– Милая моя, какая же ты глупенькая! – сказал Джонни. – Эти бедолаги в принципе ничего не смыслят в искусстве. Можно не бояться направить гения на ложный путь, как могло бы случиться с ребенком, или нарваться на кучку всезнаек среди студентов. Учить взрослых вообще раз плюнуть. Одинокие старички и старушки будут приходить, чтобы приятно провести вечер, и будут безумно тебе благодарны за все, чему ты их научишь.
Джонни оказался прав и не прав одновременно: пришли не одинокие старички и старушки, но слушатели действительно были безумно благодарны. Колледж создал новый курс из двадцати занятий на протяжении десяти недель. По вторникам Элизабет давала уроки фигуративной живописи, а по четвергам директор читал лекции по истории искусства. Он сказал, что данный курс – это попытка шире распространить культуру в обществе.
– Если все удачно сложится, то летом можно организовать посещение художественных галерей, – предложила Элизабет, и директор стал смотреть на нее с еще большей благосклонностью.
На занятия приходили и молодые женщины, работавшие секретарями или в офисе. Они выглядели робкими и застенчивыми, и Элизабет незаметно для себя стала часто оставаться с ними на чашку кофе в кофейне колледжа после окончания занятий в половине десятого вечера. Пару раз Джонни заходил за ней, ослепляя присутствующих такой очаровательной улыбкой, что у всех поднималось настроение.
– Ты смог бы взять их на экскурсии по галереям, если я договорюсь об этом на следующий семестр? – однажды спросила его Элизабет. – Они очень интересуются искусством, но боятся спрашивать, чувствуют себя неловко и думают, что мир делится на тех, кто имеет склонность к искусству, и тех, кто не имеет.
– Так оно и есть, – ответил Джонни.
– Я не верю, – возразила Элизабет.
– У меня такая склонность есть, у тебя есть, у твоего отца нет, у моего друга Ника нет. Это то же самое, что родиться англичанином или греком, высоким или низким. Просто мир так устроен.
Элизабет промолчала, думая про тех, кто приходил на ее занятия по вторникам. Может быть, довольно глупо с ее стороны считать, будто она открывает им двери. Однако, похоже, они действительно чему-то научились. Несколько человек говорили ей, что теперь знают, на что обращать внимание, когда смотрят на картину, которая раньше казалась им каким-то недоступным для них миром.
– Всему можно научиться, – убежденно заявила Элизабет.
– Конечно, – легко согласился Джонни, – научиться-то можно всему, но нельзя научиться быть кем-то. Нельзя изменить себя. Можно вложить в голову несколько фактов и прочей информации, но нельзя изменить личность.
– Ты слишком пренебрежительно к ним относишься, – сказала Элизабет.
– Я всего лишь нахожу их скучными, лапуля, вот и все. Для тебя это отличная работа, приносит дополнительные несколько шиллингов, а также уважение Большого Белого Вождя и делает тебя счастливой, но я не собираюсь присоединяться к твоему крестовому походу.
* * *
К началу летнего семестра директор колледжа сказал, что у него слишком много других дел, чтобы заниматься еще и новым курсом, а потому он дает Элизабет разрешение сделать все по собственному разумению. Элизабет напечатала небольшие буклеты, предлагая серию из восьми экскурсий в художественные галереи, после которых будет короткое обсуждение за чашкой кофе. В стоимость входили расходы на входные билеты и угощение. Она назвала курс «Искусство для всех» и даже удостоилась интервью в местной газете, где процитировали ее слова: «Я не верю, что люди делятся на творческих и нетворческих».
Стефан и мистер Кларк из библиотеки помогли ей расклеить объявления. Элизабет с энтузиазмом объяснила Стефану, что если запишутся двадцать человек, то все расходы окупятся, а если больше – то еще и прибыль будет. На первую лекцию пришли пятьдесят четыре слушателя. В тот день Элизабет дважды тошнило от волнения, но к семи вечера она уже разговаривала с куратором галереи, где должно было состояться первое занятие, заверяя его, что сотрудничество станет источником рекламы и даже повышения доходов.
Стефан дал Элизабет напрокат прелестную библиотечную лесенку, которую можно носить под мышкой и залезать на нее, останавливаясь у определенной картины, чтобы все слушатели хорошо видели лектора.
Впервые забираясь по ступенькам, Элизабет чувствовала, как подгибаются коленки. Когда она заговорила, то голос прозвучал слабо и жалобно, словно мяуканье котенка. Она откашлялась и начала все сначала, но вторая попытка вышла не лучше первой. И как только ей хватило наглости собрать больше пятидесяти человек и взять у них деньги за то, чтобы они ее слушали? Что она о себе вообразила? Тогда Элизабет твердо заявила себе, что нынешняя лекция ничем не отличается от тех, которые она читала в колледже, и люди тут точно такие же: они стремятся узнать больше, хотят, чтобы более опытный взгляд показал им, на что смотреть на картине. Расплывшиеся лица снова собрались в фокус. Элизабет набралась храбрости – и одновременно у нее прорезался голос, сильный и уверенный. Теперь она знала, что не должна думать, насколько нелепы представления Элизабет Уайт о себе. Она должна всего лишь начать и сказать то, что собиралась.
Задолго до того, как все уселись с чашками чая для обсуждения, Элизабет уже знала, что ее затея имела оглушительный успех. Она предложила слушателям несколько книг о художниках и картинах, которые можно прочитать перед следующей лекцией, и застенчиво призналась, что в школьные годы библиотекарь и учитель рисования поощряли ее интерес к искусству. Многие считают, что читать про художников совсем не то же самое, что быть художником, но в любом случае книга даст некоторое представление о жизни художников. Она с сожалением предупредила, что на следующей неделе не сможет принять друзей, мужей, жен и соседей присутствующих, поскольку группа и так уже очень большая, но не исключено, что позднее можно будет организовать две отдельные лекции.
Элизабет безумно хотелось обсудить свой триумф с кем-нибудь, но Джонни вечером не будет в городе. Уехал без всякого объяснения, хотя, скорее всего, он разозлился на то, что она сделала по-своему, не послушав его. Отца подобные вещи не интересуют. Стефан наверняка уже в постели, спит с ключами от любимого магазина под подушкой. Элизабет начала писать письмо Эшлинг, но через три абзаца остановилась. Уже почти конец апреля, а от Эшлинг ни одной строчки не пришло. Нет, разумеется, она написала на Рождество и после него. Поблагодарила за старинные салфеточки для подносов и сказала, что мамаша Мюррей изменилась в лице от зависти, увидев их. А еще вкратце упомянула, что Морин родила, а Донал провел три месяца под наблюдением в пульмонологической больнице, но теперь с ним все в порядке. Элизабет также получила письмо от тетушки Эйлин с обычными бессвязными описаниями быта, которые так любила читать. Однако с января от Эшлинг ни слуху ни духу. Уже много месяцев. Элизабет порвала начатое письмо. Разве Эшлинг интересна глупая болтовня подруги? Если так, то Эшлинг давно бы написала. Хоть что-нибудь.
* * *
– Какие у тебя планы на день рождения? – спросила маманя у Эшлинг в начале мая, когда они сидели на кухне с чувством хорошо выполненного долга.
Перед этим маманя сказала, что уже три года собирается навести порядок в кухонном шкафу, и Эшлинг ответила, что нужно взять и сделать все прямо сейчас – и уложиться ровно в один час, и ни минутой больше.
Они обнаружили старые письма, которые Эшлинг сложила в бумажный пакет, написав на нем «старые письма для мамани, чтобы потом она могла пищать от восторга и говорить, какие мы были миленькие в юности». Они откопали бечевку, пуговицы и монетки, и Эшлинг молниеносно рассортировала их по пакетикам для бечевки, для пуговиц и для монеток.
– Ты такая трудяга! – воскликнула маманя. – Удивительно, что ты не вылизываешь свой новый дом.
– Вылизываю, конечно, но там уже все сделано, заняться нечем, – ответила Эшлинг, выстилая выдвижные ящики новой бумагой. – Ну вот, маманя, теперь ты снова можешь напихать сюда всякий мусор, а на следующий год я опять приду и наведу тут порядок!
Они посмеялись над сменой ролей и открыли банку с песочным печеньем к чаю.
– Планы на день рождения… Даже не знаю, совсем про него забыла, – сказала Эшлинг.
– Ничего себе перемены! Помнится, когда-то вы с Элизабет, как два нетерпеливых щенка, уже в апреле начинали предвкушать подарки на день рождения. Интересно, она все еще ждет его с нетерпением?
– Маманя, нам уже по четверть века, мы слишком старые для щенячьего визга.
– Но ты всегда так ждала день рождения, – заметила Эйлин, не позволяя ноткам беспокойства проскользнуть в голосе. – Помню, в прошлом году в это время мы как раз планировали твою свадьбу и ты вдруг заявила, что не позволишь свадьбе затмить твой день рождения.
– Пожалуй, тогда я действительно так думала, – засмеялась Эшлинг. – Никаких забот и тревог, а день рождения – огромный счастливый праздник.
Эйлин знала, что ступает по очень тонкому льду.
– И что же сделало тебя менее беззаботной, интересно мне знать? У тебя есть все: машина, на которой ты гоняешь как сумасшедшая; прекрасный мужчина, который носит тебя на руках и покупает тебе все, что ты только пожелаешь; медовый месяц и встреча с папой римским; дом, о котором судачит весь Килгаррет, плюс ты постоянно приходишь сюда, словно вообще не выходила замуж, а мы все счастливы тебя видеть. Скажи, какие у тебя за заботы с такой-то жизнью?
– Маманя… – Эшлинг наклонилась вперед, в ее взгляде отражалось смятение.
Эйлин взмолилась, чтобы не прискакала Ниам с воплями о домашних заданиях и экзаменах.
– Да, зайка?
– Маманя, есть вещи, про которые сложно говорить, понимаешь?
– О, конечно, еще бы! – Эйлин попробовала смягчить возникшее напряжение шутливым тоном. – Когда вы с Элизабет были подростками и я пыталась поговорить с вами, то изо всех сил старалась подобрать слова, но они никак не подбирались!
– Да, что-то вроде того. Я хотела спросить у тебя кое-что… рассказать тебе… Можно?
Эйлин посмотрела на дочь. Она уже слишком взрослая, чтобы брать ее на ручки, но выглядит точно так же, как во времена, когда приходила из школы с порванным портфелем или с негодующей запиской от сестры Маргарет. Эйлин не хотела бы, чтобы Эшлинг необдуманно наговорила что-то, о чем может потом пожалеть.
– Деточка, ты можешь спросить меня о чем угодно. И можешь сказать мне что угодно. Однако я должна тебя предупредить, что потом люди часто сожалеют о сказанном, чувствуя, что выдали секрет постороннему или поступили как-то нечестно. И тогда начинают обижаться на того, кому проговорились. Понимаешь, о чем я? Мне бы не хотелось, чтобы ты отдалилась от меня, поскольку наговорила чего-то, что говорить не следовало…
– То есть ты знаешь?! – в ужасе вскричала Эшлинг.
– Знаю? Что я могу знать? Откуда мне что-то знать? Эшлинг, не сходи с ума! Я понятия не имею, о чем ты говоришь. Я всего лишь описала тебе некое общее правило по поводу откровенных разговоров.
– Я так понимаю, ты не хочешь, чтобы я тебе все рассказала?
– О боже, деточка, ну что ты как ежик? Послушай меня. Я никогда не забуду, как мы с твоим папаней поженились. Никакого медового месяца у нас не было. Мы всего лишь провели выходные в пансионе в Траморе, и ни твой папаня, ни я не могли говорить про любовь, как заниматься любовью и все остальное. Мы просто делали, а не говорили.
– Я знаю, – уныло ответила Эшлинг.
– Кое-что в постельных делах… когда твой папаня только начал… я и понятия не имела, правильно так делать или нет. Понимаешь, он лишь слышал всякое от дремучих мужиков, с которыми вместе работал на ферме в юности. Его мать умерла, земля ей пухом, и потом он только и знал то, что ему рассказали безграмотные сотоварищи, когда он работал в скобяной лавке.
– И что же дальше, маманя? – сочувственно и печально спросила Эшлинг.
– В общем, я не понимала, правильно ли то, чего он хотел… делаем мы все как надо, или это грех… Мне ведь некого было спросить – ни одного человека в целом мире. Мать я бы ни за что спрашивать не стала. Она вела себя со мной так же строго, как во времена моего детства. Для нее я все еще оставалась ребенком. Она умерла пять лет спустя… Знаешь, Эшлинг, тогда я была не намного старше тебя, но никогда в жизни не разговаривала с ней по-настоящему. Тетушка Морин была монахиней, с ней про такое не поговоришь, а твои тетушки Пегги и Ниам жили в Америке, не могла же я написать им и попросить совета… ну и вот… Так что я никого не спрашивала, а просто делала то, что считала правильным, а иногда то, что не считала правильным, и не делала что-то, что мне не нравилось, вот и все. Возможно, кто-нибудь скажет, что мне следовало бы спросить открыто, ведь у девушки есть право знать, но я до сих пор рада, что не предала нас. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я? Это очень личные вещи. Может быть, я вела себя глупо, но все оставалось между мной и твоим папаней, а обсуждать такие вещи было бы унизительно для него, для нас обоих.
– Понимаю, – произнесла Эшлинг.
– Вот поэтому я и говорю тебе: если дело очень личное, то, скорее всего, будет лучше не болтать о нем на случай, если ты и сама разберешься.
– Я не болтаю, маманя.
– Хорошо, я уверена, что ты держишь язык за зубами. Однако, милая моя, когда мы говорили обо мне, то все происходило в допотопные времена, лет тридцать назад. Если же говорить о тебе и о чем-то подобном… гм… допустим, ты сомневаешься, правильно ли женщине быть сверху, а мужчине снизу… ну… ответ, разумеется, да. Понимаешь, что я имею в виду? Я пытаюсь понять, насколько интимна твоя проблема.
– Еще более интимна, маманя.
– Понятно… – Эйлин ненадолго затихла. – Я всегда готова тебя выслушать, всегда буду рядом с тобой, но если ты все же поделишься со мной, то не вздумай потом удрать и сожалеть о своих словах… Я не хочу, чтобы все так обернулось.
– Я никогда так не сделаю.
– Кто его знает. Раз уж я тут с тобой разоткровенничалась, то скажу тебе еще кое-что. Я никогда не позволяю Морин плохо отзываться о Брендане Дейли. Никогда и ни за что.
– Тогда тебе должно быть невероятно сложно с ней разговаривать. Она же только о нем и говорит, кроме тех случаев, когда распекает меня, – сказала Эшлинг.
– Когда она начинает жаловаться на него, я перевожу разговор на погоду, дом, свекровь – на что угодно, кроме Брендана. Понимаешь, бо́льшую часть времени она его обожает. Если она с ним воркует и вдруг вспоминает, как рассказывала мне, что он такой-сякой и тюрьма по нему плачет, она взъестся на меня.
– Маманя, я отношусь к Тони совсем по-другому.
– Знаю, детка. Я всего лишь пытаюсь привести пример, а не утверждаю, что у вас одно и то же. Ты не можешь дуться на Тони. Он славный парень и готов на все ради тебя.
– Да.
– В общем, я с тобой… Ты можешь рассказать мне что угодно. Я всего лишь предупредила тебя… на случай… ну так, на всякий случай…
– Маманя, ты невероятная! По молодости я и не понимала, какая ты потрясающая.
– Ты и сейчас еще молода. А я не потрясающая, я всего лишь защищаю себя. Возможно, именно этому мне следует учить тебя вместо выпекания сконов. Кто угодно может быть хорошим слушателем. Все просто, достаточно повторять: «Ага, расскажи, я слушаю. Да. Нет. Никогда». Нет ничего проще. Сложно быть мудрым слушателем.
* * *
В тот вечер Шон устал, и в кои-то веки за ужином они остались вдвоем с Эйлин. Ниам пошла делать домашние задания к своей подружке Шейле. Донал ушел на занятия по бухгалтерскому делу. Имон заявил, что отправляется на прогулку с компанией ребят и домой не вернется.
– Пусть подышит свежим воздухом, – сказала Эйлин. – Вечера нынче замечательные стоят.
– Петушиные бои – вот что такое устроили парни из паба Ханрахана. Они думают, что все вокруг слепые идиоты и ничего не замечают. Хотел бы я позвонить сержанту Куинну и рассказать, где они собираются, пусть бы их поймал. Что за жестокая и греховная затея, когда взрослые мужики бросают на землю фунты и шиллинги и смотрят, как два животных терзают друг друга!
– Я подозреваю, что сержант Куинн в курсе дела, – заметила Эйлин.
– Думаю, да.
Шон углубился в чтение газеты. Эйлин чувствовала себя очень глупо и одиноко, сидя за столом, где нет никого, кроме занятого газетой мужа.
– Сегодня заходила Эшлинг. Что-то с ней не так.
– Да что с ней вообще может быть не так? Разве она не получила все, что только можно пожелать до конца жизни? Посмотри на меня! Я торчу в лавке с сыном, который дурак дураком, посмешище для всего города. Ей-то не приходится целыми днями иметь дело с кем-то настолько тупым, что иногда Джемми кажется просто гением.
– Шон, ну хватит! Отложи газету и перестань ныть! Прекрати! Разве мы недостаточно сделали для себя и для детей? А если все на самом деле настолько плохо, то почему бы тебе не продать лавку?
– Не болтай ерунды! Что еще за глупости?
– Послушай, я помогла тебе развернуться с лавкой, мне почти пятьдесят пять, я вымоталась, я тоже сильно устаю, возвращаясь домой вечером. Но сегодня я пришла домой рано, и меня не беспокоят финансовые проблемы и заботы в лавке, теперь я переживаю за Эшлинг. И именно про нее я хотела с тобой поговорить, так что не надо обрушивать на меня лавину жалоб про все на свете, начиная с Имона и налоговой и заканчивая дождем и быками О’Рурка, сломавшими дверь. Они сломали эту чертову дверь два года назад и тебе за нее заплатили, так что можно уже вычеркнуть ее из списка.
Шон рассмеялся:
– Сегодня я даже не заикался про быков О’Рурка.
Эйлин тоже засмеялась:
– Да я просто не дала тебе до них дойти! Однако вполне разумно, если ты захочешь продать лавку и уйти на покой. Если Имон такой лоботряс и ему одна дорога – на виселицу, то рано или поздно он туда попадет, и после нас лавка ему не понадобится. Донал станет аптекарем, Ниам выйдет замуж… Тогда зачем нам лавка? Скажи мне! Какие такие глупости я болтаю?
– Извини, ты совершенно права. Я не так выразился. Я ною, потому что устал.
– Я согласна на что угодно, лишь бы ты успокоился. Поэтому я всего лишь обращаю твое внимание на другие возможности. Не думай, что ты там пашешь по десять часов в день, так как нет других вариантов. Ты сам выбираешь такую жизнь.
– Верно, не спорю. Мне нужно перестать взрываться по пустякам. Это вредно для моего давления, а также несправедливо по отношению к тебе. Так что там за проблемы у Эшлинг?
– Не знаю. Она начала рассказывать, а потом замолчала.
– Небось поцапалась со своим Мюрреем. Помирятся.
– Нет, не похоже.
– Да ладно, она прекрасно может и сама с ним справиться. Наверное, всыпала ему за все то пиво, которое он в себя вливает. Знаешь, Эшлинг ведь та еще командирша. Интересно, в кого она такая? – (Вопреки его ожиданиям, Эйлин не засмеялась.) – Может, она забеременела? Помнишь, какая ты становилась вредная во время каждой беременности? Вот тебе и причина! – заявил довольный Шон.
– Нет, – твердо ответила Эйлин. – У меня такое чувство, что беременность тут вовсе ни при чем.
* * *
В конце концов Джонни пришлось обратить внимание на курс, поскольку тот пользовался огромным успехом. Элизабет удалось найти идеальный подход: давать информацию в доступной для понимания форме, простыми словами и без чувства собственного превосходства. Уже пошли разговоры о повторном курсе.
– Когда занятия закончатся, я буду очень по ним скучать, – призналась Элизабет Стефану. – Осталось всего две лекции, и на этом все. Сейчас лето, все разъезжаются. Будет как-то уныло.
– Почему бы тебе не устроить вечеринку в честь окончания курса? – предложил Стефан.
– Но где? Вечеринку в доме отца даже вообразить невозможно…
– Например, здесь, – внезапно сказал Стефан. – Помещение огромное, в него сотня людей поместится, если отодвинуть мебель к стенкам. Здесь отличное место, оно прекрасно подойдет.
– Стефан, какая реклама для магазина! – восторженно вскричала Анна. – Подумай сам, к тебе придет сразу такое множество людей, которым нравится искусство.
У Стефана вытянулось лицо.
– Подумают еще, что я все затеял ради денег… решат, что хочу только выгоду получить…
Однако Элизабет пришла в восторг:
– Отличная идея! Лучшее, что можно придумать! Я заработала больше, чем рассчитывала, поэтому будет мило, если я куплю несколько бутылок вина для вечеринки. Но, Стефан, это слишком много хлопот для тебя… Придется передвигать всю мебель к стенкам…
– Ну, ты можешь мне помочь. И Джонни тоже.
– Джонни… – Лицо Элизабет помрачнело. – Не думаю, что он согласится. Вы же знаете, он не в восторге от моих лекций. Скорее всего, заявит, что нет смысла связываться.
– Пусть говорит что хочет. Я пока жив, и я тут старший партнер. Если я сказал, что вечеринка будет, значит она будет!
– А моя сестра придет и поможет разносить бокалы с вином, – предложила Анна.
– Но Джонни…
– С Джонни я сам разберусь, – ободряюще улыбнулся Стефан. – С какой стати тебе бояться Джонни Стоуна? Ты ведь член правления нашей компании, верно? Когда великосветские друзья Джонни устраивают вечеринку и он берет что-то у магазина взаймы, вроде того канделябра, ты ведь не возражаешь? И я не возражаю. Джонни будет счастлив помочь. За все годы, что ты тут работаешь, мы впервые что-то сделаем для тебя. А теперь иди домой и распланируй все хорошенько.
– Стефан, спасибо огромное!
– И помни: никаких извинений и оправданий для Джонни.
– Я поняла.
– Надеюсь, что поняла.
Никогда раньше Стефан не давал ей столь строгих указаний, как вести себя с Джонни, и Элизабет знала, что он прав. Чем сильнее она будет извиняться и оправдываться, тем больше Джонни будет ее презирать и злиться на нее. Очень мудро со стороны Стефана предупредить ее об этом.
По дороге домой Элизабет почувствовала легкую волну раздражения: почему с Джонни все должны обращаться чрезвычайно осторожно и ходить вокруг него на цыпочках, словно он неразорвавшаяся бомба? Стефан прав, Элизабет тоже член правления, хотя и только для того, чтобы магазин имел право на налоговые льготы, а Джонни творит в магазине что ему вздумается, и никто не протестует. И да, Стефан еще не умер, и если он хочет устроить вечеринку для Элизабет и ее слушателей, то, черт возьми, имеет полное право!
Вдохновленная своей решимостью, Элизабет рассмеялась вслух, поворачивая в калитку дома на Кларенс-Гарденс, и чуть не столкнулась с отцом.
– Господи, Элизабет, ты сама с собой разговариваешь! Я своими ушами слышал! – встревожился он.
– Папа, я всего лишь рассмеялась вслух, это совсем другое, здесь нет ничего неприличного!
– Именно так ведут себя старушки, приходящие в банк. Они разговаривают сами с собой и бормочут себе под нос. Старые девы. Такое отвратительное зрелище! Элизабет, я серьезно. Выглядит просто ужасно.
– Папа, тебе придется посмотреть правде в глаза. Я и есть сумасшедшая старая дева, мне четверть века исполнилось… Почему я не могу разговаривать сама с собой? Однако на этот раз я действительно всего лишь смеялась.
– Что ж, на столике в прихожей лежит письмо от друга твоей матери. Думаю, оно отобьет тебе охоту смеяться.
Мрачный отец, склонив голову и вздыхая, вышел за калитку.
Боже мой, что могло случиться? Гарри никогда в жизни не писал писем. О Господи, лишь бы маме не стало хуже! Пожалуйста, Господи, лишь бы не пришлось ехать к ней на следующей неделе, как раз когда должна состояться вечеринка у Стефана. Прошу Тебя, Господи!
…С тех пор как заболела Вайолет, я перестал смеяться и веселиться, не считая того времени, когда ты приезжала сюда с Джонни. Тогда мы так славно провели вечер, я живот надорвал от смеха. Думаю, вам тоже понравилось, и тогда мне проще задать вопрос: можно ли мне приехать в Лондон и немного отдохнуть? Могу ли я остановиться у Джонни? Ты же понимаешь: мне лучше держаться подальше от Джорджа. Я это знаю, тут все по-честному. Позволить себе гостиницу я не могу, да и ноги меня подводят, так что мне было бы спокойнее с кем-то знакомым…
Дорогой Гарри,
прости, что мне понадобилось целых два дня, чтобы ответить на твое письмо, но сначала пришлось все подготовить. План такой: ты приезжаешь на следующих выходных на поезде, а я встречу тебя на станции и возьму такси. Остановиться у Джонни не получится, там сейчас слишком много народу, просто вавилонское столпотворение. Ты поживешь у Стефана Ворски, моего босса в антикварном магазине, и его подруги по имени Анна. Они подготовят местечко для тебя. Гарри, я бы очень хотела иметь собственный дом, где могла бы покрасить комнату для тебя, как ты когда-то покрасил для меня…
Элизабет бросила письмо и хмуро похлопала красный почтовый ящик, словно он сделал для нее что-то хорошее, проглотив конверт. Ни ящик, ни Гарри никогда не узнают о двух драматических днях, которые предшествовали отправке этого письма.
Элизабет дала Джонни почитать письмо от Гарри и без всяких комментариев хладнокровно спросила:
– Что скажешь?
– Бедный старый дурачок Гарри…
– Так можно ему приехать или нет? Мне нужно дать ответ.
– Ах, Элиза, Элиза, старый дурень хочет приехать отдохнуть у меня. Я не могу его принять… никак не могу, честное слово.
– Ясно, так ему и напишу.
– Ты уж как-нибудь повежливее сформулируй, – попросил Джонни. – Дипломатично так, знаешь?
– Нет. Не знаю.
– Я имею в виду, не отказывай напрямую, напиши обиняками, скажи ему, что, когда он приедет, мы как-нибудь отвезем его поужинать в Вест-Энд, а он расскажет нам про довоенные времена, ему такое понравится. Он славный старичок.
– Вот именно. А еще он явно хорошо к тебе относится.
– Элизабет, не надо на меня давить, я шантаж не потерплю. Я ведь никогда не вешал на тебя заботу о всяких неудачниках, верно?
– Верно.
– Ну и вот, я буду рад повидаться с ним, но, ей-богу, сейчас ко мне слишком много народу приходит, чтобы он мог здесь оставаться.
– Я поняла.
– И что ты собираешься делать?
– Иди к черту! – спокойно ответила Элизабет. – Мои планы тебя никак не касаются.
– О господи, мы обиделись! Элизабет, ты становишься какой-то странной, сговорилась за моей спиной со Стефаном об организации вечеринки, пытаешься превратить мой дом в богадельню для больных отчимов…
– Почему бы тебе не довести мысль до конца и не сказать, что больных отчимов зарезали сумасшедшие матери, тогда мы получим логическое завершение.
Джонни выглядел уязвленным:
– Да, признаю, что я низкий и эгоистичный человек. Ничего подобного я не имел в виду. Прости, я искренне прошу у тебя прощения за то, что повел себя так несдержанно. – Он невозмутимо посмотрел на нее.
Элизабет видела, что он действительно сожалеет.
– Все в порядке, – ответила она.
– Что в порядке?
– Ты извинился, и я приняла твои извинения, сказав, что все в порядке.
– Гм… – Джонни явно растерялся; он ожидал, что Элизабет бросится в его объятия или продолжит дуться, а как реагировать на ее спокойный ответ он не знал. – Ну, это очень великодушно с твоей стороны… И ты ведь знаешь, что ты моя улыбашка?
– Знаю, разумеется. – Элизабет взяла сумочку и перчатки и собралась уходить.
– Ты куда? Ты все еще расстроена, я же извинился.
– Знаю, милый, и я сказала, что все в порядке. Я не расстроена, у меня просто много дел. Много всего нужно подготовить. Увидимся позже.
– Когда? – спросил он.
– Скоро.
* * *
Стефан сидел и молча слушал, пока Элизабет рассказывала всю историю.
– Я не стану извиняться и уговаривать. Я просто попрошу вас сделать мне еще одно одолжение, – сказала она. – Можно Гарри остановиться у вас?
– Разумеется! – ответил Стефан.
* * *
Гарри шел очень медленно, и, хотя он притворялся, что трость всего лишь украшение, ему и в самом деле приходилось на нее опираться.
Моя мать довела его до такого, подумала Элизабет. Моя бедная мать, которая любила его больше всего на свете, сделала его настолько слабым, что он даже ходить толком не может.
Элизабет ненавидела вокзал Юстон. Отсюда мама отправила ее в Ирландию, сюда она вернулась уже взрослой и увидела маму, ставшую худенькой незнакомкой. Здесь она ждала Эшлинг в самое страшное время в своей жизни и отсюда провожала Эшлинг обратно, когда все закончилось. От больших вокзалов тоска берет. Аэропорт куда лучше!
Гарри выглядел жалко. Нет, ерунда, нормально он выглядел, просто Элизабет знала, что произошло с Гарри, поэтому он казался ей несчастным. Он сам и все остальные так не думали и вряд ли подумают.
* * *
Гарри с огромным энтузиазмом включился в планирование вечеринки. Он предложил сесть у двери и давать каждому гостю листочек с именем, который можно прикрепить на лацкан. Имена приглашенных Гарри сам напишет своим забавным округлым почерком. Элизабет решила, что идея отличная, но не слишком ли официально для простой вечеринки?
– Люди всегда немного стесняются, приходя на такие мероприятия, – объяснил Гарри. – А к тому времени, как я найду листочек с их именем, они уже так расслабятся, что сразу заснут!
И он оказался прав. Гости с огромным удовольствием болтали с жизнерадостным Гарри, в котором не было ни грамма застенчивости или стеснительности. Он радостно искал их имена на разложенных перед ним листочках, раздавал комплименты дамам, указывал джентльменам на столик, где разливали напитки, отвечал на вопросы о магазине, которые многие из гостей не стали бы задавать Элизабет.
– Нет, мисс Уайт не владелица магазина, она работает здесь консультантом и, насколько я знаю, является членом правления…
– Да, мисс Уайт – моя падчерица, и я очень ею горжусь. Я рад, что вам понравился курс по искусству. Разумеется, я ей передам.
– Да, действительно, чудесный магазин, и дела у него идут неплохо. Он принадлежит моему хорошему другу Стефану Ворски… Вон он, тот пожилой джентльмен… а это его помощник и управляющий мистер Стоун. Вот визитка мистера Стоуна, вам будет интересно с ним пообщаться…
* * *
Элизабет понятия не имела, придет ли Джонни на вечеринку, и намеренно уклонилась от ответа, когда Гарри ее спросил. Наблюдательный Стефан вопросов задавать не стал, однако, очевидно, тоже не знал. Элизабет объяснила Гарри, что Джонни занят. Но Гарри заявил, что независимо от того, насколько он занят, Джонни непременно сможет прийти на триумфальную вечеринку Элизабет.
Джонни не только пришел, но и купил Стефану, Гарри и себе бутоньерки. Элизабет глазам своим не поверила, когда увидела сидящего у дверей за высокой конторкой Гарри с огромной гвоздикой в петлице. Стефан, тоже с цветочком, проверял бокалы, желая убедиться в их абсолютной чистоте. А Джонни… Элизабет все еще чувствовала стеснение в груди, когда смотрела на него. Он выглядел совершенно обворожительно в темном костюме, кремовой сорочке и с изящным цветком в петлице. Он приветливо улыбался, и Элизабет с содроганием осознала: скорее всего, к концу вечеринки пара дюжин гостей уйдут отсюда, совершенно им очарованные. Они никогда не узнают, как он презрительно отзывался о них, называя профанами, дилетантами и позерами, которые хотят выучить художественный жаргон, а будут только вспоминать, какой он интересный собеседник. И Джонни никогда никому не признается, что он любовник Элизабет или что она для него особенная. На подобные темы он не распространялся.
Элизабет наблюдала, как Джонни подошел к пожилой чете Кларксон, не обратив ни малейшего внимания на двух привлекательных девушек Грейс и Сюзанну. Близорукие, усердные и напряженные, Кларксоны с предельным вниманием слушали, как он им что-то объяснял. Элизабет, прекрасно зная Джонни, понимала, что ему не придется долго ждать, прежде чем Грейс и Сюзанна сами к нему подойдут. Именно так всегда и случалось.
Элизабет улыбнулась, увидев среди гостей Генри Мейсона и Саймона Бёрка. Эти двое такие забавные! Они ходили на курс с самого начала, так как работали рядом с колледжем. Элизабет слегка удивилась, когда они пришли в класс. Ей почему-то казалось, что у них и так есть чем заняться в свободное время, например ходить на ланч с владельцами больших садов, спускающихся к реке, и угощать напитками и закусками веселых девушек.
Генри и Саймон всегда первыми смеялись над каждой ее шуткой, несколько раз провожали ее обратно в офис после завершения чаепитий, когда ей нужно было отнести на место свои записи, указки и списки. Сегодня они пришли рано и сразу же разрядили атмосферу, поддерживая общение среди гостей.
Саймон был крупным и довольно колоритным мужчиной, хотя непонятно, как вообще можно быть колоритным в строгом деловом костюме, но чувствовалось в нем что-то, рвущееся на свободу. Словно в этой жизни он носил маскарадный костюм, а в каком-то другом мире мог бы быть трубадуром, султаном или ковбоем. Элизабет невольно хихикнула от таких мыслей – и поймала взгляд Генри.
Генри тоже славный парень, высокий, бледный, со светлыми волосами и вечно падающей на глаза челкой. Он, пожалуй, даже выше Саймона, но кажется ниже, поскольку Саймон сильнее разворачивает плечи. В первое время, разговаривая с Элизабет, Генри часто теребил узел галстука, но потом перестал. Наверное, у него привычка такая, ведь раньше Элизабет и сама постоянно трясла головой, смахивая падающие на глаза волосы. Когда-то эта привычка раздражала маму, а потом О’Конноры ее передразнивали. Пару раз Джонни заметил, что она продолжает так делать и тогда снова выглядит как школьница.
Сегодня вечером Генри Мейсон надел галстук с узором. Какой молодец! – подумала Элизабет. Должно быть, специально приоделся для вечеринки.
Элизабет нравились эти двое, особенно Саймон, с его склонностью смеяться над собой. Он как-то спросил, не собирается ли кто-нибудь из друзей Элизабет вести курс «мгновенного понимания музыки» или «научись любить литературу». Тогда он был бы полностью готов встретить двадцатый век лицом к лицу.
Она часто видела, как Генри и Саймон болтают с Грейс и Сюзанной, и задумывалась, не стали ли ее занятия этаким клубом одиноких сердец, как однажды предположил Джонни.
– Мы с Генри хотели бы как-нибудь пригласить вас на обед. Вы согласны? – улыбнулся ей Саймон.
– Пообедать с вами обоими? – изумилась Элизабет.
– Да. Я сказал Генри, что подумывал пригласить вас на обед, чтобы поблагодарить за чудесный курс, а он ответил, что и сам хотел того же, так что мы договорились пригласить вас вместе, если вы согласны. Тогда мы сможем пойти в какое-нибудь действительно прекрасное место. А вы не станете бояться, что у нас есть скрытые мотивы, ведь нас же двое!
– Верно, в таком случае я буду чувствовать себя в куда большей безопасности, – с серьезным видом согласилась Элизабет.
Саймон улыбнулся. Какой приятный молодой человек! Ну почему она не могла положить глаз на него, а не на того брюнета с ямочками на щеках, который только что привел в восторг Грейс и Сюзанну, а теперь тепло пожимает руку Генри Мейсону, включая его в общую группу? Насколько проще стало бы жить без нелепых цепей, которые приковывали ее к Джонни! Тогда она могла бы кокетничать с Саймоном и позволить себе интересоваться им самим и его незамысловатой жизнью.
* * *
Гарри и Стефан задумались, не стоит ли кому-нибудь произнести небольшую речь, и решили посоветоваться с Джонни.
– Было бы здорово отметить столь важное для Элизабет событие, – сказал Гарри. – Очевидно, все присутствующие очень высокого о ней мнения.
– Да, для завершения вечера следовало бы сказать несколько слов, – согласился Стефан.
Джонни посмотрел на Генри Мейсона:
– Вы не могли бы произнести небольшую речь? Нужен кто-нибудь из слушателей. Мне не хотелось бы влезать самому, а вы могли бы сказать что-то понятное всем, вы ведь тут всех знаете. Элизабет была бы рада.
– О Генри, пожалуйста! – поддакнула Грейс.
– Я не умею выступать на публике… – смутился Генри.
– Да какая же тут публика? Здесь все свои, практически друзья. Давайте скажите несколько слов. Я попрошу внимания.
Элизабет вздрогнула, когда Джонни хлопнул в ладоши. Ее сердце ушло в пятки, как часто случалось, когда Джонни что-нибудь делал. Ох, неужели он собирается сказать что-то ужасное, вроде того, что пора домой? Господи, только не это!
– Дамы и господа, простите, что прерываю, но многие из вас выражали желание, чтобы кто-нибудь поблагодарил от вашего имени Элизабет Уайт за ее усилия, за то, что она открыла вам двери в мир искусства…
Элизабет чуть не уронила бокал. Ох, Джонни, милый Джонни, он знает, как много для нее значил этот курс, как много он значил для всех присутствующих. Джонни вовсе не жесток и презрителен. Он вышел перед всеми и собирается произнести речь в ее честь. Лицо Элизабет вспыхнуло краской, побледнело и снова покраснело. Она чувствовала, как щеки то горят, то леденеют. Гарри и Стефан выглядели гордыми и довольными… Ох, она никогда не сможет отблагодарить Джонни за такое.
– …Поэтому от вашего имени я попросил одного из самых давних членов вашей группы, мистера Генри Мейсона, сказать Элизабет несколько слов от всех вас. Генри, вам слово.
Щеки Элизабет снова побледнели. Джонни улыбался и указывал на Генри, и все неохотно перевели на него взгляды. Все, кроме Элизабет. С застывшей улыбкой она продолжала смотреть на Джонни, слушая, как Генри, запинаясь, говорит какие-то шаблонные фразы… отдать дань благодарности, не щадила усилий, интересные и вдохновляющие беседы… Генри заикался и повторялся, а Джонни Стоун смотрел на него внимательно и благосклонно, и когда Генри наконец замолчал, то именно Джонни первым захлопал и принялся поздравлять Элизабет.
У Элизабет сдавило сердце, словно на грудь положили огромный камень, а горло перехватило, будто в нем застряла сухая корочка хлеба, которую никак не удается проглотить.
Дорогая Элизабет,
посылаю тебе фотографию пляжа и пирса в Брайтоне. На самом деле мы там мало бываем, потому что игра начинается в половине девятого утра и на обед есть только один час. Очень интересно познакомиться с таким количеством игроков в бридж со всех концов страны. В первый день наш клуб неплохо выступил, но вчера мы отстали. Я весьма доволен сменой обстановки и рад, что ты убедила меня поехать.
Всего хорошего,
папа
Дорогая Элизабет,
посылаю тебе два фунта и десять шиллингов и рекламу, вырезанную из газеты. Не могла бы ты сделать мне огромное одолжение и купить этот бюстгальтер без бретелек? Пожалуйста, отправь его почтой, сделав пометку «одежда б/у», тогда таможенники не станут открывать посылку, и положи туда еще какую-нибудь старую блузку или кардиган, что-то ненужное тебе, чтобы я могла сказать мамане, что именно это ты и прислала.
Бюстгальтер стоит сорок пять шиллингов, и еще пять шиллингов на почтовые расходы. У меня тридцать четвертый размер, а если у них есть разные размеры чашечек, то у меня вроде как средняя. Спасибочки и не говори никому.
Целую,
Ниам
Дорогая Элизабет,
мы с Генри хотели бы напомнить Вам об обещании поужинать с нами. Удобно ли Вам в субботу вечером? Вы можете позвонить любому из нас в офис (номера телефонов вверху) и сказать, подходит ли Вам время и где мы можем Вас забрать. Если нас не окажется на месте, то лучше всего не оставлять сообщение. Компания несколько помешана на рабочих делах, но личные дела им лучше не доверять.
С нетерпением ждем Вашего ответа,
Саймон Бёрк
Дорогая мисс Уайт,
благодарим Вас за пожертвование, которое Вы прислали в нашу больницу. Должен уведомить Вас, что, по общему мнению, учитывая нынешнее состояние Вашей матери, миссис Вайолет Элтон, цветы не являются подходящим подарком. В связи с этим мы воспользовались Вашим альтернативным предложением и купили цветочную композицию для общего зала в отделении. Мы хотели бы выразить Вам нашу благодарность как за подарок, так и за понимание природы болезни Вашей матери.
П. Хьюз, секретарь больницы
Привет, улыбашка!
Я договорился забрать не меньше шести кухонных буфетов перед возвращением! Как тебе такой рабочий отпуск? А ты думала, что я загораю в Бангоре. Правда, должен признать, что здесь очень здорово. Никаких забот и хороший отдых. Помнишь Грейс Миллер, одну из девушек с твоего курса? Она внезапно тоже тут оказалась, и мы показываем друг другу Тайны Уэльса. Жаль, что тебя с нами нет.
Скоро вернусь домой.
Как всегда, целую,
Джонни
Roma. Anno Sancto.
Здесь просто миллионы людей, но еще хуже то, что среди этих миллионов есть отец Джон Мюррей. Да, он своего добился. А еще тут свекровь Мюррей и Джоанни Мюррей, которая – только между нами и почтой – совсем сбрендила. А также прекрасная молодая пара, мистер и миссис Тони Мюррей, прославленные на весь континент.
Прошлой ночью мне приснилось, что мы с тобой ужасно поссорились. Мы ведь не ссорились, правда?
Целую,
Эшлинг
Глава 15
Морин несколько раз говорила мамане, что Эшлинг как-то уж очень долго не может забеременеть.
– У нее ведь нет никаких причин откладывать!
– Совсем никаких, – согласилась Эйлин.
– Видит бог, у них полно денег. Медсестра могла бы приехать к ней на целых три месяца, как делают Греи, когда у них рождается ребенок. Проблема явно не в деньгах. – (Эйлин промолчала.) – Конечно, я не хочу лезть не в свое дело, – не унималась Морин. – Про такие вещи обычно не разговаривают… даже с собственной сестрой. Ты ведь понимаешь, ты никогда не поднимала эту тему.
– Я рада слышать, что ты это понимаешь, – ответила маманя.
– Просто мать Брендана спрашивала меня вчера, нет ли ребеночка на подходе, а я не знала, что ей ответить.
Маманя внезапно посмотрела на Морин и разразилась гневной отповедью:
– Надо было сказать старой грымзе Дейли проваливать к чертям собачьим!
– Маманя! – ошеломленно вскричала Морин.
– Извини, возраст у меня такой, менопауза началась. Почему бы тебе не пойти к свекрови и не обсудить с ней и это тоже?
Морин уставилась на нее в полном недоумении:
– Маманя, да что я такого сказала, что ты на меня взъелась?
– Ничего, – смилостивилась Эйлин. – Я и правда становлюсь старой ворчуньей. Чая выпьешь или побоишься, что я вылью его тебе на голову?
Морин с облегчением засмеялась:
– Маманя, ты иногда ведешь себя как полоумная. Ниам с ее проделками до тебя далеко!
* * *
Посылка от Элизабет привела Ниам в восторг. Она схватила лежавший на столике в прихожей сверток и помчалась к себе в комнату. Наконец-то, вот он, держащий форму, гордо возвышающийся, словно он и есть часть женского тела, белый атласный бюстгальтер на косточках и без бретелек, с широким поясом до самой талии. А еще шифоновая блузка лимонного цвета. Про бюстгальтер Элизабет ни словом не упомянула, так что письмо можно спокойно показать мамане. Элизабет такая хитренькая! Небось за столько-то лет привыкла проворачивать такие штуки для Эшлинг. Среди книжек сестры Ниам видела одну про половые органы, причем с совершенно другой обложкой. Видимо, Элизабет когда-то прислала ей эту книгу.
Ниам примерила бюстгальтер. Он очень естественно приподнимал грудь. Теперь можно надевать то платье с тонкими бретельками. Мамане она сказала, что его нужно носить с болеро, и маманя разрешила. Однако на самом деле Ниам и не собиралась надевать никакие жакетики. В конце августа Анна Барри с братом устраивают в гостинице вечеринку, которую все ждут с нетерпением. Ниам каждые четыре дня мыла голову осветляющим шампунем. Ей казалось, что если хорошенько подготовиться, втайне от всех, то потом весь мир ахнет. Именно так поступила Эшлинг на свадьбе в прошлом году. До того дня никто и не подозревал, какая она красавица, а теперь, даже если она перестанет причесываться и будет, как неряха, ходить в старом габардиновом плаще нараспашку, все равно останется красоткой. Странно, но так и есть: если однажды все решили считать тебя красивой, то потом всю жизнь будешь такой.
Ниам собиралась прийти на вечеринку с волосами, собранными в хвост, а затем снять болеро и распустить волосы, так что во время танцев все внезапно обратят на нее внимание. Вечеринка не выходила у нее из головы с самого начала школьных каникул. Она ждала результатов выпускных экзаменов. Папаня сказал, что если она получит три «отлично», то он разрешит ей поступить в университет. Она станет первой из семьи О’Коннор, кто будет учиться в колледже! Так что Ниам молилась до изнеможения.
Маманя хотела, чтобы она работала в лавке, но Ниам всячески отбрыкивалась, боясь, что, стоит начать помогать в семейном бизнесе, и обратной дороги уже не будет. Ниам мерещилось, как она годами сидит в маленьком кабинете, где когда-то работала Эшлинг и который уже целый год пустовал, поскольку ни один из новых помощников не прижился. Она думала, что если результаты экзаменов окажутся хуже ожидаемого, то по утрам она будет изучать машинопись и бухгалтерию в торговом колледже, а после обеда – работать в лавке. Эшлинг сказала, что в лавке стенография не понадобится, но как Эшлинг смеет вмешиваться?! Пусть собственной жизнью распоряжается и благодарит за то, что имеет! Ведь она получила то, что хотела, верно? Так почему она вечно торчит у мамани и забивает ей голову глупыми идеями, вроде той, что Ниам следует работать в лавке? И с чего она ходит гулять с Доналом? Почему бы не позволить Доналу найти себе собственных друзей?
Ниам думала, что в некотором смысле Эшлинг такая же унылая, как и Морин. Господи, да с такими примерами перед глазами кто вообще захочет замуж выходить?
* * *
Донал расстроился, что не получил ни письма, ни открытки из Рима.
– Когда Эшлинг поехала туда в первый раз, то целых три письма прислала!
– Да, но теперь там с ней вся семья. Они заняты рукоположением, и все такое. Эшлинг приходится ходить по струнке, – объяснил Шон. – Она не может в любой момент убежать, чтобы написать домой.
– Но хотя бы одно письмо она могла написать? Чтобы дать нам знать, как у нее дела, – проворчал Донал. – Без нее тут сдохнуть можно.
Имон торопливо заканчивал ужин. Ему показалось, что мать оглядывается в поисках четок и собирается предложить помолиться пораньше, раз уж сегодня они собрались все вместе.
– Разве не странно, что, в отличие от Морин, Эшлинг будто и не уходила из дому? – сказал он. – Я имею в виду, она здесь появляется все так же часто. Какая в таком случае польза от замужества…
* * *
Возвращение из Рима было изматывающим и нервозным. Отец Джон сыпал именами священников разного ранга и кто пришел на рукоположение, а кто не пришел. Эшлинг думала, что он разговаривает, как старушка. Миссис Мюррей однозначно разговаривала, как старушка. Казалось, она постарела лет на двадцать с тех пор, как они покинули Ирландию, настолько ее измучили толпы народу и жара. Эшлинг ей сочувствовала и по вечерам сидела с ней возле открытого окна, обмахивая ее веером, пока Тони и Джоанни уходили на регулярную четырехчасовую прогулку в поисках ресторана, а потом возвращались, оба пьяные в стельку, и докладывали, что ресторан в гостинице ничуть не хуже тех, где они побывали на разведке.
К моменту прибытия в Дублин Эшлинг решила, что с нее хватит, и, когда они забирали багаж, во всеуслышание заявила:
– Мы с Тони переночуем в Дублине и приедем завтра утром.
– Я с вами! А утром втроем поедем в Килгаррет! – загорелась Джоанни.
– Нет, нас подвезут друзья, – твердо отказалась Эшлинг.
– Нет у вас никаких друзей… – возразила Джоанни.
– Что ты как маленькая! – рявкнула Эшлинг. – Миссис Мюррей, мы поможем вам сесть в машину и отправим вас троих домой. Мы вернемся завтра вечером и будем готовы прийти на первую мессу в воскресенье.
– Да уж, на мессу могли бы и прийти! – надулся Джон, разозленный неожиданным поворотом.
Все пятеро неловко двинулись к машине, и каждый словно шел сам по себе. Эшлинг стало интересно, что о них подумали окружающие.
Тони, проспавший всю дорогу домой, наконец проснулся и жаждал приятно провести вечер в городе. Он охотно поддержал Эшлинг, сказав, что у них тут есть дела, нужно кое с кем повидаться и кое-что организовать, и отмахнулся от недоверчивых писков с вопросами о том, почему они не предупредили заранее и с кем можно встречаться в субботу утром.
– Ну и где же вы заночуете? – спросила Джоанни, надеясь поймать их на вранье.
– У моей родни в Дун-Лэаре, – невозмутимо ответила Эшлинг. – Тони до сих пор с ними не познакомился, так что сейчас отличный шанс повидаться.
– Вот именно, с нетерпением жду встречи, – поддакнул Тони, и Эшлинг глянула на него с благодарностью.
– Ладно, тогда давайте мы вас туда отвезем, не оставлять же вас за десять миль от города. До Дун-Лэаре ведь миль десять, верно? – бархатным голоском предложила Джоанни, уверенная, что теперь-то загнала их в ловушку.
– Отличная идея! – радостно согласилась Эшлинг, и кое-как они пережили почти два часа поездки в час пик.
Когда они добрались до пансиона, Эшлинг выпрыгнула из машины первой и помчалась к дверям. Если вдруг возникнет какое-нибудь недоразумение, она хотела разобраться с ним заранее.
– Эшлинг, детка, как я рада тебя видеть! – воскликнула кузина мамани Гретта Росс. – Ты привезла своего милого муженька, чтобы я на него поглядела?
– Мы приехали с ночевкой, если вы не возражаете, – торопливо сказала Эшлинг.
– Какая честь для нас… такое счастье… И где же он?
Гретта вышла к машине и пожала всем руки, пока Тони доставал вещи из багажника.
– Он и верно красавчик, как все и говорили! – восторгалась Гретта. – Как здорово, что вы наконец ко мне заехали!
Остальные Мюрреи неохотно отправились дальше, отказавшись выпить чая, так как Джон заявил, что должен вести машину и доставить их домой, пока еще не слишком поздно.