– А что такое «полет ласточки»?

– Ноги и руки по краям нар привязывают и е…т.

– Ужас, какой.

– Это еще не ужас. Поверь, ситуации похлеще бывают.

– Что-то мне уже совсем не хочется туда идти.

– Никогда не надо ничего бояться. Не косячь, придерживайся правил, которые я тебе озвучила и ничего не будет.

– Ир. Скакун, – Анюта никак не могла задать волновавший ее вопрос. – Я спросить хотела…

– Не мямли. Терпеть этого не могу. Говори прямо.

– А откуда следачкка знает, что это ты мне все рассказала. С чего она называет тебя моей подругой?

– А ты как думаешь? – сощурив глаз, хитро взглянула на нее Скакун.

– Не знаю. Поэтому тебя и спрашиваю.

– Знаешь. Сказать боишься. Но знаешь ты неправильно. Обосновать?

– Обосновать, что? Откуда ты знаешь, правильно или нет. Или ты мысли читаешь?

– Ты на меня не скалься. Здесь гадалкой быть не надо. Ты же подумала, что я хожу к куме постукиваю. Так?

Анюта, молча, смотрела в пол, не решаясь ответить на этот вопрос. Она и сама не знала, что думать. С одной стороны, Ирина хорошая женщина, если конечно не учитывать грабеж и убийство. С другой стороны, откуда-то эта информация попала к следователю.

– Ну что ты молчишь? Не трясись, говори правду, не трону. Ты так подумала?

– Я не знаю, – тоскливо пробормотала Анюта.

– Нет такого ответа «не знаю». Либо да, либо нет. Если появились сомнения, значит, да. Хорошо, объясню. А то ты сейчас кони от страха двинешь. Вообще, при досмотре, общение запрещено. Но в тот день, когда досматривали нас, у них там была какая-то шумиха. Ты этого не заметила, а у меня на такие вещи глаз наметан. Поэтому особо пристального внимания не было, и рты никто никому не затыкал. Но, несмотря на всю движуху, которая происходят, они видят и слышат все за километр. Вот и увидели, что мы с тобой разговариваем. Так что все просто.

– А откуда она знает, о чем именно, мы говорили? – продолжала не доверять Анюта.

– А о чем мы говорили?

– Ну…

– Она тебе как сказала? Передала наш разговор или какие-то общие выдранные куски?

– Да я точно не помню, – задумчиво замялась девушка.

– Ну, хоть одна фраза из нашего с тобой разговора есть? Хотя бы, на какую тему мы разговаривали, она сказала?

– Да нет. Я сразу сказала, что стучать не буду, а она ответила, что это мне моя подруга посоветовала. Еще сказала, что зовут ее Скакун Ирина. Отчество я не запомнила. И что подруга эта воровка, убийца и рецидивистка, а я хочу стать такой же, – уже более отчетливо вспомнила разговор Анюта.

– А еще что?

– Больше ничего.

– Вот и делай выводы. Ты со старта в отказ пошла, а до этого она видела, что ты со мной общалась. Действительно, трудно догадаться, откуда от твоего моментального «нет» ноги растут. Поняла?

– Поняла.

– Они, кстати, так на «понт берут». Увидят, что ты шепчешься с кем-то, прикинут, о чем говорить можете или по губам прочитают, ухватят фразу, а потом тебе ее в лоб. Мол, подруга сдала. И ведь так правдиво все обстряпают, что будешь стоять, глазами, ушами хлопать и вестись, что на тебя стукнули. И в ответ, сольешь ту информацию, которая им нужна. И подставишь в итоге ты. Потому что та, на которую наговорили ни сном, ни духом. Вот здесь надо быть осторожней. Вот здесь надо быть начеку. Уяснила?

– Уяснила, – грустно вздохнула Анюта, все сильнее переживая о том, куда она на самом деле попала. И как здесь все далеко не просто.

– Только я не поняла, а «полет ласточки» здесь причем?

– Она мне сказала, что если я ей не колюсь, то в камере меня это сделать заставят. А когда меня уже выводили, вслед крикнула, что бы я у тебя спросила, что это такое.

– Скорее всего, запугивает просто.

– Скорее всего? – испугано захлопала глазами Анюта.

– Скорее всего, – утвердительно повторила Скакун. Они, конечно, могут сделать так, что на тебя хата наедет. Но это, в крайнем случае. Это только тогда, когда им кого-то очень сильно кольнуть надо, и информация нужна позарез. Или наказать кого-то хотят за непослушание. Как видишь, ни один из вариантов тебе не подходить. Информация от тебя никакая не нужна. Ты в сознанке, про меня они все знают, а больше ты здесь не знаешь никого.

– А может они хотят меня в камеру посадить, что бы я для них, что-то важное узнала?

– Неа, для этого у них свои «подсадные утки» есть. Новеньких на такие дела не поставят. Ты же не проверенная еще. Они к тебе еще пока присматриваться будут.

– Да? А зачем тогда мне вообще это предлагали, раз я новенькая и непроверенная?

– Затем, зачем и всем остальным. Посмотреть, кто ты и что из себя представляешь. Будешь ли ты им полезна или нет.

– А за то, что я ослушалась?

– Что ты сделала? – громко засмеялась женщина.

– Ослушалась, – обиженно произнесла Анюта.

– В чем?

– То, что сотрудничать отказалась.

– И что? Здесь половина тюрьмы отказывается.

– Там мне, то же самое сказали, только наоборот. Что половина, наоборот, соглашается.

– Все правильно тебе сказали. Половина соглашается, а половина отказывается.

– Так что в итоге будет, – чуть не плача спросила Анюта.

– Ничего не будет. Угомонись уже. Кому ты здесь нужна, караулить тебя, с кем-то договариваться. Ты кто такая? Да никто. Для них, вообще харчок растертый. Кусок дерьма. Если бы у тебя хотя бы родители были бы богатые, то за это могли бы пресануть. Просто устроили бы нахождение здесь невыносимым, чтобы ты мамке с папкой нажаловалась, а те бы последнее отдали, лишь бы чадо свое из этого кошмара вытащить. А ты сирота, за которую и гроша ломаного никто не даст.

– А если дадут? – осторожно поинтересовалась девушка.

– Слушай, как ты меня достала! – в сердцах произнесла Скакун. – Если бы была возможность тебя вытащить отсюда за бабки, то это сделали бы до суда. А никак не после.

Прошло еще два дня и карантин закончился. Пора было переезжать в камеру. Какие чувства испытывала Анюта, сказать сложно. Конечно же, ей было страшно, но она хорошо помнила слова своей новой знакомой, что страх показывать нельзя. Она запомнила не только это, а все, чему та ее научила. За что была ей безгранично благодарна. И все же жуткие истории про «полет ласточки», вышибание зубов и все остальные жуткие вещи, очень крепко засели в голове и не давали успокоиться. А вдруг, что-нибудь сделаешь не так, или не так скажешь? Здесь же совершенно другие законы, не такие, как на воле. Хотя она и воли-то почти не знала. Но все же. Ее вели по длинному тусклому коридору, Стены были серыми, с обшарпанной краской, бетонный пол и железные двери с маленькими окошками в центре. Изначально подвели к какому-то пункту выдачи и сунули в руки матрац. Затем подвели к одной из дверей, открыли и слегка подтолкнув, закрыли дверь за ее спиной. Анюта вцепилась в выданный ей матрац и прижала его к себе. Полностью задымленная от постоянного курения камера, с заплесневелыми стенами и отвратительным, до тошноты спертым воздухом. Глаза немного начинало пощипывать. Встав, как вкопанная, она не решалась пройти вперед, а молча, стояла возле двери, в обнимку со своей скаткой. В камере стояла тишина. Все женщины, находившиеся там, с любопытством рассматривали свою ново пришедшую соседку. Анюта продолжала стоять и молчать, напрочь забыв все указания своей подруги Скакун.

– Ну, – протянула, одна из зечек, глядя на Анюту сощуренными хитрыми глазками. На виде ей было лет пятьдесят. Хотя возраст, в данных местах, определить фактически невозможно. Сигаретный дым, отсутствие свежего воздуха, нормальное питание, скотские условия, это все является фактором преждевременного старения. Даже в двадцать лет, на лице образуются морщины, лицо приобретает землистый цвет, волосы теряют свой естественный вид, они становятся блеклыми, сухими, что приводит к выпадению. Отсутствие зубов, здесь тоже считается абсолютной нормой, хотя многие вставляют себе железные. Не для эстетики, а просто, что бы было чем жевать. Упитанных дам, здесь тоже особо нет. Ухоженность – это забытое, на долгие годы, слово. Ни о каком маникюре и речи быть не может. Руки, от работы у всех в мозолях. Ногти слоеные, грязные и обломанные. Одним словом, женщинами, здесь даже и не пахнет. Как в прямом, так и в переносном смысле. Запах от представительниц прекрасного пола, стоит такой же, как и от самой камеры. По этому, глядя, на задавшую вопрос женщину, Анюта не могла, да и не пыталась определить возраст. Худощавое тело, жилистые руки с торчащими венами, длинный острый нос, через чур, тонкие губы, карие злобные глаза и зализанные в хвост, непонятного цвета, темные волосы. Зечка продолжала буравить ее пронзительным взглядом, от чего у Анюты по коже побежали мурашки. Взяв волю в кулак, она слегка приподняла голову и, пытаясь не показывать страх, постаралась поздороваться:

– Всем здравствуйте.

– И кто ты будешь? – все так же холодно и жестко спрашивала старшая.

– Кот Анна Сергеевна. Статья 105, часть 2.

– Сам кот к нам пожаловал, – засмеялась одна из заключенных и ее смех подхватили все остальные.

– Кот, мы тебя первой в хату запускать теперь будем. Знаешь, примета такая, сначала запускают котов, а потом хозяев. – от сказанной фразы, все опять громко засмеялась. Анюта улыбнулась, но отвечать ничего не стала. Вспомнив слова Скакун, что прежде, чем куда-то сесть, надо спросить разрешение. Осмотревшись, она показала на пустующую шконку и спросила разрешения приземлиться.

– Нет, – без улыбки ответила старшая. – Это шконарь Кувалды, – она кивнула в сторону грозной высокой женщины, с широкими скулами, мужскими чертами лица и картофельным носом. – Знаешь, почему Кувалда?

– Нет, – замотала головой Анюта.

– Потому что, кулаком, с одного удара, зубы вышибить могу, – ответила за себя мужеподобная женщина.

– Вон, туда ложись, – старшая ткнула длинным худым пальцем, на пустующее место в углу. – Сегодня, как раз, кабан откинулась, вот ее место и занимай.

Кивнув, Анюта подошла к указанному месту и начала располагаться. Благодарить не стала, так как помнила, что слово «спасибо», в здешних местах запрещено. Расстелив свое место, она хотела было прилечь, но ее, как ни странно, позвали присесть к общему столу. Присев ко всем, она не знала, что делать дальше. Начать разговор самой или ждать вопросов? Еду стоявшую на столе стоит попросить или ждать, когда предложат? Спросить, как кого зовут или ждать, когда все сами представятся? Первой нарушила молчание невысокая лупоглазая, но очень шустрая женщина, со странным голосом. Он был, достаточно звонкий, но очень скрипучий, чем вызывал огромную неприязнь. Говорила, она тоже очень быстро, словно читала скороговорку и напоминала бабку с базара из старых отечественных фильмов.

– Кот, а кот. Ты валерианку пьешь? А за нее п…ду лизнешь? – противно засмеялась она. – А то смотри, накапаю, а потом те в рот накакаю. Так что, пьешь, не пьешь? Есть ли в письке вошь?

– Заткнись, Скороха. – перебила ее старшая. От твоих рифмованных шуток тошнит уже. – Давай, рассказывай, – она опять пристально посмотрела на Анюту. Ее взгляд был настолько колючим, что от него холодела спина.

– Что рассказывать?

– Что, как, зачем, за что?

– Да, в общем-то, не за что.

– Здесь все «не за что», – вмешалась большегрудая женщина с большими толстыми губами и огромной родинкой возле носа. Кого замочила?

– Я никого не мочила. Меня подставили, а потом заставили подписать.

– Никто никого не мочил, – нее дала ей договорить, все та же пышная женщина. – Ты не с прокурором и не со следаком базаришь. Так что пурга твоя здесь не прокатит.

– Да я, правда, не убивала. Я зашла к тетке, а она лежит. Вокруг кровь, в ней ножницы торчать, – попыталась оправдать себя Анюта, – не знаю, зачем я их схватила. И денег не было. Решила поживиться немного. Тетку-то не вернешь, ей-то все равно уже. А я без гроша. Полезла в шкаф, а тут менты. Ну и все.

– Не складно, – поджала свои, и без того тонкие губы, старшая.

– Почему не складно?

– Потому что так все говорят. Нужно что-то новенькое, свежее. А не эта сказка, несчастного терпилы. – За бабки тетку грохнула?

– Да, клянусь, я не убивала!

– Не клянись, не в церкви. Ладно, – немного помолчав, сказала старшая, – Осмотрись пока. Там видно будет. Курить есть?

Ранее Анюта не курила, но попав в СИЗО, быстро этому научилась. Сигареты у нее были. Как всегда, выручила Скакун, пока они находились на карантине. Вытащив пачку, она протянула ее худощавой женщине.

– Благодарю, – ответила та, вытащив сигарету. Закурив, она выпустила дым и представилась: – Я Вдова. Не подумай, от фамилии Вдовцова. Здесь я смотрю за порядком. Принимаю решения, касаемые хаты, тоже я. Опущенных у нас здесь нет. А точнее ВИЧевых, стукачей и крыс. Тихая у нас хата. Спокойная. Так что тебе повезло. Вливайся. Тебе еще здесь долго парится. Сколько тебе, двенашку впаяли?

– Да, – грустно кивнула Анюта.

– А мне еще шесть осталось. Кувалда уже в этом году откинется. Поэтому, после себя Горбушу, за старшую оставлю. – С этими словами, Вдова цепко обняла, сидящую рядом с ней женщину, с такими же тонкими губами и очень густыми кудрявыми волосами.

– Да может, я раньше тебя соскочу. Получу УДО и вольным ветром отсюда.

– Да хрен тебе будет, а не УДО. Попомни мое слово. Эта тварь тебе его никогда не попишет. Если только с погон слетит, и ее место кто-нибудь другой займет. А пока она там, ты здесь. И не надейся.

На зоне Анюте не было так сложно, как казалось. Она давно привыкла находиться в заключении. Ей не было известно, что такое свобода. Всю жизнь за ней наблюдали, следили и держали взаперти. Но как бы странно и прискорбно не звучало – здесь ей было лучше. Именно здесь, она обрела, свой долгожданный покой. Именно здесь, как ей казалось, у нее появились друзья. Конечно, Анюта понимала, что после выхода на волю, эта дружба развеется. Вряд ли они с девчонками будут встречаться, гулять, отдыхать и вспоминать проведенные годы заключения. Но это будет после. А сейчас, она здесь все в замкнутом пространстве и на одинаковых условиях. Почти на одинаковых. Здесь также как и везде, кто-то выше, а кто-то ниже. Но это только здесь. Опять же, когда они окажутся на свободе, все может поменяться. Одни будут стараться забыть все, как кошмарный сон, вторые, наоборот, будут с улыбкой вспоминать, как здесь было. А третьи, как правило, те, кто сейчас внизу, по освобождению, будут ходить и бить себя в грудь, крича о том, что мотали срок. Будут приписывать себе чужие заслуги и примерять на себя чужой статус. Просто, для самоутверждения. А точнее для того, что бы хоть где-то, после долгих лет унижений, отыграться на тех, кто слабее. Здесь это сделать невозможно, по причине ограниченного круга людей, который все про тебя знают, которые сбились в одно крепкое цельное стадо, а ты изгой. А на воле и людей больше. И никто ничего о тебе не знает. Ходи, да пальцы растопыривай. А Анюте здесь было легко. Наконец-то, за долгое время, она вспомнила, что значит смех. Звонкий, живой и очень задорный. Пусть от частого курева, голос подхрип, и больше не блестал красотой девичьего раската, а больше походил на откашливающий приступ, зато он был настоящий. Девчонки частенько болтали о чем-нибудь вечерами, не забывая о подколках и других веселых разговорах. И вроде бы здесь все вместе, как говориться, живут одной семьей, но все-таки все были разбиты на разные семейки, состоящие из двух-трех человек. Это нормально для женских тюрем. Заключенным так намного проще устроить свой быт и перестроиться от прошлого в настоящее. У некоторых пар были почти полноценные семьи. В парах, которых присутствовал мужчина. Точнее это женщина, взявшая на себя его роль. Многие из них даже отращивали волосы на ногах, применяя хитрые способы, что бы больше походить на сильную половину человечества. Анюта не имела страсти к однополой любви и не была сторонником подобных экспериментов. Ее тесный мирок состоял из трех человек: она, Вдова и Кирюшка. Кирюшка была веселой девчушкой-хохотушкой. Ее заливистый смех, поднимал всем настроение. Она никогда не падала духом, была шустрая, ненавязчивая и очень солнечная. Густые волосы были подстрижены, а на огромные голубые глаза, падала непослушная косая челка. Кирюшку здесь просто обожали. На воле таких людей не встретишь, а тут и подавно. За все время, она ни разу ни с кем не поссорилась. Да и не из-за чего было. Прозвище Кирюшка она получила от уменьшительно-ласкательного имя Кира. Анюта очень полюбила свое новое семейство. Они стали для нее больше, чем родные. Кирюшка была для нее словно сестренка, о которой она так мечтала в детстве, и о чем очень часто просила маму с папой. А Вдова была лидер. Жесткая, властная, сильная, смелая, умная. Анюте безумно льстило, что именно она взяла ее под свое крыло. Это была защита и опора. Никто из сокамерниц не смел, перечить или выказывать свое недовольство по отношению к ней. Вечерами, перед сном, Анюта часто задумывалась, почему так происходит? Ведь, как правило, ее не любят люди. Над ней смеются, ни во что не ставят, считая ее дурочкой. Она не является обладателем огромного внутреннего мира. Не является красавицей. С ней не бывает весело, а скорее наоборот, скучно. Поговорить с ней тоже особо не о чем. Она абсолютно не начитанный человек. Совет толковый тоже дать не может. И не смотря на все это, к ней всегда притягиваются лидирующие фигуры. В детдоме, это была Натка. Человек, которого слушались абсолютно все. Боялись, уважали, заглядывали в рот и опасались сказать лишнее слово. Она умела подчинять себе всех, кто хоть как-то окружал ее. Но самая крепкая дружба была у нее именно с Анютой. Вот и сейчас, Вдова. Старшая хаты. Она сама обратила на Анюту внимания, сама стала проводить с ней как можно большее времени и сама же затыкала всем рты, если кто-то пытался чем-то задеть девушку.

«Интересно, почему так происходит? Почему меня видят и чувствуют те, кто сильнее. Это те люди, которым не надо самоутверждаться за счет других. Они давным-давно уже показали свою планку и никогда ее не опустят. Почему именно я? А может потому что, я не такая уж и глупая, как считает большинство? Может они видят во мне потенциал и пытаются помочь мне раскрыть его? Может еще не все потеряно и я пригожусь в этой жизни? Может рано я на себе поставила крест?» – прокручивая эти мысли в голове, Анюта незаметно улыбнулась. И именно сейчас, впервые в жизни, она осознала – Она человек. Человек, которого можно любить. Человек, которого можно уважать. Нет, она больше не вещь и никогда никому не позволит опять ее в нее превратить. Жаль, что это осознание пришло только здесь и сейчас. Но, как говориться – лучше поздно, чем никогда. Почувствовав внутри небывалый прилив сил, Анюта закрыла глаза и уснула.

В один из обычных, ничем не примечательных дней, в камеру зашла надзиратель и сказала, что к Анюте приехали на свиданку. «Кто это может быть?», – передернулась Анюта. «Тетка? Да нет, она же сидит за ее убийство. А вдруг, она не умерла и до сих пор живая? И сейчас она приехала, что бы освободить ее? Да ну, бред какой-то. Какая тетка? Она мертва! И никогда не придет и не спасет. А если это… если это…» – Анта почувствовала, как закружилась голова и начали подкашиваться ноги, – «А если это Вадим. О Боже! Он сейчас все расскажет про Лукавого и ей добавят срок! Только не это! Хотя вряд ли, тогда вскроются его притоны и удержание человека. А может это Илюша? Ну конечно он! Он узнал, что она здесь, он не злиться на нее. Ему плохо сейчас и он знает, что она никогда его не предаст и всегда поддержит. Вот он и пришел. А может, наоборот, опять высмеять и унизить ее приехал». – Хлюпнув носом и продолжая прокручивать в голове то, кто же это может быть, Анюта не заметила, как подошла к комнате свиданий. Дверь открылась, девушка переступила через порог и, зарыдав от радости в голос, бросилась на шею улыбающейся Натке.

Не выпуская друг друга из крепких объятий, они стояли и плакали. Выпустив все слезы наружу, успокоились и сели друг напротив друга, не решаясь начать разговор.

– Ну как ты тут, – первая нарушила молчание Натка, вытирая намокшее от слез лицо.

– Ничего, – пожала плечами улыбающаяся Анюта.

– Я тут передачку тебе собрала. Ты извини, она скудненькая. Половину скоты отняли.

– Да ничего. И за это благодарю.

– Анька, ты так изменилась.

– Похорошела? – засмеялась девушка, оголив, уже начинающие гнить зубы.

– Типа того, – усмехнулась подруга. Ты, как-то старше выглядеть стала. Похудела. Осунулась. Я даже не сразу тебя узнала. Когда ты вошла, я сначала подумала, что все перепутали и вместо тебя, какую-то зрелую тетку привели.

– Спасибо, Нат. Поддержала.

– Извини. Просто как-то неожиданно.

– А ты как думала? Что здесь салон красоты? Стилисты за тобой следят? Медики глаз не спускают? И шоколадное обертывание с лечебным массажем?

– Нет, конечно. Просто я не думала, что ТАК тюрьма меняет.

– А ты попробуй на баланде пустой пожить. В прокуренной хате, с кучей людей. Тут дышать нечем, не то, что вдыхать. Воздух свежий на час и хватит. Мылом хозяйственным помойся. Знаешь, как потом после него кожа сушится и чешется? По телу рукой проведешь, сухая кожа хлопьями слетает. А зудит невозможно, до язв расчесываешься. Только никто зеленки не даст, что бы ранку разодранную замазать, а она гниет от этой антисанитарии. Ты бы здесь и недели не выдержала. А я бы пришла и на тебя посмотрела.

– Извини, еще раз. Как-то брякнула не подумав.

– Проехали, – махнула рукой Анюта и, посмотрев на подругу, начала спрашивать про ее дела.

От нее Анюта узнала, что Влад сначала ее искал, но узнав, что та попала в тюрьму и исчез. Видимо испугался, что она выведет на него и на его притоны. Лукавого похоронили, списав убийство на какого-то несчастного терпилу, который убил его, яко бы из-за наркотиков.

– Но что происходило с ним сначала, – Натка положила руку на грудь и замотала головой, испуганно смотря на Анюту, – ты себе даже представить не можешь. Он рвал и метал. Я его таким разъяренным никогда не видела. На него, из-за твоего побега, еще кто-то сверху насел. Короче, там такое творилось, что тебе лучше не знать. – Она говорила полушепотом, понимая, что здесь может стоять прослушка, на случай того, что бы записать разговор в интересах следствия. Да и не только для этого, а еще для получения любой информации, которую потом можно будет использовать для любых целей.

– А кто на него насел сверху, тем более из-за меня? – удивленно спросила Анюта.

– Я сама не знаю. Он же не сам на себя работает. У него же тоже крыша имеется. А тут побег. Да еще, не дай Бог, ты про него, что-нибудь скажешь. Хотя, он успокоился, когда узнал, что ты здесь. Не сразу конечно. Сначала, наоборот, трясся, как осиновый лист. Ну, еще бы! Человек, которого он взаперти держал, продавал и насиловал, сейчас в органах. Ты хоть представляешь, какая это статья. Он надеялся, что ты будешь молчать, чтобы убийство не всплыло. Ну и то, что ты наркоманка, тоже не маловажный фактор. Кто будет наркошу конченую слушать.

– Спасибо за комплимент.

– Не обижайся, но такой, какая ты была… – Натка выдержала паузу, – я бы тебе тоже не поверила. По этому, когда узнал, что тебя все-таки посадили, наконец-то успокоился.

– А откуда он узнал, что меня посадили?

– Ань, не задавай тупых вопросов. Это криминальный круг людей. Они все про всех знают. И кто сидит, и за что и что с ним в камере происходит. И даже то, когда кого не станет. У них связи везде. И в прокуратуре, и судьи знакомые, и зеки. Про линейников я вообще молчу, те завсегдатые клиенты.

– Если у них такие большие связи, то, что он тогда испугался? Решил бы свои проблемы с помощью них и все.

– Не все так просто. Тем более, Вадим кто? Шестерка обычная. Из-за него лично, никто бы не стал суетиться. Ань, а скажи честно. Это ты… Ну, тетку…

– И ты мне не веришь, – грустно улыбнулась Анюта.

– Дело не в том, верю или нет. Просто понять хочется. Все так складывается, как будто это правда. Ты там была, отпечатки твои, вещи у нее своровала тоже ты. Посуди сама, как тут не поверить. Но я знаю тебя. И знаю, что ты на такое не способна. Хотя, если вспомнить, как ты размозжила башку Лукавому, то сомнения начинают отпадать. Учитывая, что ты была не в себе. Может, ты просто не помнишь, что произошло? Знаешь, я слышала, что такое бывает. Когда человек находится в шоковом состоянии, а ты еще и под наркотой была, то он может сам не понимать, что делает, а потом просто не вспомнить.

– Я все прекрасно помню! – зло прошипела Анюта. – Все, до единой секунды. Не убивала я ее! Не убивала! – перешла она с шепота на крик. Как вы мне все этим надоели! Не хотите верить, не верьте. Но я е не трогала. Но сижу за это срок. Сижу за то, чего не совершала, – опустив голову, девушка со всей силы вцепилась себе в волосы и уже более тихо заговорила: – Я пришла к тетке, потому что мне некуда было идти. У меня ни друзей, ни дома, ни кого. В полицию, после случая с Лукавым, я пойти не могла. И я пошла к ней. Я просто хотела попросить о помощи. У подъезда встретила эту долбаную бабку, которая и вызвала наряд. Что за проклятье такое? Почему я именно ее встретила? Если бы не она, я бы свалила куда-нибудь с деньгами и все.

– Куда бы ты свалила? И насколько тебе бы этих денег хватило? На месяц комнату снять, пожрать, а остальное на наркоту спустила бы и все. И опять осталась, без кола, без двора. От нехватки дозы, воровать бы начала. В итоге бы на этом попалась. По этому, как ни крути, все равно бы здесь оказалась.

– За воровство меньше дают, чем за убийство.

– Хорошо. За воровство отсидела бы. Вышла. И что дальше? То же самое.

– Я не совсем тебя понимаю, ты хочешь сказать, что мне вообще отсюда можно не выходить? То есть вне зависимости от срока, у меня одна кольцевая дорога, зона – воля, воля – зона?

– Не совсем так, конечно. Хотя… Ань, а правда, ты когда выйдешь, что делать будешь.

– На работу устроюсь. Я тут шить научилась, – улыбнувшись, сказала Анюта.

– С судимостью не возьмут никуда.

– Значит, вагоны пойду грузить. Шпалы класть. Картошку чистить. Не важно. Но не панель, и не воровать. Я заживу честной жизнью. И буду жить так, как смогу. Даже если с голоду подыхать придется, или жить негде будет. Плевать, к бомжам пристроюсь. Но зато без всяких борделей, Вадимов и наркоты.

Анюта смотрела на Натку и боялась задать, душащий ее вопрос:

– Нат, а Илюша? Он приходил еще? Он знает, что я… Что я здесь? – спросила та, сама не зная, какой именно ответ хочет услышать.

– Не хотела тебе говорить, – замялась Натка.

– Говори, не томи.

– Тут дело такое… Он же после Гулиной гибели тоже колоться стал… Короче, умер он. Передоз. Не подрасчитал немного и больше положенного ввел. Натка замолчала. А Анюта заплакала. Впервые заплакала, с того момента, как оказалась на зоне. Она все еще любила его. И, наверное, всю жизнь будет любить. Только теперь его больше нет. И никогда уже не будет…

Вдоволь наплакавшись, Анюта вытерла красные глаза и, сделав глубокий вдох, спросила:

– Где похоронили?

– Рядом с Гулей. Детдом постарался. Они похороны организовали. На памятник денег, конечно, не хватило. Просто крест деревянный воткнули. Уж как смогли. Как говориться, и на этом спасибо.

Воцарилась тишина. Нарушила ее, открывшаяся дверь и строгий голос надзирателя, сообщивший о том, что время вышло.

– Я приеду еще. Не знаю когда. Мне не так просто, каждый раз сюда мотаться. Если хотя бы в одном городе были, а так…

– Я убуду ждать, – сдерживая слезы, произнесла Анюта.

– Ты держись, ладно? Не унывай. Я обязательно приеду! – она со всей силы обняла подругу и тоже дала волю слезам. А потом они разошлись. По разным сторонам. Одна, положив руки в карманы, гордой походкой, направилась к дверям, ведущим на свободу. А второй, надели наручники и повели по коридору, продолжать прозябать свою жизнь в заключении.

После Наткиного визита Анюта находилась в подавленном состоянии. Из головы не выходила смерть Илюши. Неужели это правда и она его большее никогда не увидит. Как же так? «Эх, Илюшка, что же ты натворил» – сокрушенно вздыхала девушка. «Зачем ты подсел на эту дрянь? Ведь мог бы дальше жить». Именно сейчас, именно в эту минуту, она возненавидела наркотики. Потому что именно они, лишили жизни ее любимого человека. «Кто же вас придумал. Будь проклят тот, кто придумал, эту чертову наркоту, которая губит и отнимает жизни у людей! Правильно, что сажают этих тварей торгашей! Нужно вернуть смертную казнь и расстреливать и барыг, и изготовителей! Всех! Что бы они поняли, что такое мучение и смерть. Они же деньги зарабатывают на чужом горе. Сволочи!» Анюте становилось все хуже и хуже. Она начала осознавать потерю. Это осознание стало превращаться в невыносимую внутреннюю боль. Понимать, что ты больше никогда не сможешь увидеть человека. Прикоснуться к нему, услышать его голос. В голове одни за одними нахлынули воспоминания: вот он залазит к ней в окно с ромашкой в зубах, тогда, на ее день рождения. Вот он ведет ее, на тот самый матрац, который впоследствии становится ложем любви, пусть только ее, но самое главное любви. Вот он играет в мяч. Вот он плачет на полу, рассказывая про Гулю. Ну и пусть он говорит о своей безумной любви к ней. Главное, что живой. Он двигается, говорит. Ему можно посмотреть в глаза. И они открыто блестят. А сейчас, ее любимый Илюшка, лежит в каком-то деревянном гробу, окоченевшее холодное тело, которое никогда не станет теплым. Его губы, к которым нельзя прикоснуться. И закрытые глаза, которые больше никогда не откроются. «Нет. Этого не может быть. Это не он. Натка ее обманула. На самом деле, Илюша жив. Он просто нашел себе кого-то и женился. А Натка не стала говорить, чтобы не расстраивать подругу. Конечно! Как же я сразу не догадалась. Надо узнать, где именно его могила. Я ее раскопаю. Пусть это сочтут за вандализм. Пусть опять посадят в тюрьму. Но я должна убедиться, что это не он. Но как же отсюда выйти? Может отпроситься на один день? Интересно, можно так? Они же тоже люди, должны меня понять. Мне е только на один денек, просто посмотреть. Я быстренько туда и обратно» – за своими мыслями, она не заметила, как ее тихий плач перерос в громкое рыдание.

– Кот, ты чё? – сквозь туман услышала она голос Вдовы. – Ты чего ревешь-то? Умер, что ли кто?

– Да, умер. – Еле слышно прошептала Анюта.

– Понятно. Кто умер-то хоть?

– Человек, ради которого я жила. Без него мне жить незачем. И выходить отсюда, тоже смысла теперь нет.

– Сопли убирай и в руки себя возьми, – присела с ней рядом заключенная.

– А то что?

– Ничего. Раньше времени себя хоронить нельзя, даже если весь мир вокруг тебя умер.

– Он и есть для меня весь мир. Точнее был.

– Надо уметь держаться. Зубы стисни и терпи. И не жалуйся никому.

– А я и не жалуюсь. Ты сама спросила. – Анюта, словно робот, отвечала на вопросы, покачиваясь из стороны в сторону и уставившись в одну точку. – Как ты думаешь, если я отпрошусь на один день, меня отпустят?

– Нет, конечно. А тебе зачем?

– Я хочу раскопать могилу и убедиться, что это не он. Я не верю. И не поверю, пока не увижу его своими глазами.

– Ты больная, что ли совсем? Даже не вздумай подходить с таким бредом, а то уколами от идиотизма заколят.

– Почему? Я просто проверю и все. Я же ничего плохого нее сделаю. Пусть со мной идут. – Вдруг, она поднялась, упала на колени перед Вдовой и начала причитать: – Вдовушка, милая. Помоги! Я умоляю тебя, помоги мне! Ты всех знаешь, ты все можешь! Договорись с ними, я тебя умоляю! Я потом отплачу тебе! Все, что хочешь, сделаю! Только помоги!

– Да ты точно чокнулась!

– Нет! Я нормальная! Я все прекрасно понимаю! Это вы все сговорились! Вы все заодно! Вы просто хотите, что бы я поверила, а я не поверю! Никому из вас! Ясно?!

Пододвинув старую тумбочку к маленькому окошку с решеткой, Анюта вскочила на нее и схватилась руками за металлические прутья и начала пытаться их разогнуть. Поняв бесполезность своих действий, она начала дергать решетку, в надежде вырвать ее.

– Я все равно выйду отсюда! И никто меня не удержит! Даже это маленькое вонючее окошко! Илюша! Илюша, я знаю, что ты жив! Они мне все зачем-то врут! Но я не верю им! Илюша, Илюша! Ты слышишь меня?!

Она продолжала бесполезные попытки вырвать решетку, кричала и тряслась, пока кто-то не стащил ее на пол за плечо. Почувствовав звонкую пощечину, Анюта спустилась по стене на пол и замолчала. Посмотрев на сидящую напротив нее, на корточках Вдову, она опять заплакала.

– Успокоилась?

– Угу, – Анюта утвердительно кивнула головой.

Ближе к вечеру, девчонки заварили чефир и, смакуя крепкий горячий напиток, болтали о чем-то своем, совершенно забыв про недавнюю истерику Анюты. Анюта же, сидела молча, делая вид, что принимает участие в общем разговоре, но на самом деле думала совсем о другом. Вдруг ее мысли перебил визгливый голос одной из сокамерниц:

– Кто-то в хате крысятничает, у меня деньги из кармана пропали. А у Лёльки сигареты кто-то утром спер! Вдова, помнишь, утром сегодня, Лелька жаловалась? А подумали, что потеряла. А я сейчас в карман руку сую, а там пусто. Надо бы разобраться, где среди нас, крыса пригретая.

– Ты за базар отвечаешь? – пристально посмотрела на нее Вдова.

– Я-то отвечаю. Вон, выверни мои карманы в телаге. Пусто там. А были деньги. И Лёлька бы не стала гнать, что курево похерила.

– Если так и есть, то крысу надо вычислить, если нет, то за базар ответишь.

– Надо, а то как-то странно ты за хатой следишь. Воровство у нас здесь, Вдовушка, воровство. И крысит кто-то из своих. А ты сидишь, ни сном не духом, только сопли чужие подтираешь.

– Чего?! – подскочила Анюта, услышав реплику, прилетевшую в ее адрес. – Ты ничего не попутала?

– А ну-ка ша! – поднимаясь, гаркнула Вдова. – Ты за базаром то следи. А то смотри, что бы твои сопли никому подтирать не прошлось. Ты чего здесь чешешь? Я сейчас тебе, за язык твой поганый, воткну пальцы в ноздри, не боись, не побрезгую. И вырву тебе хрящ, после чего, то, что останется от носа твоего, размажу по твоей поганой морде. Ты на кого, дрищь камерная, свой хвост подняла? Глаза выдавлю, гнида. И язык вырву. Что бы ты навек запомнила, на кого можно свой рот открывать, а на кого нет.

– Извини, Вдова. Я реально попутала. Просто понять хочется и разобраться, кто к нашим вещам ноги приделывает.

– Разберемся.

– Мне кажется, я знаю кто.

– Кажется, или знаешь?

– Я догадываюсь.

– Догадываются, знаешь где?

– Я не догадываюсь, я предполагаю.

– Ну и? – впилась в нее колючим взглядом Вдова.

– У меня есть предположение, что это Кот, – гордо закинув голову, сказала Утка (именно так называли, устроившую сейчас провокацию в камере заключенную).

– Э! Ты чё гонишь?! – подскочила, ошарашенная от услышанного, Анюта.

– Цыц! – громко сказала Вдова, показав рукой, что бы Анюта осталась стоять на своем месте. – Докажи.

– Да она курила сегодня втихушку, одна, как падла! А когда попросили оставить пару тяг, проигнорила! Потому что сиги паленые. Все знали, что такие только у Лельки были. А потом в пепелке бычок Лелькиных сигарет нашли. Откуда? Все же друг другу оставляют, никто не жмется! И эта овца раньше не жалась, а сегодня зажопилась! Про деньги ничего не скажу, не видела. Да только они следом за Лелькиным куревом упорхнули. Сможешь объяснить, как так? Пусть она всю ситуацию обоснует, а мы послушаем.

Вдова стояла, молча, стоя к Анюте спиной, которой она закрыла подругу от изначальных обвинений. Она смотрела в пол, а потом, так и не повернувшись, обратилась к Анюте:

– Кот, объяснись.

– Вдова, да ты что. Ты же меня знаешь. Мы же не один год бок обок сидим. Эта сука просто гонит на меня.

– Кот, мне не нужны оправдания. Мне нужны объяснения на предъяву.

– А чего мне объяснять… Ко мне сегодня с воли подружка приезжала. Весточку хреновую привезла. Я психанула… Ну и курила одна просто на нервяках. Не до дележки мне было, пойми. И уж тем более, не до чужих вещей. Не трогала я ничего. Обшмонайте вещи мои.

– Обшмонать придется.

Подойдя к Анютиным вещам, Вдова начала скидывать ее белье на пол. Не найдя там ничего из украденного, она выдвинула ящик небольшой тумбочки и замерла. Сделав шаг назад, смотрящая показала на лежавшую в ящике пачку сигарет и пристально посмотрела на Анюту:

– Кот, объяснись.

– Вдова, я отвечаю. Это не я… Я не знаю, откуда они здесь взялись… – Анюту затрясло, словно в лихорадке. Она прекрасно понимала, что ей за это будет и какой теперь станет ее жизнь здесь. И опять за то, чего она не делала! Ну, где же справедливость?! Анюта изо всех сил старалась держать себя в руках, так как в этих местах, свой страх категорически показывать нельзя. К трусам относятся еще хуже или как их почти везде (не только здесь) называют – ссыкунам. Но она и правда ничего не воровала. И именно здесь, среди этих людей, она обрела друзей и поддержку. Именно здесь, она забыла слово одиночество. Именно здесь, она избавилась от унижений и побоев. И вот сейчас, из-за чьего-то подлого поступка, она может все потерять. – Вдова, это подстава, – выдавила из себя Анюта и почувствовала, что ее губы затряслись.

– Да какая подстава!? – завизжала Утка. – Тебя, поскуду, с поличным поймали! Крысятина поганая!

– А ну-ка заткнись, – сквозь зубы процедила Вдова. – Реально, подставой попахивает. Все может быть. Только кому это нужно? – немного помолчав, она продолжила, – Значит так. Есть маза, что это кто-то из своих паскудит. Сейчас у всех шмотки обшмонаем и правда наружу вылезет.

– Это как-то не по понятиям, – продолжала своё возмущение Утка.

– А ты чего так засуетилась? – может это твоих рук дело?

– Нормально вообще! Меня обокрали, и меня же в этом и обвиняют!

Вдова приказала Кирюшке начать проверку всех кроватей. Все подходили к чьему-то месту, вставали вокруг и пристально смотрели. А Кирюшка переворачивала матрасы и выдвигала ящики в тумбочках. Дойдя до Уткиной койки, девушка скинула все лежащее на нем на пол и все уставились, на увиденное. Под обшивочной матрасной ниткой, были аккуратно просунуты денежные банкноты.

– Это что? – ткнула пальцем в купюры Вдова.

– Это мое, – чуть пятясь назад, осипшим голосом ответила Утка.

– Те, которые у тебя типа украли?

– Нет. Это другие. Я откладывала.

– Давно откладывала?

– Да. Мне нужно было кое на что накопить.

– То есть, когда мы на прошлой неделе, на поляну, всей хатой искали, ты в сторонке стояла и помалкивала? Ведь ты говорила, что у тебя нет ничего? Сжопилась?

– Нет. Просто мне эти бабки нужны были.

– Были? Сейчас не надо уже? – начала придвигаться к ней Вдова.

– И сейчас нужны! – со слезами на глазах, заголосила Утка. – Мне для дочери надо! Ясно?! И я не могла их тронуть.

– Допустим. А почему не сказала? Или когда у нас кому-то что-то надо, мы не помогаем? Уважаемые заключенные дамы! – повернулась она ко всем остальным, – Скажите мне, пожалуйста, у нас в хате, хоть кто-то в нужде прибывает? Хоть кому-то, мы в беде, хатой не скинулись? А ну-ка, Кулак, скажи мне, когда у тебя сестра на воле, время в больничке коротала, и бабки нужны были на операцию, откуда ты их взяла?

– Так всей зоной скинули… – замялась девушка. Благодарю. Все сделали. Операция прошла. У сеструхи все отлично дома она.

– А тебе, Лелька, когда бабки нужны были, помогли тебе?

– О чем речь! Конечно!

– А может это не мы? Может ты тоже деньжата под матрасом припрятала? – с хитрым прищуром и, склонив в бок голову, ехидно спросила старшая.

– Да ты что! Я таким паскудством никогда не занималась. Зачем ты так, ты же меня знаешь.

– Знаю. Я думала, что я всех здесь знаю. А оказывается, нет. Оказывается Утка у нас, личность индивидуальная. По своим законам и понятиям живет. Так, Утка?

– Нет. Я живу по общим понятиям. Просто перепугалась, что не получиться достать. Мало ли. А мне очень надо.

– Ты испугалась? Ты за что сидишь? Напомни-ка.

– Мужа убила. Из ревности. Аффект.

– Какой, на хрен, аффект? Ты ему сначала яйца топором отрубила, а потом зарубила насмерть. И ты мне хочешь сказать, что ты чего-то испугалась?

– Ну это разные вещи. То кобель, а то дочь. Тут нельзя сравнивать.

– А я сравню. Это ты кому-нибудь другому, о материнской любви, чесать будешь. Не мне. Я объясню. Дочь твоя, ребенок твой, по твоим словам, любимый, уже двенадцать лет, как в детдоме. Ты от нее по малолетке отказалась и сдала ее, когда ей, по моему, три года было. Так?

– Четыре, – опустила глаза зечка.

– Ну, четыре. Это не так важно. И все это время, жизнь ее тебя не волновала. Ты же ее даже не навещала. Просто болт забила и все. А теперь что, материнский инстинкт проснулся?

– Ну да, пока сидишь, осознаешь все ошибки. И мне стыдно перед своим ребенком. И я хоть как-то хочу искупить свою вину!!! – плача, закричала женщина. – И я понимаю, что деньгами ситуацию не исправишь. Но хоть как-то… Хоть что-то… – всхлипывала она.

– А мне кажется, – сложив руки на груди, сказала Вдова, – что у тебя не инстинкт материнский проснулся, а сущность твоя подлая, наконец, наружу вылезла. – взяв у Лельки сложенные деньги, старшая их пересчитала и приподняв бровь, произнесла:

– Это все, что ты накопила?

– Сколько получилось. Я недавно откладывать начала.

– А как давно ты откладываешь? – встряла в разговор Анюта.

– Ты-то чё лезешь? С тобой, что ли базар ведут?

– А ты не решай, кто лезет, а кто нет, – заступилась за Анюту смотрящая. – Пока, такие вопросы здесь решаю я. А на вопрос ответь. Как давно копишь?

– Месяца два где-то, – замялась Утка.

– Это за два месяца?

– Конечно. Я же не все откладываю. Что-то оставляю.

– Ну ладно. Пока этот вопрос, оставим под вопросом.

– Стоп. – Анюта медленно подняла голову и вдумчиво посмотрела на деньги.

– Вдова, у нас на прошлой неделе, шмон был. Всю хату вверх дном перевернули. Каждый угол и каждую пылинку просматривали. Не было ничего. У нас все чисто было. Вспомни, мы же сами стояли и смотрели, как здесь все выворачивали. Не было там никаких денег! Не было! Зуб даю!

– Т-а-а-ак. Это точно. Они не так уж и незаметно лежат. Как только матрас переворачиваешь, сразу в глаза бросаются.

– Я их недавно переложила. До этого они в другом месте лежали.

– В каком?

– В другом.

– А ты чего, своим сказать ссышь? – начала злиться Вдова.

– А как я скажу, если у нас тут крыса завелась, – Утка кивнула в сторону Анюты, – Сопрет еще.

– А, по-моему, крыса здесь одна. А ну, падла, признавайся, что это за деньги, иначе тебе п…ц.

Поняв, что отпираться и продолжать врать бесполезно, Утка, схватившись за голову, начала бессвязно бормотать:

– Это не Кот… Это я… Это не она. Я спрятала эти деньги. Я испугалась… Я испугалась, вдруг карманы проверят. Найдут и все. Поэтому и сунула их под матрас. Я не думала… Я просто не подумала, что всё шмонать будут. Я просто не подумала…

– Зачем ты это сделала? – строго спросила Вдова.

– Я не знаю… Она мне просто не нравилась. Она мне сразу не понравилась. Я думала, мы с тобой скорешимся. Все делала. А она пришла и все… Ты отстранилась от меня… Я хотела, что бы ты от нее отвернулась. И не знала, как сделать. А потом сигареты Лелькины… Вот я и придумала. На самом деле, они у Лельки из кармана выпали, а я подобрала. Подобрала и этой в тумбочку подкинула. И все… А потом уже отступать поздно было…

– Ах ты, сука! – крикнула ошарашенная от услышанного Анюта и, не обращая ни на кого внимания, набросилась на трясущуюся сокамерницу. Сбив ее с ног и повалив на пол, она села сверху и яростно стала бить ее кулаками по лицу. – Тварь! – кричала девушка, стараясь бить все сильнее и сильнее. Она не следила за ударами и не думала, куда бьет. Ей было все равно. Она была готова сейчас убить. Не в переносном смысле, а в прямом. Словно разъяренный, свирепый зверь, вырвался из нее наружу и пытался разорвать, попавшую в лапы жертву. Анюта не обратила внимания, что избитая женщина, уже не кричит и не сопротивляется. Она не видела залитое кровью лицо и испачканные руки. Она вообще ничего не видела. Перед глазами стоял, убитый ею Лукавый, Вадим и все отморозки, которые когда-то, били ее и насиловали. Не соображая, что она делает, Анюта схватилась за воротник кофты и начала яростно срывать с нее одежду. С криком, вытаращенными и налитыми кровью глазами, она оголяла тело неподвижно-лежащей зечки, ища, чем можно произвести насильственные действия. Все было, как в тумане. Где-то, словно эхо доносились крики девчонок, что бы она прекратила, что она ее или уже убила, или сейчас убьет. Потом чьи-то руки, схватили ее за шею, чьи-то за руки, кто-то держал волосы, и ее начали оттаскивать от несчастной Утки. Плохо понимая, что происходит, Анюта со всей силы, пыталась вырваться и прильнуть обратно к своей недобитой жертве, но сил оказалось недостаточно. После, она поняла, что лежит на койке, а несколько пар рук, вдавливают ее в матрас, пытаясь удержать. Поджав губы, она обвела всех взглядом, закрыла глаза и моментально провалилась в сон.

Очнулась она от того, что кто-то очень грубо тряс ее за плечо.

– Вставай, давай! Пока пинками тебя не скинула, – донесся до нее грубый неприятный голос. Открыв глаза, Анюта приподнялась и посмотрела на стоящую над ней надзирательницу.

– Че, сны такие сладкие? Ща подсолим. Вставай, давай! – размахнулась та и со всей силы, ударила Анюту по шее. Девушка медленно поднялась и начала прокручивать произошедшие накануне события. «Неужели убила»? – от этой мысли Анюта похолодела. Борясь с сильным ознобом и жуткой головной болью, она осмотрелась. Увидев сидевшую в синяках, кровоподтеках и ссадинах Утку, девушка облегченно выдохнула: «Жива». А это самое важное. Не хватало еще себе срок за убийство прибавить. За избиение вряд ли еще дадут, драки здесь постоянно.

– Давай-давай, шевелись быстрее, х. и вышагиваешь, как царица, – перебила ее мысли надзиратель и Анюта почувствовала толчок в спину.

Её не стали отводить к следователю, не давали ничего писать и даже не спрашивали на эту тему. А просто отвели в карцер, не забыв хорошенько отходить дубинками. Когда дверь за стражами порядка закрылась, она села на единственную койку и посмотрела в маленькое мутное окно с решеткой. Краска на стенах, здесь была настолько облуплена, что просто висела ошметками. Матраса на койке не было. О подушке и одеяле речи вообще быть не может. В углу стояла сломанная тумбочка, без ящиков и дверки. А унитаз находился почти рядом со спальным местом. Над ним была очень непрочно прикручена ржавая, видавшая годы раковина. На стенах потеки, плесень и непонятные насекомые. Очень тусклый свет и невыносимо-отвратительный запах. Вдруг, окошко в двери открылось и в него просунулось лицо надзирателя.

– Котова, объяснение напиши, за что со своей сокамерницей Уткиной подралась.

– А почему не сразу дали? Почему не в кабинете у следователя? Почему сначала в карцер, а потом подписывать даете? Может я тут не причем, а вы меня в одиночку запихнули.

– Слышь, я смотрю, ты умная очень. А давай-ка, мы переквалифицируем драку, в избиение. Со средней тяжестью, между прочим. И будет все по правилам: разбирательство, суд, статейку тебе припишем, а соответственно и срок прибавится. Или ты рассчитываешь оправдаться? Даже не мечтай. У меня свидетелей, о том, что это именно ты на Уткину налетела, целая хата. Так что отмазаться не получится.

– Да ладно, я пошутила. Давай подпишу.

– А я передумала, ухмыльнулся тот и начал закрывать окошко.

– Подожди, постой! Ну, извини. Я просто спросила, без задней мысли. Как говориться, для уточнения.

– Отсосешь? – сально улыбнулся этот противный тип.

Анюта встала, как вкопанная, не зная, что ответить. Она слышала о беспределе, которые устраивают сами менты, но как-то не задумывалась, что ее это как-то может коснуться. Оторопев от такого предложения, девушка молча смотрела на своего старожилу, не зная, что ответить.

– Че смотришь? Пошутил я, – гадко заржал он. – Ты пошутила, и я тоже пошутить решил. Хотя… – почесав затылок, задумчиво произнес мужчина, – Стоило бы тебя наказать. Но мне сейчас некогда и желания на тебя, если честно, нет. Так что пиши.

– А что писать?

– За что Уткину избила.

Анюта не стала больше спорить, а взяв ручку и листок, кратко написала о том, что у нее к ней личная неприязнь. И что произошла сора, причины, которой она не помнит. А следом началась драка. Отдав объяснительную, девушка протянула ее надзирателю, и пока он не закрыл окошко, спросила:

– Эй, а меня надолго сюда?

– «Эйкать», своим подружкам-сокамерницам будешь, поняла? – злобным голосом произнес тот. – На 15 суток, как и положено. – Окошко закрылось, и Анюта снова осталась одна в маленькой холодной камере.

Раньше она могла только мечтать об одиночестве. Чтобы никого не было рядом, что бы никто ее не трогал. Но тогда такой возможности у нее не было, а теперь появилась. Но только теперь она ей не нужна. Ей хотелось назад, в камеру, к девчонкам. «Интересно, что они сейчас делают? Наверно чифирят, болтают и как всегда смеются». Она бы тоже сейчас не отказалась от любимого тюремного напитка и веселой болтовни. Но она сейчас не там, она здесь. Одна. Как же скучно. С другой стороны, именно сейчас, можно наконец-то побыть в тишине и хорошенько подумать и проанализировать все, что с ней произошло. Разобраться во всем и понять, где и когда она совершила ошибку. Почему ее жизнь сложилась именно так. Кого надо винить в исковерканной судьбе, тех, кто окружал или себя? Анюта села на старую табуретку и принялась мысленно рассуждать, вспоминая каждую мелочь: «Итак, с чего же все началось? Конечно с Вадима. Точнее со знакомства с ним. Почему он подошел именно к ней? К лысой, неказистой, странно-одетой, всего боявшейся девочке? Здесь может быть два варианта. Первый: именно поэтому и подошел. Увидел испуганную страшилку, в душу влез, к себе расположил и в притон. Но не слишком ли это сложная схема? Да, он уже на следующий день, все о ней выяснил, кто она, откуда и самое важное, что живет одна и никого у нее нет. Тогда зачем так долго резину тянул? Дарил какие-то телефоны, приходил в гости, давал пустые обещания. Зачем? Проще было дать по голове, в машину закинуть и отвезти куда надо. Никто бы не искал. Значит, этот вариант отпадает. Но есть еще один: Он изначально ждал именно ее. И знал он о ней заранее. И это далеко не случайная встреча, а вполне спланированное знакомство. Он знал, что она из детдома, что у нее никого нет. А самое важное, он знал, когда и куда она переезжает и как она выглядит. Зачем и откуда у него такая информация? Кто и зачем обеспечил его полными сведениями? Сначала нужно понять «откуда», что бы потом ответить на вопрос «зачем». Откуда. У кого была полная информация о ней? Только у сотрудников детдома. Директор? Воспитатель? В принципе, кто угодно. Вадим им платит за информацию о том, кто, когда, куда переезжает, собирает данные, по таким вот девочкам и вербует их, получая за своих рабынь неплохие барыши. А эти твари, их продают. Сначала воспитывают годами, а потом продают. Сволочи!» – Анюта со всей силы ударила кулаком себе по ноге, но не почувствовав сильной боли, принялась размышлять дальше: «В таком случае, все получается. Вадим, получив нужные сведения, знакомиться, заманивает в хорошую квартиру, якобы для работы, а потом забирает себе в рабство. Квартира эта, скорее всего съемная. И каждый раз, своих жертв, он возит в разные хоромы, что бы произвести впечатление. Хотя… А кто же тогда тот мужчина, который там был? И предыдущая домохозяйка Галина, которая так охотно рассказывала обязанности? Кто эти люди? Да и тут, наверно, все просто. Мужик тот, из той же шайки. А Галина, обычная бабка, готовая рассказать все, что угодно, для небольшой прибавки к пенсии. Так что с этим, тоже все понятно. Идем дальше. Вот Вадим все разузнал, подкараулил, втерся в доверие, показал «будущую работу». Собственно, на этом должно было быть все. Она же безгранично ему доверяла, и он в любой момент мог ее отвезти, куда нужно и не тратить на нее свое время и деньги. Вопрос, чего он ждал? Может какой-то знак сверху? Кто-то должен был сказать ему, что пора и он ждал этого разрешения? Бред какой-то… Не такая она большая фигура, что кто-то решал, когда ее продавать начинать можно. Нет, что-то не то. Может он просто первый раз так делал? Отсюда и ляпы такие? Он же, с обычными трассовыми шлюшками работает, которые сами соглашались идти под его крышу. С ними ничего делать не надо, все добровольно. А тут ситуация намного интереснее – квартира. Вот, что ему было, на самом деле, нужно. Продажа квартира. Это очень неплохие деньги, по сравнению с сутенерским бизнесом. Конечно, ему очень выгодно заплатить сотруднику детдома, для получения жилплощади. А так как детдомовка уже становиться человеком, которого обманули, то она может и в суд подать. Хотя, ничего не добьется. Но зачем ему, лишний раз, появляться в суде и привлекать к себе внимание органов. Проще убить такого свидетеля. А еще лучше, использовать в своих целях, продолжая зарабатывать на его труде. Чего добру пропадать? Вот Вадим и тянул время. Ждал, пока будут полностью оформлены документы. А что бы она за это время не передумала, окутывал ее вниманием и многообещающими надеждами. А потом никуда не выпускал ее, что бы к ментам не побежала.

Все четырнадцать дней, Анюта проводила в изолированной камере, разбавляя душную одинокую комнату редкими прогулками. Прогулки тоже были одиночными. Никого, кроме надзора. Просто нахождение на свежем воздухе. И это были лучшие часы ее изоляции. Не смотря на то, что общение запрещено и в карцере, и на улице, разница все равно была существенной. На улице, все-таки было, что-то живое. Может быть ветер, может торчащие макушки деревьев, колыхающиеся за высоким забором с колючей проволокой. А может и сам воздух, приятно окутывающий лицо и тело приятной волной свежего аромата. А в карцере, что? Койка, окошка и заплесневелые стены? Крысы, тараканы и невозможно-отвратительный спертый воздух. А самое страшное – ни души. Одиночество. И зловещая тишина. Головные боли не давали покоя, сон исчез, началось нервное напряжение. Иногда Анюта подходила к стене и терла об нее со всей силы кулак. Терла до тех пор, пока на костяшках не образовывались ссадины, от содранной кожи. В такие моменты, моральная тяжесть, сменилась на физическую боль. И Анюта ощущала, что она живая. Беспорядок в голове утихал, переключая мозг на больные руки. На девятый день, Анюте начало казаться, что она сходит с ума. Ей начали казаться какие-то шорохи, голоса. Она начала видеть странные тени, гуляющие по ободранным стенам.

Однажды ночью, как и в предшествующие ночи, Анюта лежала, на жесткой койке и не могла уснуть. Ворочаясь с боку на бок, по металлическим пружинам, изрядно «побившим» ей бока, а она опять услышала странный шорох. Замерев, она напряглась и начала вслушиваться. Шорох не прекращался.

– Крысы, – успокаивала себя девушка. Это всего лишь крысы.

Повернув голову, Анюта увидела пробежавшую по стене тень и вздрогнула. Затем еще одна тень. И еще одна.

– Нет, это не крысы. Это не они. Они не бывают такими большими. Съежившись от страха, Анюта вцепилась в края койки руками и зашептала, глядя на движущиеся теневые фигуры:

– Кто здесь? – прошептала она. – Кто здесь? А-а-а. Я поняла… Лукавый, это ты? Ты пришел за мной? Ты хочешь забрать меня, за то что я тебя убила? Зря. Я с тобой не пойду. Ты и так достаточно мне испортил жизнь, больше тебе этого не удастся. – Поднявшись, Анюта начала ходить по камере, пытаясь угнаться за несуществующей тенью. Голос ее становился все громче и громче, иногда сменяясь на истерический смех:

– Ну что ты прячешься? Что страшно подойти ко мне? Конечно, страшно. А знаешь почему? Потому что я тебя больше не боюсь! Слышишь?! Не боюсь! Давай, выходи! И я еще раз размозжу пепельницу о твою поганую голову!!! Ну, где ты? Что ты бегаешь и прячешься? Я все равно тебя достану! Ты не уйдешь от меня! – Анюта разразилась диким сумасшедшим смехом.

– Эй, ты чё, там охренела, что ли совсем? – услышала она позади себя, знакомый голос.