Ребекка пристально смотрит на Арвида. Тут же понимает, что мать не в курсе, что произошло с бабушкой.

– Нет. Слушай, мне пора.

– Хорошо, – отвечает он, но почему-то тянет время.

Ребекка надевает куртку, но Скарлетт пробегает мимо мелкими шажками и садится на пороге между прихожей и кухней.

– Не пора ли тебе на улицу? – нетерпеливо интересуется Ребекка. Кошка не слушает ее и спокойно моет лапками нос.

– Ей, похоже, и тут хорошо.

Взяв миску с кошачьей едой, девушка пытается выманить кошку на крыльцо, но та не обращает на нее никакого внимания.

– Ну, пожалуйста, – просит Ребекка.

– Почему нельзя оставить ее внутри? – спрашивает Арвид.

– Я не знаю, когда вернусь. Вдруг что-нибудь случится, а кошка останется запертой в доме?

– Если хочешь, я присмотрю за ней.

Ребекка встречается с ним взглядом. Почему он по-прежнему так добр к ней после того, что она натворила? Она не достойна его заботы.

– Скарлетт, – шепчет она. – Ты получишь еду на крыльце. Давай сюда!

В ответ кошка забегает в дом и прячется. Но Ребекке пора уезжать. Сдавшись, она берет запасной комплект бабушкиных ключей и отдает Арвиду.

– В буфете есть еще кошачий корм, а лотка у меня нет, так что ее надо выпускать на улицу.

– Хорошо. Не волнуйся.

Надев обувь, Ребекка обходит стоящего в дверях Арвида, когда тот кладет руку на ее плечо.

– Послушай, – говорит он низким голосом, отводя взгляд.

Ребекка терпеливо ждет. Арвид явно хочет что-то сказать, но не может подобрать слова. В конце концов он улыбается кривой улыбкой и говорит:

– Все образуется.

По непонятной причине от этих слов на душе у Ребекки становится тепло и очень хочется обнять его. Ей сейчас просто необходимы дружеские объятия.

– Спасибо, – бормочет она, выходя из дома.

Сев в машину, Ребекка первым делом звонит матери. Гудок проходит, но, как обычно, никто не отвечает. Выругавшись про себя, она пробует дозвониться еще раз. «Ну, ответь, – думает она, – неужели ты не понимаешь, как это важно?»

После трех бесплодных попыток бросает телефон на пассажирское сиденье, заводит двигатель и давит на газ. Последнее, чего ей сейчас хочется, – это навестить Камиллу, но разве у нее есть выбор? Мама должна знать, насколько серьезно бабушкино положение.



Десять минут спустя Ребекка сворачивает с дороги, подъезжая к дому из желтого кирпича. Когда выходит из машины, руки дрожат, и она решительно убирает их в карманы. Много лет прошло с тех пор, как она навещала дом своего детства, но снаружи здесь все по-прежнему. Посреди аккуратно подстриженного газона растет узловатая старая яблоня, на которую Ребекка забиралась бесчисленное количество раз.

Преодолевая внутреннее сопротивление, девушка идет по садовой дорожке к дому. Делает над собой усилие, чтобы постучаться – сначала осторожно, потом все сильнее. Но, как бы она ни колотила в дверь, никто не слышит.

Она заглядывает внутрь через окно гостиной – там никого. Вновь стучится во входную дверь, потом берется за ручку и понимает, что дверь не заперта.

Несмотря на то что здесь прошло ее детство и большая часть юности, в прихожей Ребекку охватывает странное чувство. Медленно проходя по дому, она замечает, что и внутри почти ничего не изменилось. Те же люстры и картины, те же старые ковры на полу. Перед большим зеркалом в деревянной раме девушка останавливается.

Чувствует, как все сжимается внутри при виде трещины. Вспоминает себя в шестнадцать лет. Вечер Вальборга [26], Ребекка с матерью опять спорят. Дочь хочет поехать с друзьями в Лунд, в городской парк, а мать не отпускает. В конце концов Ребекка берет деревянный башмак и с такой силой запускает им в зеркало, что остается трещина. Сейчас она качает головой. Почему мать за столько лет не заменила стекло на новое?

В кухне тоже все по-старому. Шкафчики с простыми белыми фасадами и светло-серая столешница. Насухо вытертая мойка. Столешница ничем не заставлена, что в сочетании со строгим интерьером производит холодное, негостеприимное впечатление. Никаких фотографий или памятных вещиц. Ребекка не припомнит, чтобы видела хотя бы одну фотографию из своих детских лет. Никто даже и не подумает, что в этих стенах вырос ребенок, мамин дом разительно отличается от уютного бабушкиного.

– Мама? Ау? – кричит она, но в ответ тишина.

Ребекка идет дальше, к спальне, но, услышав какой-то шум на веранде, пересекает прихожую и направляется в ту сторону.

Мать оказалась на застекленной веранде. Надев наушники, она стоит перед столом из пластика и наполняет горшки землей для посадки. Пару секунд Ребекка стоит и наблюдает за матерью, потом вытягивает вперед руку и машет.

– Ой, привет! – удивленно приветствует ее мать и сдергивает наушники. – Ты пришла, смотри-ка.

– Я звонила, но ты не ответила.

– Извини, похоже, я была в своем маленьком мирке. – Камилла снимает садовые перчатки. – Который час?

– Девять.

– Тогда пора выпить кофе. Не хочешь чашечку?

– На самом деле я зашла только, чтобы рассказать тебе о бабушке. Ей стало хуже. У нее тромб в легком и воспаление.

– Это опасно? – спрашивает мать, выключая на ощупь музыку на своем айподе.

– Да, ей трудно дышать. Я снова еду к ней, – продолжает Ребекка. – Хочешь? Поехали вместе.

– Ты же знаешь, как я не люблю больницы, – отвечает мать, мотая головой.

– Бабушка была бы рада тебя видеть.

– Ладно, посмотрим, – отвечает она. – Но теперь мне точно нужен кофе.

Ребекка изумленно смотрит на мать:

– Неужели ты можешь не поехать, даже услышав, что она при смерти?

– Ребекка, – многозначительно произносит мать. – Ты же знаешь, что все не так просто.

– Все как раз очень просто. Твоя мать тяжело больна. Если не хочешь съездить ради нее самой, сделай это хотя бы ради меня!

– Дружочек мой, – произносит она, протягивая руку к Ребекке, но та отступает назад.

– Тебе никогда не было дела до нас с бабушкой.

– Это неправда.

– Правда-правда. Ты не проявила ко мне внимания, даже когда я переехала к ней, – бурчит Ребекка.

– Я, конечно же, переживала за тебя.

– Почему же ты тогда не попыталась меня остановить? Знаю, мы часто ругались и вела я себя несносно, не спорю, но мне было всего шестнадцать, и, возможно, я хотела почувствовать, что нужна тебе. А ты просто позволила мне уйти.

Камилла вздыхает:

– Ты прекрасно знаешь, что я возражала, просто справиться не могла. Тобой овладела злость. Как бы я ни пыталась, достучаться не получалось. В конце концов я решила, что, может быть, у бабушки тебе будет лучше. Нам нужно было взять паузу, чтобы отдохнуть друг от друга.

– Или ты просто хотела отдохнуть от меня, наконец-то пожить для себя, – усмехается Ребекка.

– Это не так. Я делала все ради своего ребенка.

– Ну уж конечно, – ерничает дочь. – Оглянись вокруг. Остался ли в этом доме хоть какой-то след после меня?

– Я заботилась о тебе, – не соглашается Камилла. – Кто готовил тебе ужин каждый вечер? Помогал с домашними заданиями, устраивал детские праздники, собирал физкультурную форму, читал на ночь сказки и возил на танцы?

– Папа мог бы помогать со всем этим, если бы ты только позволила ему остаться.

– Его отъезд – не моя вина, он сам, между прочим, принял такое решение.

– Это неправда, – парирует дочь, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. – Мы были нужны ему. Если бы не ты…

– Душечка моя, останься он жить у нас, это никакой роли бы не сыграло. Он все равно бы заболел.

Ребекка закрывает лицо руками так, что рукав свитера обнажает повязку. Камилла подходит на шаг ближе.

– У тебя рана?

– Ничего страшного, – всхлипывает она.

– Но рана, похоже, серьезная. Ты порезалась?

– Несчастный случай.

– Просто я волнуюсь за тебя, понимаешь? – говорит мать, касаясь руки Ребекки.

– Не надо за меня волноваться. Моя жизнь сложилась хорошо благодаря бабушке, – огрызается Ребекка, но в ту же секунду, когда слова вылетают изо рта, понимает, насколько они несправедливы.

В комнате повисает тишина.

– Я пыталась, – нарушает наконец молчание Камилла. – Знаешь, сколько раз я приходила в Бьёркбаккен поговорить? Но бабушка не позволяла. Говорила, ты не выдержишь, просила оставить тебя в покое. А я не знала, как поступить. Очень боялась, что я виновата в твоем плачевном состоянии, в том, что тебе не на кого положиться. Но переезд не помог, ты по-прежнему наносила себе увечья… Когда я поняла это, другого выбора не оставалось: мне пришлось согласиться на твою госпитализацию.

– Мама…

– Подожди, – перебивает ее мать. – Послушай меня: я ужасно переживала. Искала помощи повсюду, разговаривала с каждым врачом, к которому удавалось попасть. Я хотела одного: чтобы мой ребенок выздоровел, и именно поэтому держала дистанцию. Но я никогда не хотела оттолкнуть тебя.

– Хорошо. Сейчас я чувствую себя нормально, – говорит Ребекка, потупив взгляд.

– И это замечательно. Я так рада, но мне кажется, было бы разумно иметь долгосрочный план. Я же знаю: ты бросаешься в омут с головой, отдавая себя всю, без остатка. Так много работать вредно. В жизни все должно быть уравновешено.

Ребекка не знает, как ответить. Слова застревают в горле. Очень многое по-прежнему злит, и многое хочется высказать матери.

– Я сохраняю равновесие, – говорит она, выдержав минутную паузу. – Йуар помогает мне в этом. Сожалею, если моя жизнь тебя не устраивает.

– Да устраивает, конечно, – соглашается Камилла. – Просто я хочу, чтобы ты берегла себя.

– Спасибо за совет, по крайней мере, ты в курсе бабушкиного состояния, – сухо отвечает дочь и идет к выходу.



Только сев в машину, Ребекка может опять нормально дышать. Она не сводит глаз с крыльца, в какое-то мгновение надеясь, что мать последует за ней, но дверь остается закрытой.

Дрожа всем телом, она наклоняется к рулю. Зачем бередить старые раны? Все равно бесполезно. Мать никогда не поймет и не попросит прощения, давно пора с этим смириться. Ребекка чувствует, как на глаза наворачиваются слезы, и раздраженно моргает, чтобы убрать их. Почему мама просто не может поехать вместе с ней? Как можно быть такой эгоисткой? А вдруг бабушка не выживет?

Спустя долгую минуту она отгоняет от себя эти мысли. У нее нет на них времени, пора ехать в больницу. Она нужна бабушке. А бабушка нужна ей.

Глава 28

Октябрь 1943 года

Госпожа Кляйн сидит в кресле, укутавшись в плед и уставившись взглядом в стену. Изредка лицо искажается, и она начинает стонать, раскачивая головой из стороны в сторону, потом опять отворачивается к стене. Двое детей – Метте и Клаус – к счастью, заснули, а господин Кляйн тревожно мерит шагами избушку. Пару раз он пытался присесть, но выдерживал не дольше пары минут и вновь вскакивал.

Анна сидит у кухонного стола, неотрывно глядя на циферблат. С тех пор как Лýка покинул их, прошло уже одиннадцать часов. Если он не вернется в ближайшее время, она не знает, что предпринять.

Настроение в избушке подавленное, дышится здесь с трудом. Анна уже два раза ходила в Хиллесгорден: сначала за мылом и пластырем для Клауса, повредившего на борту лодки палец, потом – за новой порцией бутербродов и воды. Но с мучениями семейства Кляйн справиться трудно. Висящее в воздухе напряжение ощущается кожей, и Анна уже подумывает, нельзя ли ей еще за чем-нибудь сбегать.

Госпожа Кляйн издает жалобный крик. Это стенание, которое, кажется, идет из глубины души и скоро переходит в глухой вой. Она закрывает лицо руками и вонзает ногти в щеки.

Анна искоса поглядывает на господина Кляйна, тот спешит к жене и обнимает ее.

– Ну, не надо, детей разбудишь.

Госпожа Кляйн поднимает глаза и смотрит на него отсутствующим взглядом. Анна нервно сглатывает. Ей не представить себе, каково это – спасаться бегством. Лишиться всего: дома, работы и безопасности. Как будет теперь складываться жизнь семьи? Что ждет их в будущем? И долго ли будет мучить страх перед нацистами и воспоминания о том, почему пришлось оставить младшего ребенка?

От этих мыслей в груди нарастает ком. Горло сводит спазм, и становится трудно дышать. Анна быстро встает. Господин Кляйн с тревогой смотрит на нее, но она изо всех сил вымучивает улыбку, хотя лицо, кажется, окаменело.

– Пойду прогуляюсь немного – поищу Лýку.

Из-за разорванных серых облаков проглядывает солнце. Анна жадно дышит свежим воздухом. Идет к морю, и от вида широко распростертой синевы в теле появляется какая-то легкость. С Лýкой все в порядке, думает она. Просто он занят: пытается организовать возвращение девчушки в семью.

Анна спускается к причалу, на котором сошла на берег семья Кляйн, и думает, не разыскать ли перевозившего их рыбака, чтобы уточнить, когда вернется Лýка. Но берег пуст и лодок на горизонте не видно.

Она внимательно осматривает побережье. Можно было бы пойти на юг, но страшно напороться на Юна с его дружками с кирпичного завода. К северу расположен Сундвик, а за ним – Олабударна. Это крупнейший порт в окрестностях, но там выставлены военные блокпосты, так что вряд ли Лýка выберет его для высадки на берег.

Девушка прикусывает губу. Лýка не хотел, чтобы она искала его, поскольку это сопряжено с неоправданным риском, но нельзя же сидеть и ждать бесконечно. А вдруг с ним что-то случилось? Вдруг его арестовали – что тогда делать?

Ей бы очень хотелось попросить кого-нибудь о помощи, но непонятно, кому можно доверять. Потом Анна внезапно о чем-то вспоминает. Засунув руку под куртку, проверяет на ощупь письмо, лежащее во внутреннем кармане. Может, имеет смысл найти Битте и рассказать, что Лýка долго отсутствует?

Анна тяжело вздыхает. Терпение не относится к ее добродетелям. Ждать она ненавидит и предпочитает делать все самой, если так получится быстрее. Но сейчас делать нечего, это надо просто принять.

Девушка идет по тропинке вдоль берега и, когда впереди показываются трубы кирпичного завода, осознает, что так она Лýку не найдет. В последний раз взглянув на море, разворачивается, чтобы вернуться в избушку.

Мысли роятся в голове, пока Анна пробирается по пересеченной местности к заброшенной даче. Если Лýке не удастся контрабандой перевезти девчушку через пролив, может, она могла бы сделать это сама, притворившись, что Лея – ее дочь? Хотя отважится ли Анна на такой поступок? Лýка, кажется, абсолютно бесстрашен в своих попытках помочь другим, но она не уверена, может ли похвастаться тем же. Никогда прежде ей не приходилось совершать опасные поступки, подвергая себя риску. А вдруг она не сможет солгать и в последний момент во всем сознается?

Подойдя совсем близко к избушке, Анна слышит шаги. Замирает и секунду стоит неподвижно. Шуршащий звук за спиной умолкает, девушка оглядывается по сторонам. Может ли кто-нибудь преследовать ее? Но кто и зачем?

Покосившись на избушку, она надеется, что господин Кляйн не заметил ее и не отворит сейчас дверь. Если кто-то идет следом, лучше пройти мимо избушки, не привлекая внимание к скрывающейся там семье.

Анна осторожно делает шаг, потом – еще один. Из-за пенька внезапно выскакивает заяц и мчится наутек, заставив бешено колотиться сердце девушки. Прижав руку к груди, Анна смотрит вокруг, внимательным взглядом прочесывая пространство между стволами, и ничего не замечает. Наверное, это был заяц.

Девушка с облегчением подходит к избушке и уже собирается постучаться в дверь, как вдруг опять доносится шум. Какое-то слабое, едва различимое потрескивание. Анна медленно поворачивается, и у нее перехватывает дыхание.

Юн. Он наполовину спрятался за стволом и наблюдает за ней своими крысиными глазками, но, поняв, что его рассекретили, делает шаг вперед.

– Какая встреча, подумать только! – восклицает он, оскалившись в подобии улыбки.

Анна пристально смотрит на него:

– Ты шел за мной следом?

– Сегодня особый день. Хлопотный, потому что мы пытаемся сохранить порядок в нашей стране. Всю ночь евреи пытались к нам пробраться.

Она мотает головой:

– Мне ничего об этом не известно.

– Вот как, – говорит он, поднимая брови. – Тогда зачем ты спускалась к берегу?

– Не твое дело.

Юн вызывающе смотрит на нее:

– А где твой мальчик, питающий слабость к евреям?

Анна пожимает плечами, изо всех сил пытаясь сделать вид, что вопрос совсем не задел ее, хотя сердце бешено бьется в груди. Она боится даже подумать, что будет, если Юн обнаружит спрятавшуюся в избушке семью.

– Он работает, где ему еще быть?

Юн смеется и приближается к ней еще на шаг.

– Тогда продолжим разговор.

Девушка пытается оценить свои шансы убежать от Юна. Ее все еще отделяют от него несколько метров, но до Хиллесгордена бежать далеко.

Будто читая ее мысли, парень торопливо преграждает ей путь к бегству. Анна расправляет плечи, стараясь скрыть свой страх. Она старается дышать ровно, сверля взглядом Юна.

– Пошел прочь отсюда.

– С какой это стати? В избушке кто-то есть?

Не получив ответа, Юн расплывается в ехидной улыбке.

– Я знал, что ты заодно с макаронником.

Схватив девушку за плечо, он пытается отодвинуть ее в сторону, но Анна стоит, не шелохнувшись.

– Подвинься.

– Нет.

– Я еще займусь тобой, – шипит он, – но для начала хочу понять, что ты там прячешь.

Юн толкает ее, но Анна успевает схватиться за ствол дерева, растущего у входа, и крепко держится за него. После неудачной попытки парень размахивается и дает ей звонкую пощечину. Удар приходится по тому же месту, что и в первый раз. Анна чувствует резкую боль в челюсти и вкус крови во рту.

– Хочешь еще? – спрашивает он, тяжело дыша, но вместо того, чтобы замахнуться, сжимает пальцами ее шею, перекрывая поток воздуха. Анна отпускает ствол дерева и вцепляется в его руку, но он будто не замечает этого.

Юн победоносно улыбается и второй рукой закрывает ей рот.

– Ну вот, наконец-то замолчала.

Во взгляде Анны сквозит паника. Дышать совсем нечем, и она беспомощно ворочает головой. Глаза Юна широко раскрыты, он тяжело дышит от возбуждения.

– Не надо было со мной ругаться. Как только поймаем твоего южанина, переправим вас через пролив и сдадим в гестапо. Им будет очень интересно узнать, чем вы занимаетесь.

Лицо Юна становится размытым, еще немного, и, кажется, ее грудь разорвет. Анна пытается дышать, но он не ослабляет хватку. Краем глаза она видит, как что-то мелькает. Долгую секунду пытается различить нечеткую фигуру, потом слышит глухой удар.

Сжимавшие шею пальцы соскальзывают, и она жадно хватает ртом воздух. Юн валится на землю, Анна хватается за грудь. Горло саднит, она заходится кашлем и одновременно пытается дышать.

– Как вы? – с тревогой спрашивает господин Кляйн.

Она пытается ответить, но получается лишь захрипеть.

– Только дышите, – говорит он, помогая ей расправить плечи. – Вдох – выдох. – Девушка встречается с ним взглядом и сосредоточивает внимание на его лице. – Вдох – выдох, – повторяет он.

– Он шел за мной следом, – шепчет Анна хриплым голосом. – Не надо было ходить к морю. Я привела его прямо сюда.

– Ничего страшного, – говорит господин Кляйн, пытаясь изобразить спокойствие, хотя выглядит по-прежнему испуганным. – Вы знаете, кто это?

Она кивает.

– Это враг, – говорит Анна, присаживаясь перед Юном и прикладывая два пальца к сонной артерии.

– Он жив?

– Я не чувствую пульса.

Господин Кляйн делает шаг назад и роняет лопату. Анна молча рассматривает лицо Юна. Глаза открыты, но взгляд совершенно пустой. Она держит руку у его рта и не чувствует дыхания. Зато замечает, как по затылку сочится струйка крови.

Господин Кляйн закрывает лицо руками.

– Я не хотел убивать его, но он напал на вас. Что мне оставалось делать? Теперь я попаду в тюрьму. А кто позаботится о моей семье? – стенает он.

– Его будут искать, – соглашается Анна.

– Это был несчастный случай, – продолжает господин Кляйн. – Надо позвонить в полицию.

– Нет, – возражает Анна. Ей сразу становится ясно, что им делать. – Так не пойдет. Вы не знаете, кто он. Его дружки все испортят. Нам с вами все испортят. – Она встает и берет в руки лопату. – Мы должны закопать его.

Господин Кляйн изумленно смотрит на девушку:

– Что вы имеете в виду?

– Там, за избушкой, есть еще инструменты. Возьмите что-нибудь, чем можно копать, – говорит она, кивая в сторону растущих поблизости кустов.

– Я всего лишь учитель, – протестует он, заикаясь. – Я никогда ничего подобного не делал.

– Я тоже, но вместе мы справимся. Скорее, пока дети не проснулись.

Он замолкает и с поникшей головой идет за инструментом. Анна сглатывает ком в горле. Смотреть на Юна она не может. Каждый раз при виде его лица внутри все переворачивается и пронзает мысль, правильно ли они поступают. Но разве у них есть выбор?

Анна подходит к кустарнику и втыкает лопату. Земля на удивление мягкая, и работа идет быстрее, чем она ожидала. Скоро подходит господин Кляйн, и они молча копают вместе, пока не вырывают яму по пояс глубиной.

– Такой глубины хватит? – спрашивает господин Кляйн, вытирая пот со лба.

Она смотрит на мертвое тело. Подступает тошнота. Позывы к рвоте возникают уже от одной мысли о том, что придется тащить Юна к яме и засыпать землей, но Анна должна с этим справиться.

– Думаю, да, – устало отвечает она.



Пришел вечер, и Анна пошла в Хиллесгорден ужинать. Аппетита нет, избавится от мыслей о Юне невозможно. Ее преследует вид его обмякшего тела и уставившихся на нее пустых глаз. Сбрасывать его в яму было ужасно. Слышать тяжелый удар и потом кидать землю поверх тела. Но она взяла себя в руки и проглотила подступившие слезы, чтобы еще больше не выбить из колеи и без того обескураженного господина Кляйна.

Быстро вернувшись в избушку, Анна поиграла с детьми в карты, пока им не пришло время засыпать. Пустой взгляд Юна все еще преследует ее. Она стала соучастницей убийства. Юна нет в живых, он лежит в земле, и его семья никогда не узнает, что произошло. Девушка опускается в потертое кресло. Супруги Кляйн легли спать вместе с детьми, задернув занавеску, отделяющую нишу спальни. Анна уверена, что уснуть не сможет. Ее мучает случившееся, она беспокойно вертится в кресле, но в конце концов тоже проваливается в тяжелый сон.

От стука в дверь девушка вздрагивает и просыпается. В растерянности смотрит на часы и понимает, что уже семь утра. Наверное, это Лýка, думает она, резко вскакивает и поворачивает ключ в замочной скважине. Но это не он. У избушки стоит суровая женщина средних лет с маленьким ребенком на руках, завернутым во что-то темное.

– Анна? Это я, Битте.

Анна кивает в ответ. Внутри избушки слышен шум – семейство проснулось. Госпожа Кляйн делает несколько неуверенных шагов навстречу и, увидев Битте, кричит.

– Лея! – кричит она, бросаясь к ребенку. Господин Кляйн бежит за ней и придерживает жену, которая прижимает к груди спящего ребенка.

– Спасибо, огромное спасибо! – хором благодарят они Битте.

– Девочке дали снотворное, чтобы она не кричала, пока ее переправляли через пролив, но через пару часов его действие пройдет, – объясняет Битте.

Анна не может сдержать улыбку, видя ошеломляющую радость в глазах госпожи Кляйн. Потом она поворачивается к стоящей на веранде женщине:

– Где Лýка?

Битте долго смотрит на Анну, потом жестом приглашает ее выйти из избушки.

– К сожалению, у меня плохие новости.

– Что? Что случилось?

Женщина притворяет дверь, чтобы Кляйны не услышали.

– Это он нашел рыбацкую лодку, на которой перевезли Лею. Другая семья согласилась взять ее с собой, но, поскольку на борту были еще места, Лýка отправился за новыми беженцами. Он обещал вернуться до наступления темноты, но, по словам семьи, так и не появился.

Анну качнуло. Она слышит слова Битте, только их смысл не доходит до нее в полной мере.

– Может, Лýка просто где-то спрятался?

Битте кладет руку ей на плечо:

– Если что-то новое узнаю, расскажу.

– Мы можем обратиться в шведскую полицию и попросить разыскать его? – спрашивает Анна, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

– Вряд ли, у него не было на руках официальных документов.

– Но он ведь всего в нескольких километрах от нас. Должен же быть способ помочь?

– К сожалению, мы ничего не можем предпринять, пока не узнаем, что с ним произошло.

Когда Битте разворачивается, чтобы уйти, Анна останавливает ее:

– Подождите, у меня кое-что есть для вас! – достает оставленный Лýкой заклеенный конверт и передает его Битте. – У него здесь мать и сестра, – добавляет она.

– Не беспокойся, я позабочусь о них, – отвечает женщина, сдержанно кивая. – Мне пора, но я свяжусь с тобой.

Когда Битте исчезает из виду, Анна опускается на колени. Она не может поверить, что это правда. Лýка, ее возлюбленный! Где он? Что с ним? Перед глазами встают ужасные сцены. На него напали немецкие солдаты или взяли в плен эсэсовцы?

Из избушки доносятся радостные голоса. Клаус и Метте разговаривают с младшей сестренкой, которая начинает хныкать. Анна понимает, что пора возвращаться в Хиллесгорден, а то Альма заметит ее отсутствие. Да и Кляйнам нужны еще вода и еда, но девушке не сдвинуться с места. Внутри пустота, будто кто-то вынул из груди содержимое, оставив большую полость. Потом до нее доходит еще одна догадка: а вдруг произошедшее с Лýкой хуже ареста? Вдруг он никогда больше не вернется к ней?

Ее пронзает отчаяние, что-то жжет в груди. Поднявшись, Анна плетется к кусту, чтобы Кляйны не видели, как ее выворачивает наизнанку. Судорожными рывками наружу выходит яркая желчь.

Опустошенная, она отходит от куста и падает на землю. Теперь все? Неужели ей не суждено больше быть с Лýкой, не ощущать его объятий, не слышать его голоса?

Эта мысль приводит Анну в такой ужас, что ее скручивает пополам. А как же планы? Неужели их будущее разрушено и все, о чем она мечтала, испарилось?

Девушку обуревают разные чувства, их так много, что со всеми не справиться. Кажется, будто она раскалывается на части. Слезы льются градом, она прижимает подол юбки к лицу и всхлипывает. Ей нужен человек, который поддержал бы и успокоил, сказав, что все образуется. Но таких нет. Анна совсем одна. Довериться некому.

Глава 29

Апрель 2007 года

Ребекка сидит на неудобном стуле для посетителей и смотрит на стрелки наручных часов, которые едва двигаются. Она осторожно постукивает по стеклу. Неужели с момента ее прихода сюда прошло всего четыре часа?

Бабушка дышит со свистом. Она весь день находится на грани сна и бодрствования: проснется ненадолго, чтобы сделать пару глотков воды, и опять уснет. Заходит присматривающая за бабушкой медсестра. Сообщает, что С-реактивный белок продолжает снижаться, а это означает, что введенный пенициллин действует. Инфекция отступает, лихорадка наконец-то прошла.

То, что бабушка идет на поправку – большое облегчение. Но пережитое волнение встряхнуло Ребекку, а часы, проведенные у постели больной, дали девушке возможность спокойно переосмыслить свою жизнь. Выбор, сделанный раньше, все больше начинает казаться ей неправильным. Она уже не уверена, что хочет продолжать работать в компании «Хеннинг и Шустер». Может, пришло время попробовать что-то новое? Но Ребекка понимает, что Йуар будет разочарован, если она сдастся. В последние сутки они общаются только эсэмэсками. Ребекка пыталась объяснить, как переживает за бабушку, но Йуар, похоже, не понимает. Если честно, ей бы хотелось, чтобы он приехал и поддержал ее, но она знает, что это невозможно. У Йуара в разгаре судебный процесс, он не может взять пару выходных по такому поводу, да и вообще, особой заботы о ней он никогда не проявлял. Когда Ребекке удаляли миндалины, он отправил за ней в больницу такси и попросил заказать домой все необходимое, потому что ему пришлось работать внеурочно.

Арвид другой. Мысль о том, что он по первому зову придет на помощь и даже за Скарлетт готов присмотреть, вселяет ощущение надежности. С другой стороны, злоупотреблять его помощью несправедливо. Ребекка не хочет внушать Арвиду ложные надежды и в то же время не может перестать думать о нем. С ним так легко разговаривать – в его обществе она чувствует себя совершенно непринужденно. Хотя Ребекка и не привыкла иметь дело с людьми, открыто выражающими свои чувства, она поняла, что такой стиль общения ей по душе. Есть в соседе что-то искреннее и естественное, напрочь отсутствующее в ее уверенном в себе женихе, который всегда держит эмоции под контролем. Конечно, их с Йуаром отношения в последние несколько месяцев оставляют желать лучшего, но все же они помолвлены и уже семь лет вместе. Нельзя же просто так взять и выбросить эти годы?

Ребекка мысленно возвращается в свой сложный подростковый период, тогда психолог сказал, что она слишком легко сдается. Сейчас не хочется быть той, что пасует перед трудностями. Ребекка изменилась, и Йуар ей нужен, так что какие бы чувства она ни испытывала к Арвиду, надо гнать их прочь.

За окном все еще висят низкие темные облака, которые заставляют ее вспомнить о протечке крыши. Как ее починить, Ребекка не представляет. Надо ли перекрывать всю крышу? Бабушке точно своих денег не хватит, а если она постарается помочь с оплатой, это вызовет раздражение Йуара.

Когда бабушка, открыв глаза, впервые за долгое время фокусирует взгляд, Ребекка выпрямляется.

– Привет, – с осторожностью говорит она. – Как себя чувствуешь?

– Пить хочу, – отвечает бабушка.

Ребекка протягивает стакан воды с трубочкой, но бабушка показывает, что сначала хочет сесть, а сев в кровати, тянется к стакану, чтобы самой взять его в руки. Она на удивление быстро выпивает все без остатка.

– Может, еще? – спрашивает Ребекка, и бабушка кивает в ответ.

– Но лучше бы сладенького, типа сока.

– Конечно, я все равно собиралась сходить перекусить. Может, еще что-нибудь хочешь?

– От йогурта не отказалась бы, – хриплым голосом отвечает бабушка.

– Принесу. Медсестры говорят, тебе надо сегодня поесть, хотя бы немного, – улыбается Ребекка, думая про себя, что это – хороший знак.

Она спешит в кафетерий за едой, а когда возвращается, обнаруживает, что бабушка уже не одна. Кто-то стоит, склонившись над постелью, и только спустя пару секунд Ребекка узнает посетительницу.

Сердце забилось в груди, девушка пятится назад и прислоняется к двери. Она не может поверить своим глазам. Пришла мама. Ошеломленная Ребекка вновь искоса глядит через дверной проем. Ей трудно вспомнить, когда мама с бабушкой в последний раз находились вместе в одном помещении.

Визит длится не больше пяти минут, разговор ведется тихо и неуверенно, но обе, похоже, растроганы встречей, и мать перед уходом обещает постараться прийти еще. Выйдя в коридор и увидев Ребекку, она останавливается:

– Привет, дружочек.

– Привет.

На секунду повисает молчание, девушка опускает глаза, уставившись на поднос с йогуртом, маффином и стаканом сока.

– Ребекка, – обращается к ней в конце концов мать, – ты права. Я с трудом признаю свои недостатки и, конечно же, допустила массу ошибок, пока воспитывала тебя. Теперь я буду к тебе прислушиваться.

Ребекка сглатывает ком в горле. Она не знает, что ответить.

– Я не хочу, чтобы между нами царил раздор, – продолжает мать. На шее проступили красные пятна, умоляющий взгляд устремлен на Ребекку. – Когда будешь готова, приходи ко мне – поговорим.

– Ладно, – отвечает дочь после паузы, и мать улыбается.

Ребекка смотрит ей вслед, пока та не исчезает за углом, потом подходит к бабушке, которая выглядит уже пободрее. На щеках вновь появился румянец, рука тянется к соку.

– Спасибо, – не совсем внятно благодарит она, жадно глотая желтый напиток. – Так есть хочется. Не знаешь, когда ужин?

– Я купила тебе йогурт и маффин, но, если хочешь, могу вернуться и взять что-нибудь посытнее.

– Начнем с того, что принесла, – говорит бабушка, сдергивая пленку с йогурта.

Ребекка усаживается на стул и стряхивает пылинку со свитера.

– Я видела, что мама приходила, – ровным голосом замечает она.

– Да.

– Как поговорили?

Отложив йогурт в сторону, бабушка смотрит на внучку.

– Знаю, тебе неприятно этого слышать, но я не буду жить вечно, а мне бы очень хотелось, чтобы вы жили в согласии, когда меня не станет.

– В любом случае наш разлад – не твоя вина.

– Очень даже моя, – возражает Анна. – Я понимаю, что у вас с матерью свои счеты и тебе решать, что ты готова ей простить, а что – нет, но я надеюсь, ты не таишь на нее зла из-за меня. Каждому в жизни выпадает своя доля трудностей, и, знаешь, Камилле в подростковом возрасте тоже было несладко.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Хорошей матери из меня не получилось, – смущенно признается бабушка. – Когда она родилась, мне было всего девятнадцать, и, чтобы заботиться о ребенке, не хватало мудрости и уверенности в себе. Брак казался мне важнее, и я тратила все свои силы на его благополучие. Ведь я так боялась, что…

Она замолкает, опустив глаза.

– Чего же ты боялась?

– Есть вещи, о которых я никогда никому не рассказывала, – объясняет бабушка.

– Какие? – с удивлением спрашивает Ребекка, подвигаясь на краешек стула, чтобы быть ближе.

Бабушка, вздохнув, качает головой:

– Об этом нелегко говорить.

Внучка мнет кончик покрывала, раздумывая, стоит ли признаваться в чтении бабушкиного дневника.

– Это как-то связано с фотографией? – интересуется она осторожно.

Бабушка слегка улыбается, но улыбка не затрагивает глаз.

– Я думала, будет лучше для всех, если держать случившееся в тайне, – бормочет она. – На этом настаивала моя мать, говорила, мол, расскажешь кому-нибудь и испортишь жизнь всем вокруг. Позже я поняла, что она была не права. Тайны причиняют людям вред. Но в моем сознании глубоко укоренилось ощущение совершенной ошибки, которую надо скрыть любой ценой.

Достав из сумки фотокарточку, Ребекка протягивает ее бабушке. Та долго всматривается в снимок.

– Лýка, – с нежностью произносит она. – Он встретился мне случайно, но пришелся по душе. Лýка был хорошим человеком. Рядом с ним я чувствовала себя свободной. Он видел меня такой, какая я есть, и воспринимал всерьез, как никто другой. Мы любили друг друга и собирались бежать, переехать вместе в Стокгольм, чтобы воплотить в жизнь планы, которые не могли бы осуществить здесь. Я хотела выучиться на медсестру, а он – стать журналистом.

– И что же произошло?

– Шла война, и хотя Швеция официально не принимала в ней участие, мы все равно ощущали на себе ее воздействие. По другую сторону пролива нацисты оккупировали Данию, и Лýка подключился к движению Сопротивления. Он хотел помогать тем, кто боролся с нацистами. Времена были тяжелые, многим приходилось идти на такое, что сегодня кажется немыслимым.

– Бедная моя, – откликается Ребекка. – Я не знала, что война коснулась тебя так близко.

– Я никогда никому не рассказывала, – продолжает слабым голосом бабушка. – Осенью 1943 года многие евреи бежали из Дании в Швецию, перебираясь через пролив. Лýка помогал им: переплывал на тот берег с рыбаками, чтобы на обратном пути тайно перевозить беженцев. Первый рейс прошел благополучно, но потом он вернулся еще за одним человеком, и больше никто его не видел. Лýка просто пропал, я так никогда и не узнала, как и почему.

Бабушка умолкает, взгляд скользит за окно.

– Это было ужасно, – говорит она после паузы. – Я упорно искала его, делала все возможное, пытаясь выяснить, что же с ним произошло, но Лýка исчез. Мать намекала, мол, сам мог уйти, но я уверена: он погиб. Лýка никогда бы меня не бросил.

Одинокая слеза скатывается по бабушкиной щеке.

Ошарашенная Ребекка протягивает носовой платок.

– Такая была неразбериха в тот момент, – продолжает бабушка. – Швеция только что разорвала договор с Германией о транзите военнослужащих, и многие боялись, что они нападут на нас. Большинство не сомневалось в необходимости помогать датским евреям, но и у нас были свои нацисты. К тому же кругом сновали шпионы, в народе царило недоверие друг к другу. Приходилось просто как-то выживать.

– Звучит ужасно.

– Так и есть. Оставшись в одиночестве, без Лýки, я была в отчаянии. В девятнадцать-то лет и беременная.

Ребекка столбенеет.

– Что? – восклицает она. – Как так? Ты хочешь сказать, что Лýка – мой дедушка?

Бабушка всхлипывает и тянет с ответом, потом шепчет:

– Да.

– А как же Аксель?

– Он ни о чем не подозревал. Наши семьи были давно знакомы, и Аксель проявлял ко мне интерес. Когда мать узнала о моем положении, она сразу же устроила свадьбу. После пережитого я чувствовала себя совершенно раздавленной и думала, что у меня нет выбора, – объясняет Анна, сжав руки в кулаки. – Когда мы поженились, прошло меньше двух месяцев с исчезновения Лýки, и сначала все шло нормально. Я предпринимала все возможное, чтобы Аксель поверил, будто Камилла – его ребенок. До смерти боялась разоблачения. Но когда ей исполнилось несколько месяцев, муж все-таки вычислил, что к чему. Народ судачил, может, кто-то ему и нашептал. Будь у нас другие дети, это не играло бы большой роли, но Камилла стала живым и постоянным напоминанием об изъянах нашего брака. Когда Аксель двумя годами позже нашел сохранившееся письмо от Лýки, он пришел в ярость. Супруг сжег его у меня на глазах и потребовал пообещать, что я никому никогда не расскажу о своем возлюбленном. Как раз в то время «Электротовары Рунстрёма» подписали контракт на крупную поставку в США, и их история успеха получила широкую огласку в прессе. Аксель совершенно справедливо чувствовал себя обманутым и боялся публичного позора. Тогда-то я и заперла на ключ те немногочисленные предметы, что напоминали о Лýке. Пусть их и немного, но каждая маленькая вещь невероятно ценна для меня.