщина расплывается в широкой улыбке.

– Ребекка! – восклицает она так, будто они старые подруги, которые очень давно не виделись.

– Марта?

Женщина кивает.

– Можно войти? – энергично продолжает она.

Ребекка проводит гостью в кухню, ставит кофейные чашки и блюдо с печеньем.

– Какой уютный дом! В таком хорошо живется, не сомневаюсь.

– На самом деле это не мой дом, бабушкин. Я присматриваю за ним, пока она лежит в больнице.

– Ой, надеюсь, ничего серьезного?

– Она идет на поправку, – отвечает Ребекка, разливая кофе. – Значит, вам есть что рассказать о Лýке?

Марта открывает рюкзак и достает толстенную папку, перетянутую резинкой.

– Еще как, – радостно откликается она. – Не знаю, что вам известно о его деятельности, но Лýка внес заметный вклад в движение Сопротивления.

– Да, я слышала, что он помог одной еврейской семье переправиться через пролив.

– Не одной семье, – поправляет ее Марта, открывая свою папку и вынимая список имен.

– Он спас пятьдесят семь человек, в том числе моего деда, Иммануила Сингера.

– Ничего себе. Это невероятно. – Ребекка рассматривает список.

– Да, это действительно так. Дедушка рассказывал, каким опасным делом было бегство с оккупированных территорий. Все причастные рисковали жизнью, многих арестовывали, другие погибали, – рассказывает Марта, качая головой. – Семья моего деда нашла катер, чтобы переправиться в Швецию, но когда они пришли к условленному месту встречи, там никого не оказалось. Повсюду рыскал немецкий патруль, и им пришлось прятаться в рыбацком сарае. Но благодаря Лýке удалось найти другого владельца катера, согласившегося перевезти их в Роо. Дед был безмерно благодарен всем, кто помог, и позже боролся за то, чтобы обнародовать их подвиг.

– Вам известно, что произошло с Лýкой потом? – спрашивает Ребекка. – Она сидит за кухонным столом, затаив дыхание. – Бабушка сказала, что он просто исчез.

Марта листает толстую пачку бумаг, пока не находит документ, который протягивает ей.

– Да, я занималась этим вопросом, и немало. В ту же ночь, когда дедушка покинул Данию, Лýку задержали и посадили в тюрьму вместе с другими участниками движения Сопротивления, а потом отправили с Терезиенштадт.

– Терезиенштадт? Это же концентрационный лагерь! – восклицает Ребекка. – Мог ли он выжить?

Марта сочувственно смотрит на нее:

– В апреле 1945 года, незадолго до освобождения лагеря, четыре сотни датских пленников выпустили, передав их Красному Кресту, и тогда один мужчина рассказал, что, к сожалению, Лýку казнили.

Ребекка смотрит на письменное свидетельство. Удивительно, насколько тронуло ее прочитанное известие о смерти Лýки. Ведь всего несколько часов назад она и не подозревала, что он ее родственник.

– Вы сказали, что Лýка и ваша бабушка были друзьями? Не знаете, как они познакомились? – интересуется Марта.

– По-моему, случайно. Они проживали в одном районе, – отвечает Ребекка. – И их связывало нечто большее, чем дружба. Лýка приходится мне дедушкой.

Марта широко распахивает глаза:

– Правда? О, мне очень жаль, что я принесла вам печальное известие. А я-то думала, у него не было детей.

– По документам не было.

– Мои соболезнования, – сожалеет Марта. – Пусть его уже не вернуть, но я хочу, чтобы вы знали, как высоко моя семья ценит вашего деда за то, что он совершил. Многие захотели бы встретиться с вами и вашей бабушкой и, возможно, провести вечер памяти в его честь.

– Ой, я не знаю, выдержит ли она такое.

– Но вы ведь можете спросить ее? – осторожно настаивает Марта и достает еще один документ из своей папки. – Я оставлю копии нескольких документов, чтобы вы могли показать их бабушке.

Ребекка кивает в ответ. Она под впечатлением от услышанного и, как только Марта уходит, вновь углубляется в список имен. Подумать только, молодой человек со старой черно-белой фотокарточки спас жизни всех этих людей! И это ее дед!

Когда вновь раздается стук в дверь, Ребекка громко вздыхает. Вернувшись из больницы, она не успела ни переодеться, ни душ принять и теперь быстро приглаживает рукой волосы.

– Привет, – здоровается Арвид. – Ну как бабушка?

– Хорошо, ей лучше.

– Рад слышать. Если хочешь, я могу и дальше присматривать за Скарлетт.

– Очень славно с твоей стороны, – откликается Ребекка и показывает на пол. – Кстати, спасибо за помощь! Только не волнуйся насчет крыши, я позвоню кровельщику.

– Да я с удовольствием починю.

– Не стоит.

– Но я хочу доказать жителям мегаполисов, что мы, фермеры, вовсе не такие плохие соседи, как может показаться.

– Как ты любезен. Выпьешь чашечку кофе?

– Да, спасибо.

Арвид садится за кухонный стол, Ребекка наливает кофе и усаживается напротив.

– Как ты вообще? – спрашивает сосед.

– Ничего.

– Точно?

– Да. Просто о бабушке сильно беспокоюсь. Когда я уходила сегодня из больницы, она держалась бодро, но ведь не поймешь, надолго ли. Знаю: это может показаться нелепым, но я ничего не могу с собой поделать, – объясняет она извиняющимся тоном.

– Вовсе не нелепо. А что говорят врачи?

– Уверен, что хочешь такое слушать?

– Конечно. Мне кажется, полезно проговаривать вслух то, что тебя беспокоит.

Ребекка улыбается. Арвид добрый. Ей кажется, будто в его присутствии все неприятности рассеиваются.

– Ну ладно, – соглашается она, обхватывая двумя руками чашку.

Изложив Арвиду картину бабушкиной болезни, Ребекка становится намного спокойнее. Еще несколько минут они неподвижно сидят за столом, стараясь не спугнуть новое чувство единства, когда молчать вдвоем легко и понятнее всяких слов. Потом она замечает, который час.

– К сожалению, мне пора возвращаться в больницу, но спасибо за разговор.

– Тебе спасибо.

Ребекка провожает Арвида в прихожую, но на этот раз держится чуть дальше. Как только он уходит, идет в душ. Пока по телу струится теплая вода, она думает об Арвиде. Ведь решила уже, что не будет больше вселять в соседа ложные надежды, но разговаривать с ним было очень приятно. Ну можем же мы быть просто друзьями, уговаривает себя Ребекка, пока мысли не перескакивают на визит Марты. Внучка задумывается, как отреагирует бабушка на ее рассказ о Лýке. Она уже должна была понять, что любимого нет в живых, но, возможно, известие поможет ей поставить точку. Ребекка надеется на это. Надо полагать, жизнь в неопределенности, без четкого ответа на вопрос, что с ним произошло, подтачивала силы бабушки.

Намылив руки до появления пышной белой шапки, Ребекка смотрит, как бархатистая пена стекает по кривым шрамам, покрывающим руки, и моет их привычными движениями. Вся эта история чрезвычайно печальна.

Ребекка отгоняет от себя мелькающие в сознании кадры колючей проволоки и исхудавших, похожих на живых скелетов людей в полосатой одежде. Она боится подумать, каково было Лýке, когда он попал в такое место. По свидетельствам, изложенным в документах Марты, его казнили за пару месяцев до освобождения лагеря. Лýку поймали, когда он, вопреки запрету, проносил еду больному соседу по бараку.

Она задумывается, как бы все сложилось, если бы Лýка избежал ареста. Знал ли он вообще, что станет отцом? Возможно, знай он об этом, не подвергал бы себя такому риску. А если бы Лýка вернулся из Дании домой, выпала бы на бабушкину долю лучшая жизнь? Каким человеком стала бы Камилла, если бы она росла в любви? Осознав, какую тайну скрывала бабушка, Ребекка по-другому воспринимает мамину отстраненную манеру общения и проникается еще большей благодарностью за то, что Камилла все же нашла в себе силы появиться в больнице.

Она думает, что было бы правильно поделиться с мамой сведениями о Лýке. С тех самых пор, когда родители развелись и умер отец, Ребекка подспудно стремилась обрести потерянное ощущение целостности. Возможно, история общих корней способна помочь им воссоединиться.

Глава 31

– Так вот, – начинает Ребекка, когда медсестра наконец уходит и они вновь остаются с бабушкой одни, – я должна тебе кое-что рассказать.