В некотором отдалении от дворца есть несколько пролетов круговой лестницы, она ведет в провал, где когда-то был сад. Некоторые ступеньки раскрошились, одна-две выломаны совсем – то ли временем, то ли ящерицами, которые устроили себе дом в каменных брешах. Внизу кривенькие деревья сражаются за место с одичавшим кустарником. Пока моя сестра была жива, мы ходили туда, если хотелось поговорить так, чтобы наверняка никто не подслушал. Свет таял, птичьи песни делались громкими, едва ли не яростными. Может, этим шумом птицы отгоняли хорьков, каких в том месте была пропасть. Мы не сомневались, что даже если бы кто-то прятался в тенях, нас не смогли бы услышать.

Моей сестры больше нет в живых. В этот сад она уже не придет.

Зато туда теперь ходит моя мать. Она покидает дворец с двумя-тремя стражниками, те идут за ней чуть поодаль. Бывает, и я с ней гуляю, но мы разговариваем мало, а когда я ухожу, она частенько едва кивает.

Этот погруженный сад – вот где она умрет. Кто-нибудь убьет ее там. Она будет лежать в собственной крови, среди узловатых кустов.

Гляжу, как она спускается по ступенькам, и улыбаюсь, ее стражники бдят, опираясь на каменную балюстраду, – на случай, если она свалится с битой кладки.

Легко было бы вообразить, что в отсутствие матери и ее стражников Эгист более одинок и уязвим – самое время кому-нибудь пробраться в комнату, где он работает, быстро приблизиться и воткнуть нож ему в грудь или подойти поближе, словно попросить о милости, а затем, не предупреждая, вцепиться ему в волосы, задрать подбородок и перерезать глотку.

Впрочем, ошибкой было бы считать, что любовника моей матери так легко убить. Он – ходячая стратегия, а главная стратегия Эгиста – вероятно, важнейшая – его собственное выживание. Он бдителен. И у него на службе – или в его власти – люди, которые тоже не дремлют.

Эгист – он как зверь, что забрался в дом за уютом и безопасностью. Он выучился улыбаться, а не рычать, но с головы до пят – по-прежнему сплошной инстинкт, сплошь когти и зубы. Он способен унюхать угрозу. Нападет первым. Выгнет спину и при малейшем намеке на угрозу прыгнет.

Не ошибка – бояться его. У меня есть причина его бояться.

* * *

В тот день, когда мой отец вернулся с войны и пока он приветствовал старейшин во дворе, моя мать приказала двоим дружкам Эгиста найти меня. Они притащили меня в трапезную, не обращая внимания на мои вопли и ошеломленные возражения. Свели меня, сопротивлявшуюся, по круговым лестницам на этаж ниже, бросили в темницу под кухней – и оставили там на несколько дней и ночей без еды и питья. Затем выпустили. Попросту открыли дверь темницы, где меня держали. Оставили, всю грязную, ползти к себе, и все смотрели, будто я – какое-то упрямое дикое животное, прирученное лишь наполовину. Предоставили мне жить дальше, будто ничего недопустимого не случилось.

Эгист явился ко мне в комнату, когда меня выпустили из темницы. Встал в дверях и сказал, что моя мать очень страдала, она сейчас уязвима и не годится заводить разговоры, которые ее огорчат или напомнят о том, что ей пришлось пережить. Сказал, чтобы я ни в коем случае не покидала двор и не беседовала со слугами – и не перешептывалась со стражей.

Не создавай неудобств, сказал он. Он приглядит, чтобы я их не создавала.

– Где мой отец? – спросила я.

– Его убили, – ответил он.

– Кто его убил?

– Кто-то из его солдат. Но с ними уже разобрались. Мы о них больше не услышим.

– Где мой брат?

– Его удалили отсюда, для его же безопасности. Скоро вернется.

– Он там же, где была я? В темнице для его же безопасности?

– Тебе же сейчас ничто не угрожает, верно? – спросил он.

– Чего тебе надо? – спросила я.

– Твоя мать желает вернуться к обычной жизни. Ты этого тоже хочешь, не сомневаюсь. Мы стремимся помочь тебе в этом. – Он поклонился мне с деланой учтивостью. – Надеюсь, ты понимаешь, – договорил он.

– Когда вернется мой брат? – спросила я.

– Скоро ему это будет безопасно. Только этого твоя мать и ждет. Тогда она станет хлопотать меньше, чем сейчас, меньше беспокоиться.

* * *

Я довольно быстро выяснила, как убили моего отца и почему моя мать не хочет, чтобы об этом убийстве болтали. Я поняла, почему она подослала Эгиста угрожать мне. Она не желала слышать голос обвиняющей дочери. Они оба знали о паутине старых приверженностей и обязательств, какая оплетает этот дворец, где полно долгих отзвуков и шепотков. Они наверняка понимали, до чего запросто я выясню, что произошло с моим отцом, и до чего быстро мне доложат, как моего брата выманили отсюда – и по чьему приказу.

Мать с любовником купили своими угрозами мое молчание, но не в их власти ночь – и то, как распространяется молва.

Ночь принадлежит мне в той же мере, в какой Эгисту. Я тоже умею перемещаться беззвучно. Живу в тенях. У меня тесные связи с тишиной, и потому я знаю точно, когда безопасно шептаться.

* * *

Эгист, я уверена, знает, где мой брат – или какова его судьба. Он, однако, этим ни с кем не поделится. Он знает, что такое власть. От его знания возмущен самый воздух этого дома.

Эгист готов схватить нас когтями. Он держит нас, как орел – мелких пташек; орел откусывает им крылья, не дает умереть: когда придет время, ему будет чем поживиться.

Он полностью осознает, насколько мне интересен. Как и он, я слышу каждый звук, в том числе и любовные, которые он со своим любимцем-стражником исторгает в одной из комнат дальше по коридору, – или его быстрые, юркие движения к крылу слуг, где он добывает себе девушку, чтоб удовлетворяла его, прежде чем он вернется в постель к моей матери и устроится там как ни в чем не бывало, словно не пронзает его гнусный ненасытный аппетит, что вел к наслаждениям и власти.

Лишь однажды видела я, как Эгист отшатывается или выказывает испуг, лишь раз видела я, как хамелеон в нем шныряет в укрытие.

Когда пришла весть, что похищенных мальчиков освободили и они уже в пути домой, а с ними, как мы думали, и Орест, мы с матерью сидели с Эгистом, а тому было неуютно, неулыбчиво.

Мы желали встречи с моим братом. Нам все сильнее не терпелось узнать поточнее о том, когда же он явится, и мы с матерью оставили Эгиста, чтобы как следует приготовить комнату Оресту. Отправились на кухни и обдумали яства, какие ему бы хотелось отведать первым делом. Разговаривали друг с другом тепло – впервые с тех пор, как не стало моего отца, – обсуждали лучших слуг, чтоб ухаживали за братом. Я чуяла счастье матери от возвращения Ореста.

Когда вернулись в комнату, где был Эгист, мы обнаружили, что там с ним еще какой-то человек – чужак. В тот миг мне почудилось, что мы вторглись к нему, вмешались в разговор между этим человеком и Эгистом – в важный или даже сокровенный разговор. Я задумалась, уж не тайный ли любовник или соратник Эгиста этот чужак, неопрятный и неприятный, и не явился ли он напомнить Эгисту о некоем долге.

Эгист стоял лицом к окну, когда мы вошли; он сжимал кулаки, а его посетитель опирался о стену у двери. Эгист повернулся, и я увидела в его глазах страх. Он кивнул чужаку, показывая, что тому следует убраться из комнаты. Я подумала, что и мне, вероятно, следует выйти – в этот миг, что бы ни происходило, Эгисту с моей матерью необходимо быть вместе. Однако я не ушла – я села. Показала всем своим видом, что одной лишь вежливой просьбы, чтобы выдворить меня, будет недостаточно. Я стану ждать вместе с матерью, пусть Эгист скажет, отчего у него испуганный вид.

Мать в присутствии Эгиста частенько вела себя по-девичьи и глупо, а временами капризно и до странного требовательно. Ничто из произносимого ею не представляло интереса. Она выучилась производить впечатление дуры. Жара, что-то о цветочках, как она устала, о еде, о неторопливости некоторых служанок, о наглости одного отдельного стражника – вот о чем она разговаривала. Я нередко размышляла, как поменялось бы ее чириканье, веселенькая необременительность ее тона или то, как она намекала на что-нибудь, но недоговаривала, если б впрямую сказать, что стражник тот считал себя вправе наглеть с ней, потому что пыхтел то и дело в объятиях Эгиста, а те две служанки, следовало бы матери знать, медлительны, поскольку либо беременны от Эгиста, либо уже родили ему ребенка. Одна из них – даже двойню, насколько я знала.

Комнаты под нами, таким образом, были само плодородие, а коридоры напитаны грубым желанием. Моей матери было удобно делать вид, что всего этого не происходит, что она отчего-то слишком глупа или рассеянна и поэтому не замечает, но было ясно, что она, как и я, ничего не пропускает мимо ушей. Она не глупа. Не рассеянна. Под всеми ее намеками и подхалимством таилась ярость, таился металл.

– Кто этот человек? – спросила она.

– Какой человек? – переспросил Эгист.

– Тот неприятный человек.

– Просто посыльный.

– Обычно посыльных сюда не допускают. И хорошо – потому что от него тут запах остался. Возможно, потому, что он некоторое время не мылся.

Эгист пожал плечами.

– Ох, почему не продувает тут совсем? – спросила мать пространство вокруг себя. – Мне душно.

Эгист стиснул кулаки еще сильнее.

– Чутье мне подсказывает, что есть новости, – проговорила мать, возвышая голос, чтобы Эгисту было понятно, что она обращается к нему.

Перехватив мой взгляд, она показала на Эгиста, словно это как-то могло подвигнуть его к ответу.

– Что за весть принес тот посыльный? – спросила она еще громче.

Воцарилась тишина, и, похоже, никто из нас не собирался ее нарушать. Моя мать неотчетливо улыбалась: словно съела что-то кислое и изо всех сил старается скрыть неудовольствие.

Мне такое приходило в голову и раньше, а теперь явилось мощно: они с Эгистом недолюбливали друг друга. Прежде я воображала, что у них некая приятная договоренность, что они счастливо кружат друг вокруг друга днем и сплетают объятия в те часы ночи, когда Эгист не бродит невозбранно по дворцу. Теперь я заметила жесткую отчужденность. Они оценили друг друга по достоинству и выучили очертания некоей мерзкой правды.

Меня веселило, до чего естественно они делали вид: их связь не смотрелась чем-то готовым распасться. Я поняла их дилемму. Эгисту с матерью расстаться будет трудно, решила я. Слишком много чего случилось.

Я сидела с ними молча и воображала, каково это – заполнять свои грезы в часы суровости, как звук приглушенных криков мрачно давит на них в часы дремы – и в часы бодрствования.

Понаблюдала за ними. Созерцала, как моя мать открывает и закрывает глаза, как неподвижен Эгист. Наблюдаемое было едва ли не сокровеннее самого потаенного действа. Я видела их вместе – будто нагими.

* * *

Меня относит от их мира, мира слов, настоящего времени и обыденных человеческих порывов, к миру, который был всегда. Ежедневно взываю я к богам, чтобы помогли мне выстоять, взываю к ним, чтобы приглядели за братом, помогли ему вернуться, взываю, чтобы придали моему духу сил, когда придет час. В их бдении я – с богами, я тоже бодрствую.

Моя комната – сторожевой пост загробного мира. Я живу каждый день с отцом и сестрой. Они мои спутники. Когда хожу на могилу отца – вдыхаю недвижимость места, где он покоится. Задерживаю дыхание, чтоб этот новый воздух наполнил мое тело, и выдыхаю медленно. Отец движется ко мне из своей обители тьмы. Я иду ко дворцу, его тень – рядом, парит вблизи.

Ко дворцу он приближается осторожно. Знает, что там люди, которых ему даже в смерти следует опасаться. Пока он устраивается в комнате, от меня – ни звука. И затем, как только я шепчу ее имя, появляется моя сестра Ифигения, сперва как легкое смятение воздуха. Они приближаются друг к другу.

Поначалу я боялась за них. Считала, что моя сестра приходит к нам, чтобы напомнить отцу, как она умерла, поговорить с ним о том, как хладнокровно он смотрел на ее заклание. Я полагала, что она явилась обвинителем, чтобы ввергнуть отца во тьму за пределами той, где он обитает.

Но сестра моя Ифигения, облаченная в свадебное платье, – все бледнее и прекраснее, чем плотнее она становилась, – беззвучно приближалась к отцу, готовая обнять его, привлечь к себе или поискать утешения у его призрака.

Хотела спросить у нее, не забыла ли она. Хотела спросить, стерся ли способ ее смерти у нее из памяти, не живет ли она теперь так, будто ничего не произошло.

Быть может, дни перед ее гибелью и то, как подали ей смерть, в тех местах, где она сейчас, – ничто. Быть может, боги держат память мертвых под замком в своих хранилищах, ревностно стерегут. Высвобождают чувства, что когда-то были чисты и нежны. Чувства, когда-то значимые. Позволяют любви иметь значение, раз уж мертвым любовь навредить не способна.

Они сближаются, отец и сестра, их движения робки. Не уверена, видно ли им меня, после того как они увидели друг друга. Не уверена, что живые им интересны. У них слишком много собственных нужд, слишком много того, чем надо поделиться.

И потому, пока их духи величественно парят в этой комнате, я не заговариваю ни с отцом, ни с сестрой. Хватит и того, что они здесь, со мной.

Но был у меня вопрос, который я желала им задать. Хотела узнать, где мой брат. В некоторые дни я прозревала, что им это может быть ведомо: они ждали моего вопроса, но уплывали прежде, чем я произносила его имя.

В один такой день, вскоре после встречи Эгиста с тем человеком, из коридора внезапно донеслись крики, а затем топот бежавших людей. И тут я услышала вопли матери.

Стоило мне осознать, что мои гости-духи не воспринимают эти звуки, я замерла, я ждала с ними вместе. Услышала еще крики, снаружи; затем кто-то из стражников пришел к моей двери – сообщить, что моя мать желает, чтобы я была рядом: похищенные мальчики того и гляди появятся наконец, и нам нужно быть во дворе, встречать Ореста.

Как только произнесли имя моего брата, я ощутила, что отец с сестрой обрели более плотное присутствие, сделались яростно деятельнее. Почувствовала, как отец тянет меня за рукав, сестра держит за руку. Но шаги стражника стихли, и наступила неподвижность.

Я решила сама произнести имя брата. Прошептав его, а затем сказав вслух, я расслышала голос, задышливый ответный звук, но слов разобрать не смогла. Моя сестра обняла меня, словно хотела удержать. Мгновение я вырывалась, а отец вновь дернул меня за рукав – привлечь мое внимание.

– Мой брат наконец-то возвращается, – прошептала я. – Орест возвращается.

– Нет, – сказала Ифигения. Ее голос – или голос, похожий на ее, – был почти громок.

– Нет, – повторил за ней отец, голосом послабее.

– Мне надо идти, увидеть брата, встретить его, – сказала я.

И вот уже никто меня не удерживал. Я облегченно улыбнулась при мысли, что отец и сестра, должно быть, переместились на дворцовое крыльцо, чтобы посмотреть на моего вернувшегося брата. Я бежала по коридору и к дверям, во весь дух. Снаружи доносились в унисон мужские голоса.

Услышав ликование и свист, я захотела быть рядом с матерью, чтобы в первые мгновения Орест видел, что мы стоим вместе, встречаем его на пороге дома.

Первого прибывшего мальчика подняли на руках и показали толпе, ликование продолжилось, но я видела, до чего быстро людям стало не по себе. Некоторые озирались, словно ища, нет ли еще свидетелей того, чему свидетели они сами: бледное, напуганное лицо мальчика, взгляд мечется, как у зверя, которого держали в клетке, и шум свободы ему даже страшнее.

Моя мать поймала мою ладонь в свою. Смотрела, а затем охнула, коротко вскричала и завопила на людей вокруг, повелевая им, чтоб Ореста привели прямо к ней, что никто пусть не поднимает его на руках, что он – сын Агамемнона и с ним нельзя обращаться так, как с остальными.

Вот тогда-то я и заметила в толпе Эгиста. Лицо у него напряглось от тревоги, лоб нахмурен, очи долу. Вскинул взгляд – и перехватил мой. Я поняла, что Ореста среди освобожденных нет. Поняла, пока других мальчиков поднимали на руках, пока звучали приветственные кличи и крики облегчения, что моего брата среди этих мальчиков нет, я глядела по сторонам, на некоторых людей, посматривавших на мою мать беспокойно, и осознавала, что и они это понимают. Может, знали все. Не знал лишь один человек – моя мать, она оставалась чистым пылом, дыханием, голосом и слепым ожиданием.

Я наблюдала за Эгистом, а мальчиков разбирали по домам их ликовавшие родственники. Когда толпа начала разбредаться, Эгист остался с двумя семьями, чьи сыновья тоже не вернулись. Все сбились вокруг него, а он, развеяв их страхи обещаниями и убеждениями, остался один на один с моей матерью. Я стояла рядом с ней, а она высокомерно взирала на него.

– Где Орест? – спросила она.

– Я не знаю, – ответил он.

– Можешь выяснить? – спросила она.

– Насколько я понял, он был с остальными мальчиками, – проговорил он.

– Правда? – переспросила она.

Тон у нее был холодный, прямой, размеренный, но звучала в голосе и ярость.

– Так кто же был тот посыльный, от которого осталась вонь? – спросила она.

– Он прибыл сообщить, что мальчики уже в пути.

– И что Ореста с ними нет?

Эгист склонил голову.

– Его найдут, – сказал он.

– Пусть те, кто сопровождал мальчиков, явятся ко мне, – велела мать.

– Они не шли с ними весь путь, – произнес Эгист. – Они передали мальчиков на попечение других, пройдя часть дороги.

– Пусть за ними сходят и приведут обратно, – сказала моя мать. – Выполняй немедленно. Когда появятся, пусть придут ко мне. Все это и так тянулось слишком долго. Я не потерплю дольше. Со мной я тебе так обращаться не позволю.

Я держалась от матери подальше, но по звукам от людей в коридоре и по тону голоса матери, пока она раздавала приказы, и по тишине, что последовала затем, я вычислила, что вокруг меня кипят лютые противоречия. Я тихонько ускользнула на отцову могилу, но и там ощущала, что воздух неподатлив и никакие шепоты, сколь угодно молящие, не уговорят мертвых отважиться выйти за пределы их царства.

В тот вечер, когда я отправилась к двери в комнату матери, я услышала, как она плачет, а голос Эгиста пытался ее утешить, затем ее голос оттолкнул его, велел убираться прочь.

Наутро я проснулась от очередных криков снаружи. Вновь слышала я мужчин в коридоре. Оделась тщательно. Думала, что найду мать и Эгиста, сяду с ними – пусть хотя бы ради того, чтобы подтвердить слова стражника: Эгист до недавнего времени знал, где Орест, и отвечал за него, и считал, что Орест вернется с остальными, но Орест и двое других мальчиков смогли удрать от его разбойников.

Теодот, дед Леандра, одного из мальчиков, которых пока не нашли, и отец третьего мальчика, Митра, которого тоже не было среди вернувшихся, явились с несколькими своими приверженцами и потребовали срочной встречи с моей матерью и Эгистом.

Из всех, кто не отправился с моим отцом на войну, Теодот был самым уважаемым и почтенным. Он часто приходил во дворец обсудить, где находятся похищенные мальчики, и всякий раз объяснял, что Леандр – его единственный внук.

Я приветствовала людей, ожидавших в коридоре. Проследовала с ними в комнату матери и встала в углу понаблюдать, а Теодот, даже не глянув на Эгиста, сказал моей матери, что от вернувшихся мальчиков они узнали, как Орест с двумя друзьями сбежал, один – внук Теодота Леандр, второй – сын Митра, тоже Митр. Трое мальчиков, сказал он, сбежали, убив одного из стражников, за несколько дней до того, как освободили других. Никто понятия не имел, куда они делись.

– Их найдут, – сказала мать, словно все это никак ее не удивляло. – Я все устроила так, чтобы их нашли.

– Всех мальчиков били, с ними скверно обращались, – продолжил Теодот, а остальные робко стояли рядом. – Кое-кто едва не умер от голода.

– К нам это не имеет никакого отношения, – произнесла моя мать.

Теодот едва улыбнулся. Склонил голову и вежливо сообщил, что понимает, почему она так говорит, но он ей не верит. Затем поклонился мне. Но ни он, ни прочие мужчины не смотрели на Эгиста. То, как они себя держали, подсказывало, что Эгист не достоин их презрения.

Через несколько дней двоих мужчин, сопровождавших мальчиков бо́льшую часть пути, пригнали во дворец и подвели к комнате моей матери, как узников. Им велели ждать в коридоре, пока люди, чьи сыновья вернулись, не собрались в комнате, вместе с Теодотом и Митром. Пройдя мимо, я пригляделась к тем двоим: они, казалось, в ужасе. Вновь я вошла в комнату к матери и встала в углу.

Когда тех двоих ввели, мать тут же вскинула руку, чтобы они не заговорили.

– Мы знаем, он сбежал с двоими другими. Нам этого сообщать не нужно. Нам лишь нужно, чтобы вы их нашли, всех троих. Вы наверняка представляете, куда они могли податься, сбежав. Вот что я говорю: отыщите их, приведите сюда. Не больше, не меньше. Никаких отговорок. За дело, сейчас же. Меня это мучит.

Один из них вроде бы собрался заговорить.

– Я не желаю ничего от вас слышать, – сказала мать. – Хотите что-то спросить – задайте вопросы Эгисту, когда будете уходить. Я желаю видеть своего сына, вот чего желаю я. Ничего другого я не желаю слышать. И не желаю, чтобы с ним или с его спутниками скверно обращались по дороге. Услышу от них хоть малейшую жалобу – лично отрежу вам уши, обоим.

Они робко убрались вон, Эгист – за ними. Остальные тоже вышли из комнаты, я подождала, приметив, до чего преисполнена гордости моя мать. Она бережно, нежно гладила себя по лицу, осторожно запустила пальцы в волосы. Неуверенно посматривала по сторонам, словно неуклюжий павлин. Села так, словно давала важную аудиенцию, но способна разогнать просителей в любой миг или приказать такое, что поразит всех духом чистого своеволия и колючей злобы. Заметив меня, она встала и улыбнулась.

– Как чудесно будет вернуть Ореста, – сказала она, все еще поглядывая вокруг себя, на воображаемую толпу. – И, быть может, так даже лучше, что он не вернулся вместе со всеми, чтобы его приветствовала эта свора. Я прослежу, чтобы он прибыл один, а другие мальчики, вероятно, – на день-другой позже.

Она мило улыбнулась. Я едва дотерпела, чтобы убраться к себе. Мне показалось, что она остаток дня будет примерять платья, оглядывать прическу и лицо, чтобы приготовиться к спектаклю, когда придет время встречать Ореста и быть на людях обожающей матерью, которая встречает сына после отлучки.

* * *

В последовавшие месяцы Теодот часто приходил во дворец с тем, вторым человеком, Митром. Обоих всегда принимали с почестями, приглашали других людей засвидетельствовать встречу, мать разговаривала с большой вескостью – о том, что следует проявить терпение. И хотя Эгист наблюдал со стороны, провожая гостей, когда приходил срок, они ни разу не обратились к нему и не посмотрели на него.

Мы с матерью часто разговаривали об Оресте и о том, где он может быть. Я знала, что отношения у них с Эгистом натянутые, и потому ела одна и каждый день ходила на могилу и возвращалась с духом отца рядом. Шептала и сестре. Но присутствие Ифигении и моего отца было призрачным, по временам – едва заметным.

Я осознавала напряжение вокруг себя; бывали дни, когда никто не ходил по коридорам дворца, дни и ночи, когда моя мать не покидала своей комнаты, а Эгист казался беззвучнее обычного. Бывало и так, что они никого не принимали, совсем никого. Когда я выбиралась в коридор, стражники стояли недвижимо, как фигуры, обращенные в камень.

* * *

Однажды утром меня разбудили мужские голоса. Теодот с Митром собрали еще десятерых людей, те стояли сзади в ряд; они, в свою очередь, привели себе в поддержку домочадцев и челядь. Я вышла мимо стражников на крыльцо и приблизилась к Теодоту. Выяснилось, что моя мать уже некоторое время отказывается встречаться с ним и с Митром, а Эгист велел им не являться во дворец, пока их не призовут.

– Скажи своей матери, что мы требуем у нее приема, – сказал Теодот, а Митр и все остальные рядом закивали.

Я жестом показала им на дворец, подчеркивая, что всем им можно войти свободно, если они того желают. Поговорила со стражниками, сказала, что моя мать выразила желание принять этих посетителей. Обогнала Теодота с Митром и их сопровождение, прошла по коридорам к комнате матери, но их вскоре остановили другие стражники, примчавшиеся отовсюду.

– Пропустите меня, – велела я стражникам.

В комнате мать стояла у окна, Эгист сидел. Они смотрели друг на друга сурово, словно только что прозвучали какие-то трудные слова – или же того и гляди будут произнесены. Оба повернулись ко мне, одновременно злобно и с угрюмым узнаванием.

– Скажи этим людям, чтоб подождали, – проговорила мать. – Приму их, но только двоих.

– Я тебе не посыльная, – сказала я.

Эгист поднялся и воззрился на меня. Это меня напугало, я двинулась к двери. Но, набравшись храбрости, вернулась к матери, встала рядом. Эгист вышел вон, я услышала, как голоса мужчин стали громче. Вскоре они пробились в комнату, во главе – Митр, Теодот – следом. Встали напротив моей матери.

Эгист тихонько пробрался в угол, мать нашла себе место, переместилась на него, как человек, у которого много других важных дел на уме. Устроившись поудобнее, она сосредоточилась на Теодоте.

– Как посмели вы вломиться ко мне в комнату? Вот, значит, до чего все дошло? После всего, что я сделала?

Теодот учтиво улыбнулся. Собрался заговорить, но его перебил Митр.

– После всего, что ты сделала! А что ты сделала? – спросил Митр. Лицо его алело от гнева.

– Я неустанно прилагала усилия, чтобы вернуть мальчиков, – сказала мать. – Когда первые посланные стражи не вернулись, мы отправили других, из наших самых доверенных…

– Это ты похитила мальчиков, – прервал ее Митр. – По твоим приказам это сделали. И своего же сына!

Эгист сердито двинулся на Митра, но его оттолкнули другие мужчины. Мать прижала ладонь ко рту и уставилась прямо перед собой. Когда Теодот попытался заговорить, Митр вновь не дал ему.

– Ты, ты одна убила своего мужа, – сказал Митр, обращаясь к матери лично. – Своей рукой. Своей рукой, ты одна.

Мать вскочила. Кое-кто из пришедших подался к двери и быстро покинул комнату.

– Ты усадила нас ужинать, а его тело уже лежало мертвым, а затем вынудила делать вид, что мы не замечаем твоего удовольствия. Ты заставила нас жить, будто ничего не случилось. Ты запугала нас, чтоб мы помалкивали.

– Довольно! – крикнул Теодот Митру. – Мы явились сказать, что желаем отправить на поиски мальчиков небольшую армию, – продолжил Теодот. – Мы уже некоторое время пытаемся попасть к тебе на прием, чтобы поговорить об этом.

– Ты украла мальчиков, – сказал Митр, показывая на мать. – Это все по твоим приказам, чтобы напугать нас. И лишь твоя рука и больше ничья держала нож, убивший Агамемнона. Не по приказам твоим это сделали. Это сделала ты! Лишь ты одна.

– Мой друг убит горем из-за сына, – сказал Теодот. – Жена у него очень хрупка, ей, возможно, недолго осталось.

– Я убит правдой, – проговорил Митр. – Я сказал правду. Станет ли кто-то отрицать, что я сказал правду? Станешь ли ты – да, ты?

Он посмотрел на Эгиста, тот пожал плечами.

Тогда Митр обратил свое внимание на меня, и я едва не улыбнулась. Известное кухаркам и стражникам в коридорах, но лишь нашептываемое, впервые отчетливо прозвучало вслух. Теперь, когда правда была сказана, я решила, что могу свободно подойти к матери, стиснуть ей запястья и встряхнуть ее.

Повернувшись к посетителям, все еще стоявшим в комнате, я заметила, что некоторым вроде неловко, у остальных же вид был решительный и бесстрашный, слова Митра и мой жест будто придали им отваги.

А затем я посмотрела на Эгиста. Он опять начал на меня пялиться. Я отошла в сторону, внезапно устрашившись. Глянув вновь, я увидела, что взгляд у него сделался жестче, настойчивее. Ни на кого больше не смотрел он, лишь на меня, словно это я открыто и прилюдно обвинила мать в похищении моего брата и убийстве моего отца, будто это со мной предстоит разбираться, когда уйдут эти люди.

– У тебя истерика. Нет мне дела ни до чего из сказанного тобой, – проговорила моя мать, обращаясь к Митру, а затем повернулась к Теодоту. – Никакой армии, ни маленькой, ни крупной, не будет послано без моего приказа.

– Нам надо искать их, – сказал Теодот.

– Мы отправили людей, которые знают эти места, и ждем их возвращения, – отозвалась мать. – Увидимся через несколько дней, когда, вероятно, пыл у всех поутихнет. И может, ты попросишь своего друга забрать назад слова, которые он произнес? Я вижу, что своей ложью он потревожил хрупкий умственный покой моей дочери. Моя дочь не крепка.

Посетители не отступили.

Мать поднялась и возвысила голос.

– Я настаиваю, чтобы вы немедленно покинули нас, а если ты… – она указала на Митра, – …еще раз приблизишься ко дворцу, я немедля задержу тебя – за распространение злобной, вредоносной лжи.

– Ты убила собственного мужа ножом, – сказал Митр. – Ты обманула его. И собственного сына велела выкрасть. И моего, и всех остальных. Этот человек в углу – твоя марионетка.

Он вновь показал на Эгиста.

– Я позову стражу, и тебя выведут, – произнесла моя мать.

– И дочь свою! – добавил Митр.

– Мою дочь?

– Ты отвела ее на убой.

Мать ринулась к нему и попыталась ударить по лицу, но сдала назад.

– Ты отвела ее на убой! – повторил Митр. – А вон ее… – Он показал на меня. – …заперла в темнице, как собаку, пока творила свое злое дело – убийство мужа.

Он плюнул на пол, и тут двое других вытащили его из комнаты. Последним уходил Теодот, он обратился к матери и прошептал:

– Может, через несколько дней я бы пришел один? Срам, да и только. Никто из нас и не представлял даже, что он скажет вот такое.

Мать одарила его кривой, преувеличенной улыбкой.

– Думаю, следует отвести твоего друга домой.

Когда все удалились, я заметила, что взгляд Эгиста – по-прежнему на мне. Мать повернулась, словно собиралась что-то сказать, но я вышла вон.

* * *

Позднее, когда уже почти заснула, я ощутила чье-то присутствие в дверях. Знала, кто это. Ожидала его.

– Не заходи ко мне в комнату, – произнесла я. Эгист улыбнулся.

– Ты знаешь, почему я здесь, – сказал он.

– Не заходи ко мне в комнату, – повторила я.

– Твоя мать… – начал он.

– Я не желаю слышать о матери, – прервала его я.

– Ей трудно дается это ожидание, и от этих людей только хуже. Тебе нельзя повторять ей то, что ты сегодня услышала. Она попросила меня довести это до твоего сведения.

– Мне нельзя повторять то, что все слышали? Что было сказано при всех средь бела дня?

– И вот еще что: если твой брат вернется, очень важно, чтобы ты не обсуждала с ним это.

– Когда он вернется?

– Никто не знает, где он. Но вернуться он может в любой миг. И ввести его в дела – задача твоей матери.

– Ввести его в заблуждение, в смысле?

– Я внятно выразился? Тебе нельзя говорить ни о чем, что сегодня было сказано, с твоим братом.

– Он сам выяснит. Кто-нибудь ему доложит.

– К тому времени он привыкнет к роли своей матери – и к моей. Он поймет, что мы заботимся о всеобщих интересах. Все остальное – в прошлом.

– Ты хочешь, чтобы он доверял вам? После всего, что произошло?

– С чего бы ему не доверять нам? – Эгист едва не хохотнул.

– Он будет доверять тебе, уж конечно, – как все мы тут.

– Если я обнаружу, что ты пошла наперекор матери, увидишь меня с другой стороны – с какой, возможно, еще не видела. Под темницами есть еще один этаж.

Он показал пальцем вниз, словно я не знаю, где находится темница.

– И твоя мать, как я уже сказал, попросила меня подчеркнуть, что она не желает никаких разговоров об этом, нигде, даже если вы останетесь наедине. С нее хватит.

Опровергать слова Митра он не удосужился. Более того, его требование не повторять сказанное даже при матери сдвинуло это сказанное в область неуютного, неловкого факта, чего-то такого, что может нарушить покой, который моя мать делано ощущала.

Она убила моего отца и бросила труп гнить на солнце. Она отправила меня и моего брата во тьму. Она подстроила похищение других детей. Но захотела все это отставить в сторонку, как можно отставить блюдо с неаппетитными объедками.

Хотелось пойти к ней в комнату и заставить ее выслушать меня, а я бы еще раз сказала ей, что́ она сделала с моим братом и со мной, чтобы мы не стали свидетелями того, как она, без всякого позволения богов, ни с кем из старейшин не посоветовавшись, решила, что мой отец должен сгинуть. Я желала удостовериться, что она меня слушает, когда я повторю сказанное Митром, чтобы сами боги услышали: она одна держала нож, убивший моего отца.

Я восстановила в памяти, как она вернулась с жертвоприношения моей сестры. Вспомнила ее молчанки и ярости, ее суетливые, переменчивые настроения, ее капризы, горестную бессловесность, ее высокомерие.

Теперь же о том, кто она, было сказано открыто. Она – женщина, преисполненная коварным голодом к убийству.

Когда она встречала моего отца, Эгист был во дворце, и это – начало долгого спектакля, спектакля, начавшегося с улыбок, а завершившегося воплями.

Разве не понимала она, что слуги знали о ее деянии, что слуги видели, как она ушла от окровавленного тела моего отца, в глазах – удовлетворение, и что весть о ее поступке распространится, как огонь в сухую ветреную пору?

Но они с Эгистом весь день отыгрывали этот вымысел. Если запретить нам напоминать о том, что они натворили, они смогли бы жить в мире собственного изобретения. Им хотелось молчания, чтобы продолжать играть свои роли невинных, поскольку никаких других ролей они взять на себя не могли – без того чтобы не наброситься друг на дружку или на всех нас. Роль убийцы и похитительницы была для моей матери, я это видела, отчего-то недосягаемой. Для нее это просто нечто, произошедшее всего раз. Оно в прошлом, и о нем не следует заикаться. А роль марионетки и подельника убийцы – не та роль, которую Эгист с легкостью сыграл бы, не взалкав большей драмы, большей крови, большей дикости.

Эгист стоял неподвижно, смотрел на меня, вся его зловредность – напоказ, и я видела, что мне грозит опасность, если я не соглашусь быть хрупкой дочерью, милой дурочкой, которая навещает могилу отца и беседует с его духом, свидетельницей, которая едва помнит услышанное.

Я приобщусь к их игре невинности, насколько потребуется. Я поддержу мать в ее роли той, что познала горе, а теперь сделалась едва ли не глупенькой, рассеянной, безобидной. Мы вместе станем играть наши роли, даже если вернется мой брат.

– Мы будем наблюдать за тобой, – произнес Эгист. – И если явится твой брат, мы будем наблюдать за тобой еще пристальней. Когда б ни пожелала ты навестить этаж ниже темницы, лишь дай мне знать. Он – для тебя. И лучше всего, если дорога тебе твоя безопасность, не выходи за пределы дворцовых владений. Нам желательно знать, где ты.

Когда он убрался, я сказала себе, что, когда придет время, я устрою убийство матери. И при первой же возможности – убийство Эгиста. Попрошу богов встать на мою сторону, пока я замышляю, как всего этого достичь.

* * *

Через несколько дней после встречи матери с Митром и Теодотом, когда я провожала отца обратно к могиле и была с ним, пока дух его не упокоился, меня остановил в коридоре стражник.

– У меня для тебя послание, – сказал он. – От Кобона, сына Теодота. Он просит тебя зайти к ним домой. Говорит, что это срочно. Сам он сюда явиться не может. Боится. Они все боятся. Не произноси ни слова о том, что я с тобой разговаривал.

– Мне запрещено покидать дворец и его владения, – сказала я.

– Он не попросил бы, если бы это не было важно. Поначалу я решила, что пойти не смогу, и раздумывала, уж не ловушка ли это, подстроенная Эгистом. Колебалась, не отправиться ли мне через боковую дверь, как хожу на могилу к отцу, или не двинуться ли отважно по парадной лестнице, осознавая, что за мной смотрит стража и Эгиста быстро предупредят о моем уходе. Колебалась между бесшабашной отвагой, когда готова была пренебречь Эгистом, и пугающим знанием, что повторно я темницу не вынесу. Решила идти боковой дверью.

На могиле отца проверила, что за мной никто не следит. Тихонько проскользнула между надгробиями и нашла старую тропу, заросшую, вдоль пересохшего ручья, вдоль которого люди когда-то несли хоронить покойников. Мало кто теперь ходит этой тропой. Никому неохота бывать в этих призрачных местах.

Вот что я заметила, минуя дома, где, как мне было известно, жили целые семьи: там царила закрытая ставнями тишина. Я быстро поняла, перебегая от окна к окну, что не стоило мне выходить, совсем. Не сомневалась, что меня уже увидели. Добравшись к дому Теодота, я знала наверняка, что кто-нибудь уже сходил во дворец и, чтобы втереться в доверие, доложил Эгисту о моих перемещениях.

Даже в доме Теодота ставни были заперты. Я обошла здание сбоку и постучала в окно. Наконец услышала, как кто-то шепчется. Ждала и слышала, как по дому ходят, как отодвигается засов, различила чьи-то шаги. Мне шепнули, чтоб шла следом в дальнюю комнату, почти полностью темную.

Глаза привыкли к темноте, и я увидела, что в комнате – вся семья: жена Теодота Дакия, родители Раисы, ее сестра и муж сестры, их дети, пятеро или шестеро, сбились вокруг отца с матерью, а еще дочь Раисы и Кобона Ианта. Она смотрела на меня из угла, руки стиснуты в кулаки, прижаты ко рту. Я не видела ее с тех пор, как она была ребенком, теперь же Ианта стала почти женщиной.

– Что случилось? – спросила я.

Никто не заговорил, кто-то из детей заплакал.

– Где Теодот?

– Поэтому мы и позвали тебя повидаться, – проговорил Кобон. – Думали, ты знаешь.

– Я ничего не знаю.

– Те же люди, что забрали Леандра, те же люди – они пришли и забрали ночью моего свекра, – сказала Раиса.

– Они в этот раз не разговаривали, – сказала Ианта и расплакалась, – но в тот раз, когда пришли за братом, сказали, что это по приказу твоей матери.

– Я – не моя мать, – проговорила я и тут же заметила, до чего осуждающие у них взгляды. Попыталась подумать, что бы такого сказать для полной ясности: я не в силах им помочь. Однако в этих раздумьях я слишком долго длила тишину. Позволила обвиняющим взглядам на мне оставить некую отметину.

– Можешь спросить у нее? – осторожно произнес Кобон. – Можешь спросить у матери?

Я понимала, что, объясни я им, как живу и до чего далека от матери и Эгиста, получится неубедительно. Эти люди искали помощи для себя, им ни к чему знать о том, как страшно мне самой.

– У меня нет власти, – сказала я. – Я лишь…

– Это еще не всё, – перебила меня Раиса.

Подумала, уж не забрали ли из их семьи еще кого-то. Скользила взглядом по лицам в полутьме и не до конца понимала, кого еще не хватает.

– Что? – спросила я. – Говорите.

– Митр, – сказал Кобон.

– Его тоже забрали?

– Мы не знаем.

– Он не у себя дома?

– Нет больше дома, – тихо произнесла Раиса. – Я тебя отведу, покажу, где был его дом.

– Тебе небезопасно выходить, – сказал ей отец.

– Они забрали у меня сына, забрали мужнина отца, – отозвалась Раиса. – Если и я им нужна, пусть берут.

Раиса поманила меня за собой, и им не пришло в голову, что и мне снаружи может быть небезопасно. Я заметила, до чего дерзко и гордо держится Раиса вне дома. Как женщина, которая просится, чтобы ее взяли под стражу, как женщина, готовая пожертвовать собой. Я шла рядом с ней медленно и осторожно.

Мы добрались до того места, где был дом Митра, – там теперь не было ничего. Деревья, хлам – и всё. Ни следа того, что здесь когда-то стоял большой дом с садом и оливковыми деревьями вокруг.

– Два дня назад здесь был дом, – произнесла Раиса громко. – В доме жила семья. Все, кто проходил мимо, знал, что это дом Митра. А теперь ничего. Эти деревья посадили ночью. Вчера их тут не было. Привезли откуда-то. Дом разрушили, развалины увезли. Фундамент прикрыли. Где люди? Где семья Митра? Где слуги Митра? Кто-то попытался устроить так, будто здесь никогда не жили. Но жили же. Я их помню. И буду помнить, пока дышу.

Уже начали собираться люди, они слушали. Раиса повернулась ко мне. Сказала, что пусть я буду свидетелем. Я поняла, что надо убираться, но не хотела, чтобы она сочла, будто я в сговоре с матерью и Эгистом. Стояла словно бы отдельно. Взгляд уставился в пустоту, где раньше был дом. Голову не склоняла. Лицом к лицу с Раисой я ощутила, что крепну благодаря ей – достаточно крепну, чтобы захотеть намекнуть ей: я с ней заодно. Но решила, что никто в этой толпе не донесет ни Эгисту, ни моей матери никакие произнесенные здесь мои слова.

Мне хотелось одного: чтобы Раиса вернулась домой; вернуться бы домой и мне.

– Где мой сын? – закричала Раиса в толпу. – Где отец моего мужа? Где Митр и его семья?

Тут она посмотрела на меня.

– Ты спросишь у своей матери, где они?

Она бросала мне вызов, ждала ответа. Если отвернусь молча, понимала я, – покажусь сообщницей матери и ее любовника. Если же останусь при своих, придется отвечать.

Я обратилась к духу отца и мертвому телу сестры. Призвала богов горних. Попросила их заставить эту женщину замолчать, сделать так, чтобы она отстала от меня.

Я глядела на Раису, и моя нерешительность, похоже, вывела ее из себя. Я попыталась намекнуть, что, уж раз какие-то люди смогли прийти ночью и сделать так, что исчез дом, если они смогли забрать двоих самых могущественных старейшин, едва ли не глупо просить о помощи меня.

Но также я хотела подчеркнуть, что владею силой, происходящей из загробного мира и от богов, силой, которую не так-то легко назвать или устранить. Я хотела, чтобы Раиса знала: несмотря на свою слабость, когда-нибудь в будущем я возьму верх.

– Сейчас я бессильна, – сказала я. – Но время придет. Время придет.

Раиса повернулась и гордо пошла к своему дому, к своей семье. И лишь когда она достаточно удалилась, я увидела, что тело ее сдалось, услышала надломленный плач.

Я наполнила легкие и не сдвинулась с места, вынудила собравшихся разбрестись. Решила, что вернусь открыто. Пока шла, не смотрела ни на кого из встречных, но, дойдя до дворца, увидела Эгиста, он ждал меня. Улыбался. Та же фигура чистого обаяния, какая очаровала мать годы тому назад. Он подался вперед, будто желая помочь мне, когда я оказалась у лестницы. Я позволила ему проводить меня, заблудшую дочь своей матери, во дворец, далее по коридорам и ко мне в комнату.

* * *

В последующие годы я было оставила надежду когда-нибудь увидеть брата и осознала, что, как незамужняя женщина, я бессильна – и такой останусь. Ничего не было у меня, кроме моих призраков и воспоминаний. Даже моя настойчивая воля не значит ничего, ни к чему не приведет.

Я наблюдала за людьми, садившимися за стол с моей матерью, – за теми, кого она выбрала из отцовых солдат, чтоб защищали места, которые отец завоевал. Иногда они являлись посоветоваться с ней и задерживались на целые недели.

В вечера, когда для них устраивали пиры в трапезной, я замечала у гостей головокружительную бдительность: любой осознавал, что снаружи этого дворца лежало когда-то нагое тело моего отца, а рядом – облаченный в красное труп красивой женщины, которую он привез с войны.

Гостей принимала теперь женщина, которая его убила, и сделала она это, как известно, без всякого разрешения богов. Это придавало матери странную зловещую силу. Благодаря ей материна персона светилась в наступавшей темноте. Она царила в трапезной, однако никто, казалось, не тревожился – напротив, все были взбудоражены, разгорячены, говорливы. Смерть и ее острота наполняли их удовлетворением, какое длилось вплоть до исхода вечера.

Я поначалу сочла, что время и обстоятельства подтолкнут любого из этих людей осознать, сколько власти попало бы им в руки, если бы я стала ему женой – при мертвой-то сестре и исчезнувшем брате.

Приказала портнихам перебрать одеяния сестры Ифигении, все они – изысканнее моих, поскольку сестра была любимицей, – посмотреть, что там осталось после стольких лет. Мы отобрали кое-какие хламиды и туники, которые можно было переделать под менее красивую сестру.

Сперва я не носила то, что они для меня сшили, ни на какие ужины, однако часто мерила их и надевала наедине с собой.

Посещая ужины, я воображала себя в сестриных одеяниях, волосы тщательно уложены, лицо набелено, вокруг глаз – черные линии. Воображала, каково это – быть замеченной, производить впечатление.

Когда надену эти новые наряды, буду помалкивать, говорила я себе. Буду улыбаться, но не чересчур, буду казаться довольной, словно располагаю неким внутренним светом.

Наблюдала за посетителями и грезила о том, как легко одному из них остаться здесь с нами, как мы с ним тайком сговорились бы. Воображала, до чего неуютно станет матери и Эгисту, если я найду себе мужа.

У нас будут полностью преданные нам стражники и только наши источники сокровищ. Мы выгадаем время – или же станем действовать быстро, как сочтем нужным. Мы совершим то, что в одиночку мне не под силу.

Я выберу вечер. Решу, какой лучше: маленький ужин, устроенный матерью, или событие покрупнее, может, празднование какой-нибудь новой победы, нового набора трофеев.

Когда пришли вести, что где-то на удаленной окраине бунт и повстанцы держатся не одну неделю, творят убийство и беспорядки, угробили жену старого союзника моего отца и подняли на мечи его детей, мы вскоре узнали, что сам этот воин, Динос, и маленький отряд его солдат пережили первую резню, наконец одолели бунтарей и мир был восстановлен. Совершилось множество казней.

Мысль о том, что Динос, столь многое потерявший, остался полностью верен матери, породила в ней великую радость. Она отправила ему в помощь хорошо вооруженные силы, а также много личных подарков. Его отцу, жившему рядом с дворцом, она пожаловала землю. А еще отправила на замену Диносу одного из ближайших союзников Эгиста, если Динос пожелает вернуться, повидать отца и получить достославный прием. Мать частенько заговаривала о его храбрости, о том, какой он красавец и как она им восхищается.

Меня озарило, что такой супруг освободит меня. Он будет могучим и сметливым, чтобы выстоять против матери и Эгиста, и, раз новости о его подвигах разлетелись повсюду, его имя будет у всех на устах. Пожелает жениться вновь – ему не возразят. А реши он жениться на дочери Агамемнона, вместе с которым служил, это будет выглядеть естественно, едва ли не как должное.

Поначалу мы будем осторожны, думала я. Поначалу, может, он станет давать советы матери и Эгисту. Но постепенно увидит, до чего они оба ядовиты, как сильно смердит от них кровью, увидит необходимость отправить и мать, и ее любовника туда, откуда они уже не смогут больше вредить.

Начались приготовления к прибытию Диноса. Договорились, что на улицах в его честь будет устроено большое зрелище, а следом – пир.

Для этого я решила, что велю портнихе сшить для меня великолепное платье, похожее по силуэту и на ощупь на то, какое некогда носила моя сестра. Каждый день ко мне приходила служанка и заново укладывала мне волосы, другая же приносила притирания и сладкую воду – смягчать кожу. Через несколько недель, когда платье было готово, портниха, ее помощницы и прочие служанки пришли ко мне поглядеть, пока я собиралась.

Оставшись наедине с ду́хами отца и сестры, я надела платье и убрала волосы вверх, чтобы мое лицо было отчетливо видно. Горделиво прохаживаясь по комнате, я ощущала себя под их опекой. Я желала их одобрения до пира в честь Диноса.

Динос был во дворце за несколько дней до зрелища и пира. Его приняли мать с Эгистом, они устроили, как мне сказали, торжественную встречу, где обсуждали снабжение войск и прочую поддержку, необходимую ему, чтобы никаких новых восстаний не возникало. Был и уединенный ужин для него и его отца, на котором, как меня уведомили слуги, он выразил безутешность из-за утраты жены и детей. Но не плакал. Постоянно держался отстраненно, как командующий. Красив, как доложила мне служанка, – едва ли не самый красивый мужчина из всех, каких ей доводилось встречать.

Поскольку мать я в те дни не видела, она передала мне через служанку, что ей будет не очень приятно, если я не явлюсь на пир, хотя по причинам безопасности лучше бы не выходить на улицу до представления.

Я вообразила, как вхожу в обширную трапезную, когда все уже там. Видела, как распахиваются двери, слышала тишину, несколько мгновений, когда никто не разговаривает и легко привлечь внимание к дверям. Видела, как отец Диноса направляется ко мне, расчищает мне путь, пока мы с ним идем к главному столу. И тут, воображала я, Динос поворачивается ко мне.

Служанки возились с моими прической и кожей все время после обеда. Платье забрали на одно последнее исправление, вернули. За час до сбора гостей я была готова. Когда вокруг моих глаз нанесли линии, я велела портнихе и служанкам покинуть меня: мне надо сосредоточиться. Одну служанку, впрочем, я попросила оставаться рядом с моей комнатой, чтобы она сообщила мне, когда соберутся гости.

Постепенно я призвала дух сестры. Коснулась лица, словно это ее лицо. Зашептала отцу. Когда служанка оповестила меня, я была готова. Прошла одна по коридору до трапезной. Отступила, служанка открыла двери, и я вошла в зал, ни на кого впрямую не глядя, но начеку, чтобы перехватить любой взгляд, устремленный на меня.

Первым я услышала голос матери. Она рассказывала о том, как, когда до нее дошли вести о восстании, она тут же воззвала к богам, а затем по совету богов отправила своих самых доверенных солдат помочь Диносу подавить восстание быстро и действенно. Она говорила о богах походя, едва ли не пренебрежительно, и это, подумала я, могли заметить все.

И тут она увидела меня. Я все еще стояла в дверях. На один миг, вскинув взгляд, я посмотрела ей в глаза. Она умолкла.

– О нет, – сказала громче прежнего. – Всю неделю мне говорили, что Электра что-то замышляет, но такого я предвидеть не могла.