– Конечно, – кивает Анна, – организую. Как ты думаешь, во сколько вы приедете?

– Не знаю, где-то посреди ночи.

– Я могла бы встретить их в порту.

– Я не хочу, чтобы тебя кто-нибудь увидел, – торопливо отвечает он. – Лучше дожидайся в избушке.

– Что ты имеешь в виду? Кто меня может увидеть?

Лýка понижает голос:

– Немцы патрулируют пролив. И вдоль нашего берега рыскают шпионы. Да и потом, ты же знаешь, что Швеция обещала соблюдать нейтралитет. Если станет известно, что мы помогаем евреям спасаться бегством, это могут расценить как участие в военных действиях.

Она качает головой, и Лýка обнимает ее:

– Все будет хорошо. Я соблюдаю все предосторожности.

– Да, конечно.

Анне очень бы хотелось больше не отпускать Лýку через пролив, но, похоже, ее слова не имеют никакого значения.

Он открывает сумку и вынимает вещь, которую она узнает. Синюю жестяную коробку из-под печенья бискотти.

– На, возьми, – говорит Лýка. – Считай, что это залог моего возвращения домой. Должен же я получить назад свою коробку для сладостей.

Анна берет жестянку и невольно улыбается.

– Там внутри кое-что есть, – продолжает он. – Фотография и письмо. Видишь, я всегда буду с тобой рядом.

Открыв крышку, девушка достает лист бумаги и фотокарточку молодого Лýки в костюме. Она не знает, что ответить, и молча рассматривает снимок.

– Мне пора, но у меня есть еще одна просьба.

– Какая?

Сунув руку под куртку, Лýка достает заклеенный конверт.

– Если, несмотря ни на что, я не вернусь до завтрашнего вечера, отдашь это Битте?

Анна чувствует, как к глазам подступают слезы, но берет у него конверт.

– Спасибо, – благодарит Лýка, поглаживая ее по спине. – Не волнуйся, мы увидимся чуть позже, в избушке.

Взглянув на девушку в последний раз, он вылезает на улицу через окно спальни. Когда возлюбленный исчезает среди деревьев, Анну начинает захлестывать страх. Она приходит в отчаяние, представляя Лýку на другом берегу пролива, который, видимо, кишит немецкими солдатами; ей даже страшно представить себе, что случится, если его обнаружат.

Чтобы отогнать от себя эти мысли, девушка принимается размышлять, что взять с собой в избушку. Ясное дело, мать сказала домработнице присматривать за ней. Альма работала в имении, сколько она себя помнит, и всегда была добра к хозяйской дочке. Если попросить ее пораньше подать ужин, а потом запереться в комнате, сославшись на мигрень, Альма оставит Анну в покое, и можно будет украдкой выйти и вернуться через окно.

Ей очень хотелось бы рассказать родителям о том, что происходит. Насколько легче ей бы стало, но, с другой стороны, она знает, что это невозможно. Отец давно определился с выбором, а мать ни за что не примет ее любовь к Лýке. К тому же родители никогда особенно не стремились помогать нуждающимся. Анна неоднократно слышала, как мать жалуется на всех, кто пытается привлечь ее к помощи беженцам. Дочери не понять жесткость Ингрид. Если есть нуждающиеся в помощи, разве не обязаны откликнуться те, кто может помочь? Ее родители хорошо обеспечены и обладают связями. Они могли бы принести много пользы, но предпочитают не замечать чужого страдания. Чем больше Анна думает об этом, тем больше начинает горячиться. Как можно быть такими бесчувственными? Отец должен знать, что происходит, чему способствуют его продажи железной руды. Но родители, по-видимому, беспокоятся только о себе.

Она обводит взглядом комнату: необъятный гардероб, заполненный платьями из дорогих тканей, украшенными ручной вышивкой, туалетный столик, заставленный многочисленными шкатулками с драгоценностями, огромное зеркало в позолоченной раме. От ощущения избытка Анну начинает подташнивать. Разве можно позволить себе так жить, пока другие борются за жизнь? Запереться в имении и жить обычной жизнью, когда во всей Европе бушует война?

Анна крепко сжимает в замок лежавшие на коленях руки. Она приняла решение. Не такую жизнь она себе хочет. Как только Лýка вернется, они должны уехать отсюда. Анна порвет отношения с родителями и отправится в дальний путь. Туда, где им с Лýкой не придется скрывать свои чувства.



После ужина Анна запирает дверь в свою комнату и выходит тайком через окно. В течение десяти минут находит дачу. Маленькая, выкрашенная в желтый цвет избушка в зарослях кустов на опушке леса кажется всеми забытой. Шторы задернуты, на террасе под покрывалом стоит компактно сложенная уличная мебель.

Анна обходит вокруг дома и натыкается на покрытый глазурью глиняный горшок, опускает в него руку и, как обещал Лýка, нащупывает ключ. Вставив его в замочную скважину, отрывает дверь и отшатывается от ударившего в нос затхлого воздуха.

На стене у двери подвешена небольшая полка, под которой болтается пара вешалок, на полу лежит потертый тряпичный ковер. Анна заходит и ставит свою сумку в кресло, втиснутое между обеденным столом и четырьмя табуретами. В стороне от стола оборудован кухонный уголок, а в спальной нише владелец умело разместил две узкие кровати. Больше в избушке ничего нет, и кажется, ею уже несколько лет не пользовались.

Проведя пальцем по пыльному кухонному столу, девушка смотрит за окно на сумеречное небо. До возвращения Лýки еще много часов, надо как-то скоротать время.

Для начала она скатывает ковры и перины, выносит и тщательно вытряхивает. В маленькой кладовке находит швабру и стопку тряпок – с их помощью делает влажную уборку.

Спустя полчаса все готово. Анна протирает от пыли и заводит деревянные настенные часы, потом ставит на стол взятую из дома еду. Помимо нескольких завернутых в вощеную бумагу бутербродов она прихватила с собой коробку сухарей, несколько яблок, бутылку воды и термос с кофе, заваренным вместе с цикорием, хотя непонятно, не остынет ли он до возвращения Лýки.

Керосиновая лампа, которую Анна взяла, чтобы не сидеть одной в темноте, кажется большой и неуклюжей. Она ставит ее на стол и проверяет, заперта ли дверь, и только потом усаживается в кресло. Девушку плотно обступает тишина, в избушке не слышно ничего, кроме тиканья часов и ее собственного неглубокого дыхания. Интересно, где сейчас Лýка? В детстве она однажды выезжала с отцом на рыбацкой лодке в пролив. Несмотря на невысокие волны, лодку сильно кренило, и Анну укачало. Трудно себе представить, каково будет тем, кто вынужден провести в проливе всю ночь.

Осторожно проводя пальцами по покрытым катышками подлокотникам, она замечает, что веки наливаются свинцом. Тиканье часов навевает сон, и девушка кутается в плед. Вообще-то она собиралась бодрствовать всю ночь, но, если ненадолго прикрыть глаза, ничего страшного не произойдет. Анна точно не собирается засыпать, только даст глазам отдохнуть и откинет голову на спинку кресла.



Когда девушка просыпается вновь, комната погрузилась во тьму, а кожа на руках покрылась мурашками от холода. Она заспанно трет глаза и натягивает плед к подбородку. Керосиновая лампа на столе все еще горит слабым пламенем, и все равно неприятно находиться в одиночестве.

Анна не знает, сколько проспала, но вздрагивает, бросив взгляд на часы и поняв, что уже четыре утра. Ведь Лýка обещал, что они приедут в середине ночи? Поднявшись, она подходит к окну. К этому времени Лýка должен был вернуться. А вдруг с ним что-то случилось? Вдруг он попал к немцам?

Что ей делать? Во рту пересохло, но воду понапрасну тратить не хочется. Лýка велел ждать в избушке, чтобы ее не обнаружили. Если выйти наружу, ее могут увидеть. Хотя кому надо шляться в такое время?

Анна осторожно встает между двумя оконными проемами и выглядывает из-за портьер, чтобы убедиться, что снаружи никого нет. Потом усаживается к письменному столу и пытается читать старую газету, оставленную хозяевами, но для чтения слишком темно, а тело ноет от тревоги. Спустя некоторое время она вновь встает с места. Прислушиваясь к тиканью часов, наблюдает за медлительными стрелками. Неужели время всегда ползет так медленно?

Обойдя еще раз вокруг избушки, она пытается убедить себя, что все хорошо. Лýка, скорее всего, в пути. Просто им пришлось плыть окольными путями, чтобы не нарваться на патрульные катера. Может быть, они сошли на берег севернее, чем изначально предполагали, и теперь идут пешком вдоль берега. «Да, так и есть», – думает Анна, отгоняя от себя всплывающие в голове образы эсэсовцев. «Лýка справится, – повторяет она, – он сильный, он выживет».

К половине пятого она больше не может терпеть. Потушив лампу, запирает избушку на ключ, кладет его обратно в горшок и идет к морю.

Как только Анна выходит из леса, в лицо начинает дуть холодный южный ветер. Не имея ни малейшего понятия, где начинать поиски, она решает пойти к маленькой пристани у кирпичного завода. Два каменных пирса – подходящее место для того, чтобы сойти на берег. Напрягая зрение, девушка всматривается в темнеющую перед ней морскую даль. Солнце еще не встало, и лодка еще могла бы причалить к берегу, оставшись незамеченной.

Мимо пролетает стайка береговых ласточек, построивших гнезда на крутом обрыве. Анна следует взглядом за их полетом, пока птицы не растворяются в сумерках.

Она доходит до дома, предназначенного для сушки кирпичей, и медленно заходит за угол. Перед ней стоят штабели желтого кирпича. Собираясь забраться на один из них, Анна чуть поодаль замечает фигуру мужчины. Может, это Лýка? Уже подняв руку, чтобы помахать ему, она понимает, что нельзя покидать укрытие до тех пор, пока не будет уверенности, кто это. Анна прижимается к стене и тихо подходит ближе. Теперь видно еще двоих человек. Они сидят на бочках и, похоже, кого-то ждут. Один из них зажигает сигарету, и, когда пламя освещает его лицо, девушка узнает его. Это мужчина в сером свитере, которого они с Лýкой пару недель назад встретили у книжного магазина Чильберга.

Анна широко раскрывает глаза. Что он тут делает?

– Затуши сигарету, – шепчет ему кто-то. Она вздрагивает. Знакомый голос. Юн тоже здесь.

Мужчина в сером свитере делает глубокую затяжку:

– Это почему?

– Заметят огонь от сигареты и причалят в другом месте, – объясняет Юн.

Его товарищ, поднявшись с бочки, поворачивается вполоборота.

– Ну вот, теперь я к морю спиной, – бормочет он. – Доволен?

– Я был бы довольнее, если бы ты не был таким идиотом.

– Тссс… – обрывает их третий мужчина, одетый в объемную куртку. – Они не должны нас услышать.

Тот, что в сером свитере, делает последнюю затяжку, бросает окурок на землю и тушит его ногой.

– И что мы будем делать, когда они причалят? – со вздохом спрашивает он.

– Я же говорил. Запишем их данные и передадим полиции, – отвечает Юн.

– А по-другому нельзя? – интересуется тот, что в куртке. – Лодки могут ведь и перевернуться… Вряд ли эти жидовские свиньи умеют плавать.

– Этим сам занимайся, – протестует тот, что в свитере. – Мне проблемы с полицией не нужны.

– Надо было винтовку захватить, – продолжает тот, что в куртке.

– Хельберг сказал, чтобы мы не привлекали к себе лишнего внимания, – вставая с бочки, говорит Юн. – Он сам позаботится об этом сброде, но ему надо знать их имена. При удачном раскладе отправим их прямиком в Аушвиц.

Анна крепко сжимает губы. Она боится даже дышать, боится, что Юн увидит ее. Страшно подумать, что будет, если ее обнаружат.

Девушка осторожно идет обратно вдоль стены, под прикрытием дома. Аккуратно переступает, моля Бога, чтобы не споткнуться. Свернув за угол, прочь от их глаз, начинает бежать вверх по склону, но на третьем шаге наступает на сухую ветку, которая издает громкий хруст, сломавшись пополам.

– Ау? Кто здесь?

Это хриплый голос Юна, а краем глаза Анна замечает появившийся у сушильного цеха силуэт. Того, кто в сером свитере.

Девушка замирает. Все еще полумрак, и, если она не будет двигаться, возможно, он ее не увидит.

Сердце бьется так сильно, что пульс отдает в голову. Анна понимает, что ей лучше замереть, только надо увидеть, где стоит мужчина. Она медленно оборачивается. Он всего в паре метров, повернувшись к ней спиной, всматривается в окно сушильного цеха.

Перед Анной крутой холм. Наверное, если побежать изо всех сил, можно успеть перевалить через вершину до того, как мужчина в сером свитере заметит ее. Искоса поглядывая на него, девушка как раз собирается разбежаться, когда он оборачивается и встречается с ней взглядом. Анна холодеет, пока мужчина таращится на нее. Будто в одно мгновение она превратилась в ледышку и не может пошевелиться.

– Нашел что-нибудь? – кричит Юн из-за цеха.

Мужчина делает шаг в ее сторону. У него жесткое и какое-то угловатое лицо. Целую долгую секунду он стоит и смотрит на нее в упор, потом отворачивается.

– Просто птица, – отвечает он, исчезая за углом.

Анна запыхалась. Будто забыла, что нужно было дышать, и теперь наконец может наполнить легкие воздухом. Она старается как можно быстрее забраться вверх по склону и, перевалив через вершину, пускается наутек. Не смея даже обернуться назад, Анна бежит через весь Сандберг, и ее не отпускает ощущение, что за ней гонятся. Пару раз падает, царапая ноги, но поднимается и продолжает бежать.

Только отбежав на достаточное расстояние, она решается замедлить темп и обернуться. Тело дрожит от адреналина, щеки пылают. Анна с облегчением вздыхает, осознав, что ее не преследуют, и прячется в зарослях кустов, чтобы перевести дух.

Лýка должен вернуться. А иначе как же осуществить все, о чем они мечтали? Ведь они должны переехать в Стокгольм и обзавестись своим домом – снять квартирку из спальни и кухни, где будут вместе ужинать вечерами, обсуждая, как прошел день. Должны пожениться, поклявшись, что будут любить друг друга вечно.

Слезы наворачиваются от мысли о том, чтобы каждое утро просыпаться рядом с Лýкой, и Анна трет глаза. Он должен выжить. Должен вернуться. Лýка – важнейший, самый любимый, человек в ее жизни, и если с ним что-нибудь случится, она не знает, что будет делать.

Глава 25

Апрель 2007 года

В воздухе бабушкиной палаты висит напряжение. Бежавшая по коридору Ребекка замедляет темп, осторожно перешагивает через порог и делает несколько шагов вперед.

У постели Анны стоит врач и, глядя в медицинский журнал, тихим голосом разговаривает с медсестрой.

– Общий анализ крови тоже плохой – все показатели снижены. Начнем с кроверазжижающих и будем следить за частотой сердечных сокращений.

Изголовье кровати приподнято, бабушка лежит, запрокинув голову и закрыв глаза. То и дело подкашливает, издавая свистящий звук.

Увидев Ребекку, врач замолкает и поворачивается к ней:

– Вы внучка Анны?

– Да.

– Мы сделали ей компьютерную томографию, посмотрели сосуды: у вашей бабушки тромбоэмболия легочной артерии. Это означает, что произошла закупорка артерии в легком. Мы начнем лечение с введения кроверазжижающих препаратов, – объясняет она, поправляя очки.

– Хорошо. Насколько это опасно?

– Диагноз поставили на ранней стадии, – ровным голосом отвечает врач. – Ваша бабушка жаловалась на боли в груди. Тромб повлиял на насыщение крови кислородом, у нее лихорадка и головокружение. Мы будем внимательно отслеживать ее состояние.

Она кивает медсестре и беззвучно исчезает из палаты. Ребекка подходит к больной. Прежнего румянца нет, лицо побледнело. Ребекка склоняется над постелью и осторожно дотрагивается до бабушки. Сначала Анна не реагирует, но спустя пару секунд открывает глаза.

– Ребекка? – шепчет она.

– Да, я тут. Все будет хорошо.

Бабушку сотрясает дрожь, она нетвердой рукой подносит ко рту клочок бумаги и откашливается. Ребекка замечает на салфетке красные пятна крови и обменивается взглядами с медсестрой.

– Это нормально при таком диагнозе, – успокаивает та. – Ей назначили антибиотики, чтобы предотвратить инфекцию. И жаропонижающее уже дали, так что температура скоро спадет.

Медсестра тоже уходит, а Ребекка, намочив холодной водой небольшое полотенце, прикладывает его к бабушкиному лбу.

– Вот так, – говорит она. – Тебе дали все необходимые препараты, так что скоро будет лучше, вот увидишь.

Бабушка стонет. В глазах – лихорадочный блеск, волосы прилипли ко лбу. Она берет Ребекку за руку и на удивление крепко сжимает ее.

– Война – ужасное время, и я совершила чудовищную ошибку, – признается она.

– Но что ты такое сделала?

– Это был мерзкий поступок, – всхлипывает Анна. – Я так раскаиваюсь.

Ребекка сглатывает ком в горле.

– Это как-то связано с немецким письмом? – пытается уточнить внучка.

– Мне не следовало ничего говорить, – бормочет бабушка.

– Что не следовало говорить?

Бабушка качает головой, подвывая. Жалобные стоны доносятся откуда-то глубоко изнутри.

Ребекка бросает тревожный взгляд в сторону коридора. Может, надо позвать на помощь? Она выпрямляется, пытаясь высвободить руку, но бабушка не отпускает ее, а, наоборот, притягивает ближе к себе.

– Пожалуйста, прости меня, – хнычет бабушка. – Это я во всем виновата.

В этот момент возвращается медсестра. Она подходит к монитору, на котором отражаются ритмы бабушкиного сердца, и проверяет капельницу.

– Совсем немного осталось, – спокойно говорит она. – Потом препараты начнут действовать.

– Она пытается что-то сказать, но я не понимаю.

Сестра достает градусник и измеряет бабушке температуру.

– Тридцать девять и восемь, – сообщает она. – При такой высокой температуре нередки бредовые состояния. – Поправив бабушкино одеяло, она повышает голос: – Теперь постарайтесь немного поспать. Ваш организм пережил стресс. Вам нужен отдых.

Анна закрывает глаза и кивает. Спустя несколько минут рука расслабляется и отпускает Ребекку, которая, сделав пару шагов, опускается на стул.



Следующие несколько часов кажутся самыми длинными в жизни Ребекки. Она сидит у постели бабушки и видит, как та хватается за грудь и, задыхаясь, надрывается кашлем. Стоит бабушке задремать, как ее настигает новый приступ.

За окном наступило ненастье. Небо потемнело от плотных облаков, и по оконным скатам барабанит дождь. Он кажется роковым, будто всему миру суждено задохнуться под этим плотным покрывалом. Сестры приходят и уходят, но Ребекка продолжает сидеть, не вставая. Есть совершенно не хочется, но когда кто-то сует ей в руку стакан сока, она послушно выпивает его. С наступлением вечера кашель прекращается, и бабушка наконец может заснуть.

Ребекке становится легче. Она угадывает в бабушкином выражении лица умиротворение и считает это добрым знаком. Анна должна поправиться – внучка не может думать ни о чем другом. Ей так хочется провести с ней побольше времени. Последние годы промчались незаметно, и Ребекка раскаивается, что многое упустила: рождественские посиделки, пасхальные обеды, застолья в дни рождения и красивые летние дни. Бабушка долгое время выступала главным организатором семейных торжеств и встреч. Она была объединяющим началом, на ней все держалось, но теперь так больше уже не будет.

Ребекка никогда не забудет, как они с бабушкой обычно отмечали первый по-настоящему летний день пикником в саду. Усаживались в полосатые шезлонги, слушали радио и ели свежеиспеченный пирог с ревенем. Или как они всегда сами разводили тесто для имбирного печенья, лепили мясные тефтельки, мариновали селедку и солили лосося перед Рождеством. Иногда эти традиции казались Ребекке ненужной тратой времени, но сегодня она рада, что бабушка с таким упорством доказывала их важность. Внучка улыбается. Одному богу известно, как тяжело было взрослым с ней сладить в подростковый период. Но бабушка никогда не осуждала Ребекку за глупости, которые та вытворяла. Она просто находилась рядом, как точка опоры, выслушивала и поддерживала. Скорее всего, Ребекке не удалось бы без нее выздороветь.

Спустя некоторое время приходит медсестра и похлопывает ее по плечу.

– Похоже, буря утихла. Состояние вашей бабушки улучшилось, лихорадка прошла. Будем надеяться, что она проспит всю ночь до утра. Мне кажется, вам тоже стоит вернуться домой и отдохнуть.

Ребекка колеблется. На самом деле ей не хочется оставлять Анну одну, но она чувствует ужасную усталость, и желудок крутит от голода.

– Если что-нибудь изменится, мы позвоним вам, – добавляет медсестра.

– Ладно, – соглашается в конце концов Ребекка, подходит к бабушке и гладит ее по руке. – Я поеду к тебе домой, – шепчет она. – Но вернусь, как только буду нужна тебе. А пока спокойной ночи.

Как только Ребекка выходит из больницы, по щекам начинают струиться слезы. Внутри – опустошение. Бабушка должна поправиться. Как она справится без нее? Ребекка садится в машину, но двигатель не заводит, а ложится на руль, накрыв его руками, и кажется, будто все наваливается на нее неподъемным грузом: проблемы на работе, хрупкость бабушкиного здоровья, травмированная рука, ссора с матерью, ситуация с Йуаром и Арвидом. Ее сотрясают рыдания. А ведь она знала, что так и будет, стоит только приехать в Сконе. Она оказалась не готова к возвращению домой. Может, надо было отсидеться в Стокгольме, где чувства над ней не властны?

Всхлипывая, Ребекка вытирает щеки. Ну что с ней не так? Почему внезапно она оказывается такой уязвимой? Обычно ей удается сохранять отстраненное отношение к проблемам и держать эмоции под контролем, но сейчас все трещит по швам.

Она смотрит на мокрый от дождя асфальт, в котором отражается одиноко мерцающий уличный фонарь, и думает, не уехать ли прямиком в Стокгольм? Часть ее стремится домой, к Йуару и жизни с ним, пока не запуталась тут еще больше. Почему она не послушала жениха? Он всегда знает все наперед.

Потом Ребекка вспоминает про бедняжку Скарлетт. А вдруг кошка сидит там и ждет ее? Девушка делает глубокий вдох, вставляет ключ в зажигание и заводит двигатель. Мотор фыркает, загораются передние фары, и два столба света пронзают дождь. Она представляет себе насквозь промокшую маленькую Скарлетт, трясущуюся на крыльце. Если кошка не нашла себе укрытия от непогоды, то, наверное, уже успела продрогнуть от холода.



Подъехав к дому бабушки, Ребекка мчится к входной двери и ищет взглядом Скарлетт, но кошки не видно. Она надеется, что кто-то пустил ее погреться.

Разверзлись хляби небесные, дождь стучит по спине, пока Ребекка возится со связкой ключей в темноте. В конце концов ей удается отпереть дверь и ворваться в прихожую.

Спустя несколько секунд девушка замечает маленькую лужицу на полу. Подняв голову, видит, что с потолка на старую газету капает вода. Осторожно отодвинув клочок газеты, Ребекка смотрит на вздувшийся от воды пол. Так вот почему бабушка прикрывала пол в прихожей газетами… Как она раньше не догадалась?

Достав из кладовки ведро, девушка ставит его под место протечки. А она-то надеялась, что дом в достаточно приличном состоянии, чтобы бабушка могла сюда вернуться, и можно ограничиться заменой рубероида на крыше крыльца. Но здесь явно требуется ремонт посерьезнее.

В мягком свете кухонной люстры Ребекка ставит чайник, достает сыр и колбасу, буханку испеченного вчера ржаного хлеба и делает себе бутерброд. Ее одолевает голод, но стоит только откусить кусок пышного хлеба, как кто-то прыгает на оконный откос и прижимается к стеклу. Ребекка вздрагивает, хотя уже успела привыкнуть к Скарлетт. Кошка громко мяукает и умоляюще смотрит через стекло. Мокрая шерсть прилипла к телу, и она выглядит еще более худой, чем обычно. Ребекка спешит к двери.

– Можешь зайти, – говорит она, делая шаг в сторону, чтобы не преграждать путь.

Скарлетт бросает на нее недоверчивый взгляд, потом отряхивает с себя воду и заходит в прихожую. Осмотревшись вокруг, идет в кухню, усаживается на полосатый половик и начинает вылизывать шерсть.

Ребекка испытывает чувство облегчения и улыбается кошке. Ей радостно оттого, что Скарлетт больше не мокнет и оказала наконец доверие, войдя в дом.

Аккуратными движениями, чтобы не спугнуть животное, Ребекка достает пакет с кошачьим кормом и ставит на пол две миски – с едой и водой. Кошка смотрит с подозрением, но тем не менее подходит к мискам, и девушка наблюдает за ней, сидя за кухонным столом.

За окном продолжается проливной дождь. На небе огромные тучи налезают друг на друга, пока наконец с грохотом не разражается гроза. Когда молния озаряет сад, Скарлетт едва заметно вздрагивает, потом приступает к трапезе.

Ребекка растирает лоб. День выдался длинным, спина затекла от долгого сидения. В какой-то момент она задумывается, не стоит ли вернуться к бабушке, но тут же напоминает себе об обещании медсестры позвонить, если состояние изменится. Да и вообще, лучше если кто-нибудь останется здесь, со Скарлетт, чтобы убедиться, что дом полностью не обрушится.

Бросив сонный взгляд на заправленную постель в гостиной, Ребекка понимает, что долго бодрствовать не сможет. Обходя тяжелым шагом дом, выключает свет везде, кроме светильника на кухонном подоконнике, и вытягивается на диване. Минуту спустя она погружается в глубокий сон.

Глава 26

Октябрь 1943 года

Анна идет вдоль побережья, всматриваясь в бескрайние водные просторы. На востоке солнце уже встает, но плотные облака приглушают дневной свет. К этому времени Лýка уже должен был вернуться.

После отвратительной встречи с Юном и его дружками она вернулась на заброшенную дачу, но та по-прежнему пустовала. Ключ лежал на месте, и к еде никто не притрагивался.

Анна нетерпеливо ищет взглядом лодку. Лишь бы только они не попались! Чем больше проходит времени, тем больше она злится на Лýку. Почему он был вынужден отправиться в путь, зная о грозящих опасностях? А вдруг она больше его не увидит?

Внезапно что-то показалось вдали. Над водой распростерся густой туман, но в этом тумане угадывается темная тень. Подойдя к самой кромке воды, Анна различает контуры маленькой деревянной лодки, качающейся на волнах. Такие обычно используются только для рыбалки недалеко от берега, неужели на ней переплыли пролив? Отбросив в сторону сомнения, Анна бежит вдоль берега к пирсу, к которому держит путь лодка. По мере приближения к цели у девушки нарастает уверенность: она не ошиблась. Конечно, виден один гребец, но что-то подсказывает ей, что это именно та лодка, которую она ждет.

Анна подходит к пирсу одновременно с лодкой. Человек на корме одет в темный дождевик, вид у него угрюмый. Девушка останавливается. Может быть, она все-таки ошиблась? На борту по-прежнему никого другого не видно. Анна разочарованно опускает глаза, но в то мгновение, когда угрюмый мужчина подводит лодку к краю пирса, у входа в маленький камбуз кто-то начинает шевелиться. Она делает еще один шаг и видит мужчину в шляпе, а за ним – женщину и двоих детей. У всех четверых серые, как зола, лица, они нервно оглядываются по сторонам.

– Мы прибыли? – спрашивает мужчина по-датски.

Рыбак кивает в ответ.

Анна тревожно обводит взглядом лодку. Неужели с ними нет Лýки? Она как раз собирается спросить, но в этот момент появляется темноволосая голова. Лýка расплывается в улыбке, увидев ее.

Семейство осторожно выбирается из лодки, и скоро они все стоят и дрожат от холода на шатком пирсе. В своей роскошной одежде они странно смотрятся на деревенском причале. На женщине пальто с меховым воротником и фетровая шляпа с приколотой булавкой розочкой, на детях – шерстяные пальтишки и кожаная обувь ручной работы. Отец семейства неуклюже подгоняет детей к берегу, за ними, уставившись прямо перед собой, следует мать. Лýка перекидывается несколькими словами с рыбаком и жмет ему руку, потом тоже следует за ними.

Анна не может больше сдерживаться.

– Лýка. – шепчет она, обнимая его. – Слава богу!

Парень торопливо обнимает ее.

– Ты же обещала ждать на заброшенной даче, – бурчит он себе под нос и поворачивается к другим.

– Это моя подруга, фрёкен Экблад, – знакомит их Лýка. – А это семья Кляйн.

Анна здоровается.

– Добро пожаловать в Швецию, – приветствует она семью, улыбаясь.

– Фрёкен Экблад подготовила место, где вы сможете отдохнуть, – продолжает Лýка, жестом приглашая их пойти вверх по тропинке, ведущей к заброшенной даче.

Они идут следом за семьей Кляйн через рощицу. Дойдя до места, Анна отпирает избушку спрятанным в горшке ключом и проводит их внутрь. Дети оживляются при виде бутербродов, и она предлагает им угоститься.

– Я могу еще принести, если не хватит.

Господин Кляйн благодарно кивает.

– Достаточно, – говорит он. – Дети, идите к столу.

Пока они едят, Анна выводит Лýку из избушки.

– Почему так долго? – с удивлением спрашивает она. – Тебя не было всю ночь.

– Не найти было, – объясняет он и трет лицо тыльной стороной ладони. – Все датское побережье без огней, нам пришлось добираться в кромешной темноте. И еще кое-что произошло, – продолжает Лýка, понизив голос. – У Кляйнов есть третий ребенок. Годовалая девочка. Юханссон отказался брать ее на борт. По пути к датскому побережью мы видели немецкий патруль, он побоялся, что ребенок закричит или заплачет в пути и нас обнаружат.

– И где она сейчас?

Лýка грустно смотрит на нее:

– Нам пришлось оставить ее на том берегу. К счастью, их провожала подруга госпожи Кляйн, она забрала девочку к себе домой.

– Это ужасно, – говорит Анна. – Со мной тоже кое-что произошло. Юн и его дружки поджидают лодки у кирпичного завода. К счастью, они меня не заметили.

– Анна, – с упреком произносит он, – именно поэтому я и хотел, чтобы ты оставалась здесь…

Больше он ничего не успевает сказать, потому что в дверях появляется госпожа Кляйн. Она пристально смотрит на них блестящими от слез глазами.

– Когда ты сможешь вернуться? – спрашивает она.

Анна вздрагивает, хватая Лýку за руку.

– Не знаю, – отвечает он, и в этот момент из-за спины жены показывается господин Кляйн. – Прежде всего мы должны убедиться, что вы в безопасности. У здания ратуши в Хельсингборге есть место сбора беженцев. Там вас зарегистрируют, зададут вопросы и проведут медосмотр. Потом направят в пансион.

Женщина возмущенно трясет головой:

– Без Леи я никуда не поеду.

Господин Кляйн обменивается быстрым взглядом с Лýкой, потом кладет руку жене на плечо.

– Все образуется, – говорит он.

– Не надо было оставлять ее, – всхлипывает госпожа Кляйн. – Почему ты заставил меня?

– У нас не было выбора, – вздыхает супруг. – Ты же знаешь, что Вибеке о ней позаботится. У нее Лея будет в безопасности, пока мы не сможем забрать дочь к себе.

– Откуда ты знаешь, что гестапо не найдет ее? – Госпожа Кляйн поворачивается к Лýке. – Я поеду с тобой.

– Нет, этого ты не сделаешь, – хрипит от испуга, вцепившись в нее, господин Кляйн. – А если немцы тебя обнаружат, ты об этом подумала? Клаусу и Метте тоже нужна мать!

Она вырывается из его цепкой хватки и приближается к Лýке.

– Я никуда не уеду отсюда без Леи, – решительно заявляет она.

– Понимаю, – заверяет ее Лýка. – Мы переправим ее сюда как можно скорее.

Услышав это, госпожа Кляйн смягчается, ее напряженное лицо расслабляется, и она берет парня за руки. – Пожалуйста, – умоляет она, – привези моего ребенка. Я не смогу спокойно дышать, пока ее не будет рядом.

– Я клянусь сделать все возможное.

Госпожа Кляйн, пошатываясь, кладет руку на лоб, и супруг подхватывает ее. – Пойдем, – ласково говорит он, – присядем.

Анна не знает, что сказать. От одной мысли о том, что Лýка опять должен перебраться через пролив, бегут мурашки по коже, и в то же время она понимает, что кто-то должен привезти девчушку Кляйнов.

– Это ужасно, – шепчет она. – Не знаю, как бы поступила на их месте.

– Да, неудачно все сложилось. – Ей передается волнение Лýки. – Когда Юханссон отказался взять на борт девочку, семья перепугалась, и мы не знали, что делать. Времени на поиск другого способа перебраться в Швецию не было. Они уже пытались переплыть через пролив с другим рыбаком, но тот в последний момент отказался. А на очереди другие семьи. Я обещал этой ночью снова отправиться в Данию, но сначала должен помочь Лее воссоединиться с семьей.

– И как же ты собираешься это сделать?

– У меня есть идея. Если мы найдем датскую семью, которая согласилась бы приплыть сюда на пароме, притворившись, что Лея – их ребенок. Я постараюсь связаться с одним из моих контактов в Хельсингёре.

– А с семьей Кляйн что делать?

– Лучше всего, если они пока останутся здесь, – говорит он, показывая на избушку. – Ты сможешь и дальше за ними присматривать?

– Конечно, – кивает Анна. – Мать вернется не раньше завтрашнего дня, а Альма не заметит, если я опять уйду украдкой, главное – вернуться домой к ужину.

Лýка гладит ее по щеке. Никогда раньше она не видела его таким бледным. Плечи ссутулились, в глазах сквозит усталость.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает она.

– Очень устал. На поездку ушло больше времени, чем я рассчитывал, и в проливе штормило. Вдобавок нам всю дорогу пришлось провести в камбузе, а дети боялись, – добавляет он. – Я никогда прежде не видел такого ужаса в человеческих глазах и всю дорогу их успокаивал. Но я рад, что мы справились. Хотя бы одну семью спасли от немецких лагерей.

– Если не считать девочки.

– Послушай меня, – говорит Лýка, уводя ее от избушки. – Я понимаю, насколько изнурительно для тебя ждать меня каждый раз, но я уже в точности изучил маршруты патрульных катеров и хорошо ориентируюсь у побережья. Пока мы четко следуем плану, ничего плохого не произойдет. К тому же я обещал семье Кляйн привезти Лею.

Анна смотрит в сторону леса. Ей не хочется, чтобы Лýка уезжал, но при мысли о девчушке Кляйнов она понимает, что это – его долг.

– Обещай мне, что будешь осторожным.

– Я всегда осторожен.

– И не задерживайся.

Лýка крепко прижимает ее к себе.

– Обещаю, – отвечает он, зарываясь в ее волосы.

Глава 27

Апрель 2007 года

Когда Ребекка просыпается, комната окутана в серый полумрак. Стихия, похоже, успокоилась, но тяжелые тучи по-прежнему закрывают небо. Девушка ворочается на диване, моргая спросонья. Ногам тепло – в них на одеяле, свернувшись клубочком, лежит Скарлетт.

– Привет, – шепчет Ребекка.

Взглянув не нее, кошка опускает голову. Ребекка аккуратно выбирается из-под одеяла, чтобы не побеспокоить Скарлетт, встает и берет в руки телефон. Пропущенных звонков нет, она выдыхает с облегчением, но потом быстро находит номер больницы и звонит сама.

Медсестра рассказывает, что у бабушки опять поднималась температура. Ребекка чувствует ком в груди от нарастающего волнения и прикусывает язык, чтобы не отругать сестру. Они ведь обещали позвонить ей, если состояние изменится.

Быстро приведя себя в порядок, она готова ехать обратно в больницу, как вдруг замечает Арвида, идущего по садовой дорожке. Ребекка замирает. Она не знает, стоит ли им вообще вновь встречаться. На мгновение задумывается, не спрятаться ли ей, но, когда сосед стучится в дверь, все-таки открывает.

Арвид переминается с ноги на ногу, вид у него смущенный. Волосы всклокочены больше, чем обычно, и он зачем-то крепко сжимает прихваченную с собой лопату.

– Я заметил, что ты вернулась домой, – говорит он, кивая на машину.

– Да, я вернулась вчера вечером, но сейчас снова собираюсь в больницу.

– Понятно, – бормочет сосед, ощупывая рукоятку лопаты. – Как бабушка?

– Так себе. Из-за тромба в легком затруднено дыхание, и возникло воспаление. Она же старенькая… – объясняет Ребекка и останавливается на полуслове, голос начинает дрожать.

– Все устроится, я уверен. Твоя мать у нее?

Ребекка пристально смотрит на Арвида. Тут же понимает, что мать не в курсе, что произошло с бабушкой.

– Нет. Слушай, мне пора.

– Хорошо, – отвечает он, но почему-то тянет время.

Ребекка надевает куртку, но Скарлетт пробегает мимо мелкими шажками и садится на пороге между прихожей и кухней.

– Не пора ли тебе на улицу? – нетерпеливо интересуется Ребекка. Кошка не слушает ее и спокойно моет лапками нос.

– Ей, похоже, и тут хорошо.

Взяв миску с кошачьей едой, девушка пытается выманить кошку на крыльцо, но та не обращает на нее никакого внимания.

– Ну, пожалуйста, – просит Ребекка.

– Почему нельзя оставить ее внутри? – спрашивает Арвид.

– Я не знаю, когда вернусь. Вдруг что-нибудь случится, а кошка останется запертой в доме?

– Если хочешь, я присмотрю за ней.

Ребекка встречается с ним взглядом. Почему он по-прежнему так добр к ней после того, что она натворила? Она не достойна его заботы.

– Скарлетт, – шепчет она. – Ты получишь еду на крыльце. Давай сюда!

В ответ кошка забегает в дом и прячется. Но Ребекке пора уезжать. Сдавшись, она берет запасной комплект бабушкиных ключей и отдает Арвиду.

– В буфете есть еще кошачий корм, а лотка у меня нет, так что ее надо выпускать на улицу.

– Хорошо. Не волнуйся.

Надев обувь, Ребекка обходит стоящего в дверях Арвида, когда тот кладет руку на ее плечо.

– Послушай, – говорит он низким голосом, отводя взгляд.

Ребекка терпеливо ждет. Арвид явно хочет что-то сказать, но не может подобрать слова. В конце концов он улыбается кривой улыбкой и говорит:

– Все образуется.

По непонятной причине от этих слов на душе у Ребекки становится тепло и очень хочется обнять его. Ей сейчас просто необходимы дружеские объятия.

– Спасибо, – бормочет она, выходя из дома.

Сев в машину, Ребекка первым делом звонит матери. Гудок проходит, но, как обычно, никто не отвечает. Выругавшись про себя, она пробует дозвониться еще раз. «Ну, ответь, – думает она, – неужели ты не понимаешь, как это важно?»

После трех бесплодных попыток бросает телефон на пассажирское сиденье, заводит двигатель и давит на газ. Последнее, чего ей сейчас хочется, – это навестить Камиллу, но разве у нее есть выбор? Мама должна знать, насколько серьезно бабушкино положение.



Десять минут спустя Ребекка сворачивает с дороги, подъезжая к дому из желтого кирпича. Когда выходит из машины, руки дрожат, и она решительно убирает их в карманы. Много лет прошло с тех пор, как она навещала дом своего детства, но снаружи здесь все по-прежнему. Посреди аккуратно подстриженного газона растет узловатая старая яблоня, на которую Ребекка забиралась бесчисленное количество раз.

Преодолевая внутреннее сопротивление, девушка идет по садовой дорожке к дому. Делает над собой усилие, чтобы постучаться – сначала осторожно, потом все сильнее. Но, как бы она ни колотила в дверь, никто не слышит.

Она заглядывает внутрь через окно гостиной – там никого. Вновь стучится во входную дверь, потом берется за ручку и понимает, что дверь не заперта.

Несмотря на то что здесь прошло ее детство и большая часть юности, в прихожей Ребекку охватывает странное чувство. Медленно проходя по дому, она замечает, что и внутри почти ничего не изменилось. Те же люстры и картины, те же старые ковры на полу. Перед большим зеркалом в деревянной раме девушка останавливается.

Чувствует, как все сжимается внутри при виде трещины. Вспоминает себя в шестнадцать лет. Вечер Вальборга [26], Ребекка с матерью опять спорят. Дочь хочет поехать с друзьями в Лунд, в городской парк, а мать не отпускает. В конце концов Ребекка берет деревянный башмак и с такой силой запускает им в зеркало, что остается трещина. Сейчас она качает головой. Почему мать за столько лет не заменила стекло на новое?

В кухне тоже все по-старому. Шкафчики с простыми белыми фасадами и светло-серая столешница. Насухо вытертая мойка. Столешница ничем не заставлена, что в сочетании со строгим интерьером производит холодное, негостеприимное впечатление. Никаких фотографий или памятных вещиц. Ребекка не припомнит, чтобы видела хотя бы одну фотографию из своих детских лет. Никто даже и не подумает, что в этих стенах вырос ребенок, мамин дом разительно отличается от уютного бабушкиного.

– Мама? Ау? – кричит она, но в ответ тишина.

Ребекка идет дальше, к спальне, но, услышав какой-то шум на веранде, пересекает прихожую и направляется в ту сторону.

Мать оказалась на застекленной веранде. Надев наушники, она стоит перед столом из пластика и наполняет горшки землей для посадки. Пару секунд Ребекка стоит и наблюдает за матерью, потом вытягивает вперед руку и машет.

– Ой, привет! – удивленно приветствует ее мать и сдергивает наушники. – Ты пришла, смотри-ка.

– Я звонила, но ты не ответила.

– Извини, похоже, я была в своем маленьком мирке. – Камилла снимает садовые перчатки. – Который час?

– Девять.

– Тогда пора выпить кофе. Не хочешь чашечку?

– На самом деле я зашла только, чтобы рассказать тебе о бабушке. Ей стало хуже. У нее тромб в легком и воспаление.

– Это опасно? – спрашивает мать, выключая на ощупь музыку на своем айподе.

– Да, ей трудно дышать. Я снова еду к ней, – продолжает Ребекка. – Хочешь? Поехали вместе.

– Ты же знаешь, как я не люблю больницы, – отвечает мать, мотая головой.

– Бабушка была бы рада тебя видеть.

– Ладно, посмотрим, – отвечает она. – Но теперь мне точно нужен кофе.

Ребекка изумленно смотрит на мать:

– Неужели ты можешь не поехать, даже услышав, что она при смерти?

– Ребекка, – многозначительно произносит мать. – Ты же знаешь, что все не так просто.

– Все как раз очень просто. Твоя мать тяжело больна. Если не хочешь съездить ради нее самой, сделай это хотя бы ради меня!

– Дружочек мой, – произносит она, протягивая руку к Ребекке, но та отступает назад.