Болезнь прогрессирует. Легкие не выдерживают, ноге угрожает гангрена. Возможно, говорят врачи, найдется в Рио-де-Жанейро средство спасти его. Его перевозят в Сантос, и оттуда он едет в Рио. Од­нако, подруга, если его коллеги и врачи еще питают надежды, у него их нет. Он носит смерть в своем сердце. Любовь стоит жизни, моя негритянка.



А́ах — восклицание, выражающее восторг, удивление, возмущение — в зависимости от ситуации.

О вы, которых я любил когда-то! Мадонны, ангелы и Магдалины! Предстаньте предо мной на миг единый! Ужель навек ушли вы без возврата?

Ава́неу ва́тта — с ума сошел, сбрендил, ненормальный.

Вокруг его постели в доме преданного ему Луиса Корнелио дос Сантос собрались друзья поэта: Мело Мораис, Феррейра де Менезес, Жоаким Серра. Уве­ренному скальпелю Матеуса де Андраде предстоит рассечь ногу Кастро Алвеса и извлечь осколки кости, чтобы спасти поэта от гангрены *. Поэт бледен, из-за плохого состояния ему нельзя дать хлороформ. В углу, как скульптурная группа, замерли Мария Кандида, Дендем, которую также зовут Кандидой, и Эулалия Филгейрас, невестка Корнелио дос Сантос. Все его сиделки с трепетом ожидают операции. Первой из комнаты выходит Дендем, Кандида Кам-пос — в глазах невинной девушки огонь любви. Прежде чем уйти, она смотрит на поэта; сердце ее принадлежит ему с того самого момента, как она его впервые увидела... Он так красив, бледный, со

А́воли — рыба-зеркало.

181

сжатыми губами. Но она не в силах видеть, как скальпель разрезает это прекрасное тело. И она вы­ходит, на ее глаза, обычно пол*ные лукавства, навер­нулись слезы.

Адада́ — ой-ой-ой.

Выходит и Мария Кандида Гарсез. На ее спокой­ном лице тоже слезы. Поэт будет страдать, а его ли­цо так благородно, так красиво, она отдала бы ему свое сердце, попроси он только.

В другой комнате скрещиваются взоры Дендем и Марии Кандиды. Каждая из них чувствует любовь другой. И они плачут, обнявшись; слезы на спокой­ном лице Марии, слезы и на тревожном лице Дендем.

А́даккаву́м — скромный.

Эулалия Филгейрас не выходит. Она тоже, подру­га, полюбила его, как только увидела. Он прибыл таким больным, со впалыми щеками, с пораженными легкими, хромой и грустный! Он был так красив в своем несчастье!.. Сделав над собой отчаянное уси­лие, Эулалия садится у изголовья Кастро Алвеса, берет руку поэта, сжимает ее в своих руках. И он улыбается, когда скальпель рассекает его тело.

Адива́си — этнические меньшинства, племенные сообщества, аборигенные жители Индии, не включенные в кастовую структуру.

Из разреза моги выпадают свинцовые дробинки. Он видит кусочки раздробленных костей, нога безна­дежно потеряна. И теперь это уже не просто извле­чение осколков — это ампутация ноги.

Аду́ппу — традиционный очаг; иногда — небольшая чугунная печка, куда закладывают угли и разжигают кокосовой скорлупой.

Его глаза смотрят в глаза Эулалии, на лице та же улыбка *, он мужественно переносит боль. Нога отрезана, его тело, которым он так гордился, уже не будет таким совершенным, теперь он калека. Полон печали его взгляд, устремленный на Эулалию. Из ее глаз катятся слезы на бледное лицо Кастро Алвеса. Потом он засыпает, подруга, и в полумраке комнаты еле слышны тихие рыдания Эулалии. А поэт спит, подобно больному ребенку...

Дендем — олицетворенная радость. Полусидя в постели, Кастро Алвес удерживает ее за руку. Она то смеется, то принимает серьезный вид, ее глаза излучают любовь. Любовь невинной девушки, которая знает, что эта любовь — ее судьба. Стоит июнь, кра­сив Рио-де-Жанейро радостной ясной зимой. Поэт

Айо́! — «Боже правый», «О господи!» и т. п. Восклицание может выражать множество эмоций, от удивления до негодования.

*

182

А́йя — няня.

привлекает девушку к себе, говорит ей о любви,\' она отвечает, напоминая ему про Эужению.

А́ле — доволен, удовлетворен.

Он грустно улыбается, просит у нее бумаги и чер­нил. Он пишет для нее — это его первые стихи после операции. Теперь он поправляется * и глубоко чувст­вует радость утра с мягким солнцем, оживленную ра-дорть Дендем, Кандиды Кампос. Он просит ее сесть рядом, хочет прочесть ей те, что написал. Дендем соглашается с условием, что он будет вести себя хо­рошо. Кастро Алвес обещает, она садится рядом. И он читает, и его еще слабый голос становится звон­че с каждой строфой:

Альмира́х — традиционный индийский шкаф без ножек.

К твоей я обращаюсь благостыне: Мольбу мою услышь, ответь на зав! О, стань ключом живым в моей пустыне, Ее пескам — покровом из цветов!

Амма́й — свекровь, «вторая мать».

Я знал: меня из необъятной шири Швырнет на берег смерти океан. Иду к тебе, как шел к своей Эльвире В последний час несчастный Дон-Жуан.

Амма́чи — мать, мама.

Мне волосы пригладь рукою нежной, — Их долго ветер рвал и дождь мочил. Дай отдохнуть, забыться безмятежно, Дай на груди твоей набраться сил...

А́на — слон.

Почему она подчиняется этому голосу, подруга, почему кладет поэту руку на лоб, почему позволяет ему склонить к своей груди голову? Откуда ей это знать? От него, от его черных глаз, от его ласкового голоса исходит обаяние, которое ее увлекает. Зачем он спрашивает: «Когда огнем твой взор наполнен, не видишь разве, как оживает радостно душа моя?» Зачем он прижимается головой к ее груди? И почему она касается губами его волос? Потому что, подруга, он говорит ей:

Ания́н — младший брат.

Ты своей улыбкой ясной, Звонким смехом, блеском глаз От хандры, как врач прекрасный, Всех излечиваешь нас!

И оттого, что он говорит ей это, она, которая уже

Анча́л — почтовая служба княжества Траванкор, в которой письма доставляли пешие гонцы, забирая их из специальных почтовых ящиков.

163

А́ппа — отец.

давйо любит его, сейчас в волнении склоняется над ним. Замирает голос в последних стихах:

Аппа́м — тонкий блинчик из рисовой муки.

Снегом белым, серебристым Бог покрыл вершины гор, Для поэта девы чистой Сотворил он ясный взор.

Аппуппа́н — пожилой мужчина, старик.

Они шли по лесу. Солнце умирало в сумерках. Она сопровождала поэта, который теперь уже ходил на протезе, пользуясь костылями. Она шла рядом, поддерживая его. Мария Кандида Гарсез с надмен­ным видом и кротким взглядом идет, слушая «стихи, которые он сочинил в этот день. Она полюбила его с первого взгляда, как все влюблялись в него. Но она его любит, как несбыточную мечту, она знает, что сердце его принадлежит другой, той, которая ушла, она знает, что он идет к смерти, его легкие пораже­ны, сердце полно горечи. И если он сочиняет стихи для Кандиды Кампос, то лишь для того, чтобы от­влечься от тяжких мыслей. Так же будет и с нею, вот почему она до сих пор избегала его. Они идут в сгущающихся сумерках, медленно шагают в прохла­де леса. Она чувствует на руке тяжесть его тела. Из леса исходит опьяняющий запах земли. Скамья впереди — приглашение к отдыху. Они сидят рядом, поэт слегка опирается на нее, он читает ей свои стихи:

А́ра — кладовая в доме.

Цветок любви, моя Мария!

Со мной гуляешь ты в саду.

Аранджа́нам — тонкий поясок или шнур, который носят на талии маленькие мальчики на юге Индии, независимо от религиозных воззрений. Считается, что это защищает от злых духов.

Бегут мгновенья золотые,

Я — в сладкой грезе, я — в бреду.

Арра́к — крепкий напиток кустарного изготовления, самогон.

Цветок люб^и, моя Мария!

Ачая́н — уважительное обращение к пожилым мужчинам из христианской общины Кералы.

О ангел, в деве воплощенный! С небес сошедшая звезда! Твоей красой заполоненный, Твоим я буду навсегда! О ангел, в деве воплощенный/

Ачи́не — уважительная форма обращения к старшему.

Романтический взор Марии Кандиды теряется в сумерках. Стихи заставляют ее забыть о том, что она решила проявить сдержанность. Умирает вечер, Кастро Алвес тоже скоро умрет, грустны его глаза,

Ачча́н — священник, «отец», «батюшка».

*

Аша́ри — ремесленник.

*

Аши́н — больной, сумасшедший.

184



быть может, она сумеет его утешить. Что с того, что это будет лишь на мгновение? Что с того, что это безнадежная любовь? Беспредельная радость охва­тывает ее при мысли, что она может вызвать у него нежную улыбку, заставить его забыться хоть на мгно­вение. В наступающем вечере его голос звучит горя­чей просьбой, мольбой:

Бабу́ — обращение к мелкому чиновнику в Южной Азии.

Открой же мне свои объятья — Блаженства райского залог. Все муки сердца без изъятья Забыть тогда, наверно б, смог! Открой же мне свои объятья1

Би́иди — тонкие сигареты, изготовленные вручную, из табака с примесью трав.

Его губы касаются ее щеки, ее губ. Мария Кан­дида Гарсез смотрит Кастро Алвесу в глаза и видит в них радость...

*   *   *

Бирья́ни — блюдо из риса и специй с добавлением мяса, рыбы, яиц или овощей.

Эулалия Филгейрас подходит к окну. Из сада до­носится запах жасмина. Поэт отдыхает в гостиной, в кресле. Костыли рядом, щеки у него еще впалые, но кашель перестает его мучить, врачи питают на­дежду. Он уже начал лучше ходить, даже порой смеется, разговаривает и сочиняет поэмы. Но Эула­лия хорошо знает, подруга, что сильнее, чем от ту­беркулеза и ампутированной ноги, он страдает от дру­гого недуга. Он страдает от отчаяния из-за утрачен­ной любви, от тоски по Эужении. Врачи обещают, что вылечат его. Так почему бы ей не стать сиделкой его сердца?

Бра́ми — цветковое растение, экстракт которого снимает мышечный спазм и оказывает общее успокаивающее действие.

Она садится рядом и улыбается. Она красива, чи­стое, хорошее дитя, глаза у нее робкие, руки, кото­рые держат руки Кастро Алвеса, робки еще более. Она улыбается, и в этой улыбке к нему обращена вся ее душа.

Он понял это еще раньше, с того страшного дня операции. Она его полюбила, хотела принадлежать ему, стать его женой и подругой жизни, принести ему здоровье и радость, возможно, детей, приятную и спо­койную жизнь. Ей хотелось оживить его увядшее сердце.



Она прекрасна, но сердце Кастро Алвеса умерло

185

Ва́ала — рыба-ремень, «сельдяной король».

для любви... К тому же он, подруга, честен, и бла­годарность для него один из способов быть честным. Эулалия — невестка Луиса Корнелио, самого вер­ного из друзей поэта. Вот почему в тот вечер, когда она предлагает ему свои губы, он отказывается от них. И когда она убегает, чтобы выплакаться, он с трудом поднимается, берет свои костыли и идет за нею. Эта любовь его трогает, и именно чтобы по­благодарить ее за такую любовь, он отталкивает Эулалию. Но он не хочет, чтобы она обманывалась. Приди она раньше, раньше другой, возможно, все бы­ло бы иначе — прекраснее стала бы жизнь, далеко отодвинулась бы смерть. И он читает ей свои стихи:

Зачем, о ангел, ты, покинув рай,

Ва́да — острая закуска, похожая на пончики.

Нашла меня в моей ночи беззвездной?

Ва́жи — посторонись.

Уже достигнут мною бездны край.

Увы! Пришла ты поздно, слишком поздно! *

Ваидья́н — лекарь, знахарь.

Слишком поздно, Эулалия, и к тому же от тебя он не хотел только плотской любви, как от Марии Кандиды. Он хотел твою душу и сердце и тебе хотел дать любовь, которой сейчас у него уже не было в сердце. И даже твоя возвышенная и святая любовь не может затмить воспоминание о той, что ушла:

Душа горит, и лишь могилы хлад Во мне остудит этот пламень грозный. Вернись же в рай, когда сойду я в ад! Прости, сеньора... Поздно! Слишком поздно!

Вакка́ти — рабочий нож с длинным тяжелым лезвием.

Кастро Алвес замолкает. Подходит к ней, берет в руки ее прекрасную головку, целует в лоб. И тогда она, рыдая, хватает его руки и целует их с грустной, непримирившейся благодарностью. И они остаются стоять рядом у окна, смотря на тысячезвездную ночь. Эулалия плачет и сквозь туман, застилающий ей гла­за, видит, как ей кажется, слезы и в глазах Кастро Алвеса. Только из-за Эулалии, из благодарности за любовь, которую она ему подарила, он плакал, по­друга. И эти слезы оказались горячее всех поцелуев. Беспредельный мир опускается на сердце Эулалии.

Вала́ре — большой.

Любовь твою навеки, отвергая. Душой твоим останусь навсегда.

Он вышел, закутавшись с ног до головы в черный плащ, как человек, собирающийся совершить пре­ступление. Коляска ожидала его у входа, и сейчас, когда костыли были у него под плащом, никто не мог сказать, что он калека.

Ва́ллум — челнок, обшитый досками.

Его бледное лицо резко выделяется на фоне чер­ных волос и черного плаща, скрывающего его от ми­ра. Эулалия наблюдает из окна за отъездом Кастро Алвеса. Он не сказал никому, куда направляется. Но любящее сердце Эулалии угадало грустную прав­ду: он едет в театр «Феникс Драматика» на премье­ру труппы комика Васкеса, где примадонной Эужения Инфанта да Камара. Уже несколько дней Эулалия следит за развитием этой драмы в душе поэта. Она началась в тот день, когда пришли друзья с замкну­тыми лицами, чтобы объявить о предстоящем начале представлений труппы. И она увидела вспышку ра­дости, сверкнувшую в его глазах и составлявшую

187

Ва́наккам — здравствуйте.



Ва́нде Ма́тарам — Слава тебе, Родина.

контраст с гневом, который она прочла на лицах и Мело Мораиса и Луиса Корнелио. Они возненавиде­ли Эужению за то зло, которое та причинила Кастро Алвесу. Но он не мог ее ненавидеть. И на мраморной бледности его больного лица это известие вызвало лихорадочный румянец. С той минуты лихорадка не покидала его до этого вечера, когда он, завернувшись в черный плащ, уехал в коляске в театр, чтобы уви­деть ее хотя бы издали, укрывшись в ложе. Эулалия чувствовала, как он страдал все эти дни, стремясь в театр, чтобы снова взглянуть в любимое лицо, ус­лышать этот голос, похожий на птичье щебетание, чтобы снова ощутить ее присутствие. Но Эулалия видела и охватившее поэта унижение, ведь он рвется к женщине, которая изменила своей любви и-убила в нем радость жизни. Это были дни лихорадки, тоски и страдания. С далекой сцены звала она его каждый вечер голосом песенок, шумом аплодисментов. Она, которую он так любил, узнала, что он чуть не при смерти, но ни разу не пришла навестить его, не на­несла ему даже дружеского визита.

Ва́сту — традиционная индуистская система обустройства пространства, строительства и архитектурного планирования. Подразумевает создание построек в соответствии с гармонией Вселенной.

Однако любовь, моя негритянка, когда она на самом деле велика, не требует взаимности. Обо всем этом думал Кастро Алвес, и за ним следила неж­ным взором Эулалия, которая страдала вместе с ним от его тоски.

Вела́кку — ритуальный светильник, как правило, многоярусный.

И вот в этот вечер он, наконец, решился. Он по­едет, спрячется в ложе, услышит, как любимая поет, увидит лицо ее, будет жить часы, пока длится пред­ставление. Потом он вернется к своей грусти и к свое­му одиночеству, возможно, еще более грустный, еще более одинокий, но эти мгновения счастья, которые он испытает сегодня вечером, окупят дни и ночи его тоски. Когда он, наконец, решился, его охватила ра­дость. Поэт помнил, что он калека, не забывал, что он ковыляет на одной ноге, опираясь на костыли. Но она ведь не увидит его. Да и от других широкий черный плащ надежно его скроет, кроме лица, кото­рому бледность лишь придает красоты. Его увидят только на короткие мгновения в антрактах.

Веттука́ти — большой нож с широким прямым лезвием, похожий на мачете, используется для срезания кокосов.

Эулалия не обманывается: он охвачен безумной

183

радостью. Он увидит любимую! Коляска несется в темноте, она везет его к Эужении.

Вибу́ти или нама́м — священный знак, который последователи индуизма наносят на лоб и другие части тела. Отличаются у последователей разных направлений, в зависимости от принадлежности к той или иной традиции.

Он приезжает первым, чтобы никто не видел его поднимающимся в ложу на костылях. И когда публи­ка заполняет зал, он уже сидит на своем месте. И никто не думает о нем как- о больном человеке, как о красавце с ампутированной ногой. Думают о поэте, об авторе жгучих стихов, о гении, поднимав­шем народные массы на восстание. Уже почти два года, как он не появлялся ни в театре, ни на балко­нах зданий, чтобы воспламенять своим словом воз­бужденные массы. Но о нем не забыли, его стихи чи­таются повсюду, они и сегодня знамя — знамя осво­бождения от рабства и борьбы за республику. Все помнят его: он великий Кастро Алвес, поэт негров, певец свободы, кондор Бразилии. И сейчас на него указывают, ему улыбаются, девушки и дамы погля­дывают на него со страхом и надеждою, они находят его прекрасным и соблазнительным. И Кастро Алвес в этот страшный, трагически горестный и трагически счастливый час своей жизни чувствует все понимание, всю ласку, всю любовь, которую испытывает к нему его народ. И он улыбается, взволнованный, и глаза его блестят снова. Этот народ там внизу — тот на­род, который всегда внимательно слушал его голос и с радостью поддерживал его благородные дела. После почти двухлетней разлуки, в этот октябрьский вечер 1869 года он встретился снова с самым дорогим в своей жизни: с народом и с Эуженией Камарой. Он чувствовал, что не сможет умереть, не завершив свою освободительную миссию и не увидев свою лю­бимую. «Умереть после того, как жизнь завершена». Если бы он мог, подруга, воспев горе рабства и праздник свободы, если бы он мог



...во сне, под гробовой покоясь сенью, Свободное услышать поколенье: И песни радости и танцев шум.

И в ложе театра он понимает: он будет продол­жать писать свои стихи, стихи, полные огня. Народ, который никогда  ему не изменял, который сейчас

Гандха́рвы — класс полубогов в индуизме.

189

Голма́ал — суматоха, неразбериха.

улыбается ему с симпатией и любовью, этого заслу­живает.

Го́ша — женщины, соблюдающие исламские правила, согласно которым женщину не должны видеть никакие мужчины, кроме ближайших родственников.

Но вот поднимается занавес, и Эужения поет, Эужения танцует... Все преображается в мире, но она такая же, как в тот далекий вечер в Ресифе, в 1863 го­ду, когда он увидел ее впервые. Это сон, сердце его бьется, он задыхается, глаза устремлены на нее, поэт словно в гипнозе. Она увидела поэта, она уже знает, что он здесь, и это для него она поет грустную песню тоски по родине, песню о своей печальной женской судьбе:

Гумбало́да Гови́нда — в Ченнае (Мадрас) так называют ситуации общественного возмущения чьими-либо действиями, нечто вроде погрома, но с воспитательными, а не карательными, целями.

Стала я рабой твоею, Давят путы все сильней. Что же медлишь? Мне на шее Затяни петлю скорей!



Его глаза теперь веселы, живы и счастливы отто­го, что видят ее, но они и печальны и скорбны от тя­желых воспоминаний. И со сцены Эужения, взор которой тоже прикован к нему, к его бледному лицу, выделяющемуся на фоне, угадывает слезы в глазах Кастро Алвеса. И она поет для него, и голос ее на­поминает ему пение птиц в далеком домике на доро­ге в Жабоатан, в Ресифе:

Да — братишка.

Что страшнее, я не знаю: Смертью ль быстрой умереть Иль, весь век изнемогая, Муки долгие терпеть? *

Де́ива ме! — Господь Всемогущий!

Ее мучает гордость — лучше умереть, чем запла­кать, но она признается себе, что очарована им и сно­ва прикована цепью его любви. Перед нею падает занавес, и видение исчезает. И народ, аплодируя ей и комику Васкесу, снова взволнованно взирает на своего поэта, певца его надежды. На него смотрят не только из партера, окутывая его дуновением симпа­тии. Смотрят и с галерки, заполненной студентами и самыми бедными людьми, отовсюду доносится шум голосов, произносящих его имя: Кастро Алвес. Тут те, кого он любил больше всего: самые бедные, наи­более нуждающиеся- в свободе, те, для кого он на­писал свои самые замечательные поэмы.  А там, за

190

Джаа́п — затрещина, пощечина.

сценой, видимо, плачет в своей уборной женщина, которую он больше всех любил, для которой написал самые нежные стихи своей лирики. Улыбка освети­ла лицо Кастро Алвеса, он позабыл о своей больной груди, об искалеченном теле. Он снова встретил, тех, кого любил, подруга.

Кто-то входит в ложу. Кастро Алвес оборачивает­ся, Эужения бросается к его ногам и обнимает его колени. Он поднимает ее. Забыв о толпе, которая мо­жет увидеть их из зала, они падают друг другу в объятья, и она прижимает его к груди. И они смот­рят друг другу в глаза, она улыбается сквозь слезы.

Джале́би — сладкое блюдо из обжаренных тонких нитей теста, политых сахарным сиропом.

— Дорогой! Дорогой! Ты пойдешь со мной?

Джа́тка — легкий двухколесный экипаж.

*   *

Дже́нми — землевладельцы-брамины.

Джи́ра — чай из семян кумина.

В ее комнате он вначале держится, как чужой. Лишь его портрет, тот портрет в двадцать лет, в ци­линдре набекрень, напоминает здесь прежнюю лю­бовь. Никакого другого. следа от него, от его вкусов не сохранилось ни в убранстве комнаты, ни в рас­цветке занавесей, ни в книгах, которые она читает. Он садится в кресло, поставив сбоку костыли, дер­жится молчаливо и отчужденно. Войдя в эту комна­ту, оставшись один, — она пошла взглянуть на спя­щую в комнате рядом дочку, — он понял, что между ними ничего уже быть не может и что это пламя, которое снова было разгорелось, обязано лишь вол­нующему моменту встречи в театре. Продолжать совместную жизнь нельзя — снова начались бы те же мелкие ссоры, что и в Сан-Пауло. Она изменила ему, все больше отдаляется от него. Он должен уйти, унеся с собой воспоминание о радостных мгновениях в театре. Они как бальзам для язвы в его сердце.

Джу́ба — в Керале мужская одежда для особых случаев, длинная свободная рубаха с длинными рукавами.

Дханвантха́рам кужа́мбу — оздоровительное массажное масло, используемое в керальской аюрведической практике.

Дхо́би — индийская каста, которая специализируется на стирке одежды.

Эужения приходит из комнатки рядом, где спит дочка. Она уже переоделась, теперь она в пеньюаре. Она подходит; Кастро Алвес обнимает ее... И остает­ся. Они знают, что это их последняя встреча после двух тоскливых лет разлуки. Тоской будут заполне­ны и годы, которые им предстоит прожить после этой встречи, — всего лишь два года ему и десять ей.

Утром Эужения  просит его остаться,  вернуться

Дхо́ти — традиционный вид мужской одежды в Индии; полоса ткани, которую обертывают вокруг бедер и ног, напоминает шаровары.

*



191

Ежа́ва — ремесленники.

к ней, простить ее. Обещает, что больше не заставит его страдать, будет хорошей и верной подругой. Она искренна, когда говорит это, но он знает, что она ни­когда не сможет выполнить свои обещания, что они никогда больше не обретут покоя и радости.



Нужно уходить и не видеть ее больше. Надо уме­реть, подруга!

Замори́н — титул правителя в Южной Индии.

И он отвечает ей стихами, нежно и горестно про­щаясь с любимой:



Прощай! Уже мне в путь пускаться надо, И кораблю сигнал к отплытью дан Сейчас из миллионов волн преграду Поставит между нами океан.

И́дли — небольшие круглые паровые лепешки, в Керале чаще всего из рисовой муки.

Илла́м — старший сын.

И́тэ-а́тэ — то и это, то-сё.



Кава́ни — тип сари, надеваемый по особым случаям, чаще всего на свадьбу.

Каджа́л — сурьма для глаз, натуральное косметическое средство из порошка каменного угля и растений.

Калигха́т — наивная народная живопись в Индии.

Ка́лла каппа́л — простые самодельные лодки, которые сколачивали прямо на берегах рек.

Калл-у́х — пальмовое вино, то́дди.

Канджи́ — жидкая каша из риса с водой, в которой он варился.

Кания́н — профессиональный астролог в Керале, иногда были учителями в начальных школах.

Ка́ппа — сорт маниоки, съедобные клубни тропического растения.

Дело в том, негритянка, что в эту самую ночь, убедившись в невозможности начать снова совмест­ную жизнь с Эуженией, он решил как можно скорее уехать в Баию, подальше от нее, от искушения, по­дальше от соблазна испытать горе в ее объятиях. Он рассказывает ей, как и почему пошел в этот вечер в театр:

Кариме́ен — цейлонский этроплюс, небольшая рыба, покрытая черной чешуей, своеобразный «рыбный символ» Кералы.

Касе́ра — кресло.

Из-под сводов подземелья. Сбросив тяжкий гру:г оков, Я пошел на шум веселья, На оркестра громкий зов.

Ке́хто — малыш.

Захотел с толпой смешаться, В освещенный зал вступить; Улыбаться и смеяться, С арошедшем позабыть.

Ки́нди — традиционный, обычно медный, сосуд для омовения рук или ног, в форме кувшина с очень длинным носиком.

О, послушай и пойми ты, Что я за год пережил, Нелюбимый, позабытый, Без надежды и без сил.

Ко́кум — малабарский тамаринд.

Дней печальных, монотонных Я утратил скоро счет. А ночей моих бессонных Кто страдание поймет?

Корма́ — дословно: тушеное, способ приготовления мясных и овощных блюд.

Нет, напрасно говорю я, Не поймешь ты все равно, Муку выдержать какую Здесь мне было суждено.

192

Кочча́мма — тетушка. Как правило, младшая сестра матери, второй после матери человек. В общем случае — уважительное обращение к старшей женщине.

Она плачет, просит прощения. Она хорошо знает, как сильно заставила его страдать. Но теперь она обрела его снова, он снова принадлежит ей, она умо­ляет его остаться. Разве он не видел, как она обрадо­валась, узнав, что он находится в ложе? И Кастро Алвес вспоминает момент, когда увидел ее-на сцене:

Куну́кку — традиционное украшение христианок Кералы. Золотые серьги в виде кольца, которые носят, продевая через верхнюю часть ушной раковины.

Все та же! Вся прежней, такой же осталась,

Курангу́ — мартышка.

Какою когда-то ее я любил!

Курба́на — Евхаристия в восточно-сирийском литургическом обряде.

Вот этой улыбкой она улыбалась,

Ку́рта — свободная рубаха, доходящая до колен; может быть и мужской, и женской.

Не этот ли взгляд мне блаженство сулил?

Ку́тти — ребенок, малыш.

Но он, подруга, не откликается на ее просьбу. Зачем оставаться, если волнение момента пройдет и она вернется к той же прежней жизни, унижая его большую любовь?



Конец! Зияньем бездны С тобой навек разделены. Землей и морем, высью звездной Расстаться мы обречены.

Ладду́ — десерт из нутовой муки и топленого масла, со специями и кокосовой стружкой.

Тебе горит заря востока, А для меня настал закат; Я осужден решеньем рока, А пред тобой — цветущий сад.

Ла́сси — напиток на основе йогурта с добавлением воды и льда.

Еще полна ты жизни, силы, А у меня их больше нет. Мой путь ведет на дно могилы, Тебя же ждут тепло и свет.

Лу́нги — свободная набедренная повязка из цельного куска ткани, который не пропускают между ног, в южной Индии носят и женщины, и мужчины.

А когда она говорит, что он ошибается, что он жесток и мстителен, что она всегда любила его и бу­дет любить вечно, что она снова охвачена страстью, Кастро Алвес, внешне спокойный и бесстрастный, не теряя присутствия духа, хотя чувствует жар ее тела и страдание ее сердца, отвечает:



Не 1ешь себя надеждой тщетной: Нам к прошлому возврата нет.

Меня увидя, ты хотела Поверить, что жива любовь. О друг мой бедный! Все напрасно, И счастье не вернется вновь!

Ма — сестренка.

13   Жоржи Амаду

Ма́али — каста профессиональных садовников и флористов.

193

За твой порыв я благодарен, Но он минует без следа. Все кончено теперь меж нами. Прощай, прощай, и навсегда!

Ма́кку — дурак, болван.

И тогда, подруга, она, видя, что он собирается уйти, снова страстно обнимает его. Но он не остает­ся. И прежде чем он уходит, спрятав костыли под черным плащом, она тоже посылает ему свое послед­нее прости:

«Малая́ла Манора́ма» — одна из старейших газет на языке малаялам.

Прощай! Но если все ж судьбою Еще нам встреча суждена, Я стану любящей сестрою, Тебе отдам себя сполна!*

Маппила́ — мусульманская община в Керале, обладающая самобытной культурой.

Его силуэт исчезает в темноте коридора. Он ухо­дит к смерти, она это чувствует. Уходит, чтобы боль­ше никогда не вернуться...

Ма́тхи — сардина.



Ме́ен — рыба.

О странник на дороге пыльной! К сертану ты направил путь...

Ме́ен вевича́тху — карри из рыбы.

Корабль идет по морю, подруга, волны разбивают­ся в пену при столкновении с корпусом судна. Руки, машущие на прощание, сливаются на расстоянии: ка­кая из них рука Эулалии, какая — Луиса Корнелио дос Сантос, какая — Мело Мораиса, какие — других друзей, не разобрать. В стороне от остальных одна рука машет в безнадежном прощании, п на эту-то руку он и смотрит, ей и машет в ответ Кастро Алвес. Ибо это Эужения стоит на краю пристани, отдельно от всех. Когда он ее увидел, судно уже отходило. Она замахала ему платком, слезы покатились у нее по лицу.

Ми́нну или тха́ли — подвеска, которую жених дарит невесте. У Христиан Святого Фомы в Керале на ней обычно крест из 21 бусины.

Волны обдают пеной борт, машущие руки исчеза* ют вдали. Судно набирает скорость. Поэт погружен в раздумье. На море спускаются сумерки, по юту про­хаживается Инее. Она останавливается, увидев этогэ высокого молодого человека с удивительно красивым лицом, который все еще машет рукой,   отвечая на

Мол — маленькая девочка.

13*

Моморди́ка — тропическая горькая дыня.

195

Мон — маленький мальчик.

прощальные приветствия тех, кого уже теперь нельзя различить. Инее улыбается и идет дальше.

Мо́хинийатта́м — индийский классический танец, популярный в Керале. Название происходит от слова мо́хини — так называют чародейку — аватара бога Вишну, которая помогает добру победить зло, используя свою женскую силу.

С наступлением вечера поэт любуется небом, си­дя в кресле на юте. Немногие пассажиры устояли против качки, почти все попрятались по каютам. Кастро Алвес глядит на звезды в небе, им нет числа, они сияют над его головой, отражаются в голубом море. Над судном нависла тишина. Инее садится ря­дом с ним. Ее волосы черны, ее красота напоминает Кастро Алвесу красоту матери и теток, ибо Инее, моя подруга, — испанка, возвращающаяся из Буэнос-Айреса на родину. У нее томные глаза, красиво очер­ченный рот, у нее стройное гибкое тело.

Му́нду — одежда в Керале. Мужской вариант — ткань, которую оборачивают вокруг талии и бедер, так что ноги полностью закрыты. Для физической работы нижние концы мунду приподнимают наверх, обнажая ноги до колен. Женский вариант называется ка́лле му́нду, это цельная ткань, которую драпируют поверх нижней юбки.

Они беседуют, она уже знает его имя, слышала, как пассажиры рассказывали о нем, кто в двадцать лет стал крупнейшим поэтом Бразилии. Она знает также о его любовной драме, об операции. Сейчас она понимает, как трудно ему ходить с палкой, а при­бегать к костылям он не хочет. Она находит его кра­сивым и говорит ему это. Он напоминает ей людей ее родины, романтических смуглых испанцев. Она просит поэта, чтобы он продекламировал ей свои стихи. Она любит поэзию и произносит несколько строк по-испански:

Мутта́м — двор перед домом.

Нарушив неожиданно и властно

Му́ули — доченька, малышка.

Моих печальных дней усталый бег,

Му́уни — сынок, малыш, ласковое обращение к младшему.

Ты кровь во мне зажгла мечтою страстной,



Неутолимой жаждой ласк и нег *.

Наи́нте мон — сукин сын.

И он декламирует ей стихи, стихи, в которых го­ворится о море и о страданиях негров, стихи, в кото­рых говорится о любви. Ют пуст, его освещают лишь редкие огни. Его голос волнует ее, приводит в трепет. И лицо поэта, освещенное лунным светом, грустное и бледное, полно неизъяснимого очарования. Он берет ее руку, декламирует ей вполголоса свои стихи, она приближает лицо к его лицу...

Настанет день, незадолго до его смерти, и он вспомнит этот вечер, подруга, и обратится с призывом к этой иностранке, которая в тот час, когда он морем отделил себя от своей любимой, подарила ему мину­

196

ты забвения. Он напомнит о «мягкой ночи, огромной ночи...». Он будет посвящать Инее грустные стихи, которые, возможно, ей никогда не доведется прочесть, но которые сохранят для поколений эту ночь в море, подруга. Ты хорошо знаешь, моя негритянка, как приятно, когда морская вода хлещет в лицо, когда капли падают с твоих волос и у губ твоих появляется соленый привкус. И Кастро Алвес .также узнал все это в ту ночь на борту, когда море бросало на него и Инее брызги воды и лунный свет одел ее как бы «подвенечной вуалью»:

Наи́ры — каста воинов.

И как будто блестящей эмалью Свет луны океан покрывал, Подвенечной прозрачной вуалью На лице у тебя трепетал.

Она вздрогнула от его прикосновения.

На палубе были одни мы Под куполом звездным неб£с, Желаньем единым томимы... О ночь! О любовь! О Инее!

Какая женщина могла бы устоять против его ласк, нашла бы в себе силу уклониться от его поцелуев?

Намбуди́ри — в Керале каста священнослужителей.

Была для меня ты Хименой, И Сид 1 во мне древний воскрес. Морскою обрызгана пеной, Меня целовала Инее.

Запомню, и будут мне сниться И глаз твоих черных разрез И нежного шелка ресницы — Глаза V ресницы Инее.



Море и небо, лунный свет и звезды, песнь, которую пели моряки, — все они были их сообщниками в этот вечер любви. Он говорил ей обжигающие слова, де­кламировал любовные стихи. Она слушала его, оча­рованная, окутанная подвенечной вуалью из сереб­

197

О́нам — самый большой фестиваль в Керале, праздник урожая, проходит в течение десяти дней первого месяца местного календаря (август — сентябрь). Отмечается торжественными шествиями, праздничными обедами, гонками на лодках.

ряного света луны, кругом них было лишь море да небо. И когда они слились в страстном объятии, брызги от разбивающихся волн обдали ее белой пеной:

В твой взор проник я взором... Огромная волна окатила их.

Семья скрывает слезы при его возвращении. Они видят мертвенно-бледное лицо, впалую грудь, слышат глухой голос. Старые друзья с Аугусто Гимараэнсом во главе собираются вокруг него, они уговаривают его объединить свои стихи в один том — единственный сборник, который ему было дано увидеть при жизни. Он рассказывает с воодушевлением о плане поэмы «Водопад Пауло-Афонсо». Он снова видится с еврей­ками Эстер и Сими, по-прежнему флиртует с ними, посылает им в окно поцелуи. Отправляет Луису Кор­нелио дос Сантос, верному своему другу по Рио-де-Жанейро, оригинал «Плавающей пены». Врачи не те­ряют надежду спасти его. И они советуют ему уехать в сертан, в леса Курралиньо, где он родился, ибо тамошний здоровый воздух, возможно, возродит его снова к жизни.

И в Курралиньо он снова встречает, негритянка, двух муз, которых он уже когда-то воспел и которых любил. Они еще раз соединяются, чтобы помочь ему в этой попытке исцеления: дикая, суровая природа сертана и Леонидия Фрага.

Оопери́ — банановые чипсы.

Нежная девочка в годы его юности, слабенький подросток, встреченный им некогда на каникулах, се­годня — самая хорошенькая девушка в округе, самая красивая обитательница сертана. И сердце свое она сохранила нетронутым для Кастро Алвеса, свободным от малейшей тени иной любви. Я уже тебе говорил, подруга, что она оставалась самой верной из его воз­любленных, той, которая любила его больше всех, той, которая обезумела от страдания, когда он умер. Он отдыхал у нее на груди, взбирался на романтиче­ские балконы, чтобы при лунном свете похитить у нее

198

поцелуй. Теперь, когда болезнь и горе угнетали его сильнее, чем слава, она любила его еще больше, была еще более отзывчива на его ласки. Вот почему, моя негритянка, она заслужила от него бессмертные стихи.

О́туккаву́м — незаметный.

Природа тоже встречает его с прежней любовью, деревья принимают его в свои объятья, журчащая во­да рек освежает его лихорадочно горящее лицо, пение птиц убаюкивает его, чистый лесной воздух дарит ему здоровье. Он скачет верхом, охотится, бродит по ле­сам, и на глаза его набегают слезы радости от созна­ния, что он еще в состоянии наслаждаться близостью земли, в состоянии воспевать природу, мать его поэзии:



Прими меня, благая мать природа!