Джек поднялся на подиум, за которым находилась буферная зона, отделяющая ресторан от бара. На этом подиуме обычно и находилась метрдотель. Однако ее там не было. Вытянув шею, Джек увидел, что она размещает за столом какую-то компанию. Джек оглянулся, чтобы проверить, не сменила ли Лори гнев на милость после его извинения за опоздание.

— Ты не опоздал, — словно прочитав его мысли, сказала Лори. Хотя слова звучали как прощение, тон голоса им вовсе не соответствовал. — Мы пришли лишь на три минуты раньше, чем ты и Лу. Так что со временем все в порядке.

Джек внимательно смотрел на лицо Лори. По тому, как она вскинула подбородок и сжала губы, он видел, что Лори раздражена. Он не понимал, на что она сердится.

— Ты, похоже, не в духе, — сказал Джек. — Может быть, ты мне хочешь что-то сказать?

— Я надеялась на романтический ужин, — произнесла Лори обиженно. — Ты не говорил мне, что намерен пригласить целую орду.

— Уоррена, Натали и Лу вряд ли можно назвать ордой, — ответил Джек. — Это наши лучшие друзья.

— Ты не только мог, но и должен был предупредить меня, — сказала Лори. — Я ожидала от вечера гораздо больше того, что ты намерен мне предложить.

Джеку потребовалось несколько секунд, чтобы обуздать свои эмоции. После всех волнений, испытанных им перед этим вечером, он не был готов встретить столь резкую реакцию. Впрочем, этого можно было ожидать. Видимо, с головой уйдя в свои сомнения, он ненароком обидел Лори. Ему и в голову не приходило, что ей хочется провести вечер только с ним.

— И не надо на меня пялиться! — выпалила Лори. — Ты же знаешь, что я никогда не возражаю, если ты отправляешься куда-нибудь с Уорреном и Лу.

– Уверен, что Миранду его изменения не коснулись, – подметил Малькольм. – Но вы… О, вам подобной нет. Достоинства вы все в себе храните, вы созданы из лучших совершенств[10]. – Я искренне удивилась, что он помнил эти строчки наизусть. – Это из «Бури», – похвастался он, расплывшись в улыбке до ушей.

Джек отвел взгляд и прикусил язык, чтобы не сорваться. Он знал, что если это сделает, то вечер уже не спасти. Джек глубоко вздохнул и, решив стерпеть обиду, посмотрел Лори в глаза.

– Я знаю, откуда это, – насторожилась я.

— Прости, — произнес он примиряюще. — Мне и в голову не пришло, что ты воспримешь как оскорбление мое желание пригласить на ужин друзей. Мне следовало предупредить тебя. По правде говоря, я пригласил их для поддержки.

Его искренность застала меня врасплох.

Лори сдвинула брови, пытаясь понять смысл его слов.

Малькольм сложил книги Билли на столике с рекомендациями вплотную друг к другу, чтобы освободить место для моих «советов». Он написал на карточке мое имя и набросал мою карикатуру. На рисунке мои глаза выглядели куда больше, чем в жизни, а губы оказались недовольно надуты. Я выбрала недавно вышедшую биографию Пола Ревира, в которой подчеркивается его вклад в Революцию и развенчиваются мифы, придуманные Лонгфелло. Малькольм не сводил с меня глаз. В какой-то момент его лицо оказалось опасно близко к моему. Он осторожно поцеловал меня, ожидая, что я его оттолкну, но я не сопротивлялась, и поцелуй стал настойчивее.

— Какой поддержки? Не понимаю.

Малькольм проложил дорожку поцелуев по моему плечу, слегка задевая ключицу. Я вдруг вспомнила Джея, но не смогла противиться влечению. К тому же мы с Джеем уже месяц не разговаривали. Можно ли чувствовать вину за измену, если с человеком потерял контакт? Измена ли это вообще?

— В данный момент это трудно объяснить, — сказал Джек. — Не могла бы ты дать мне маленькую передышку хотя бы на полчаса?

Малькольм прижал меня к себе, наши тела соприкоснулись, бедра, плечи, и я совсем забыла про Джея. Я забыла обо всем, что не касается Малькольма, не понимая, как мы к этому пришли, почему это не случилось раньше, и, не осознавая до конца, что вообще со мной происходит. Я вспомнила его спокойствие и хладнокровие в тот день, когда меня охватила буря эмоций после раскрытой тайны. Он целовал мою шею, а я думала, как красиво он прочитал строчки из «Бури». «Но вы… О, вам подобной нет. Достоинства вы все в себе храните, вы созданы из лучших совершенств». Он произнес эти слова таким твердым голосом, будто ждал возможности прочитать их мне с момента, когда мы впервые встретились. И меня вдруг осенило, что он действительно этого ждал.

— Думаю, что могла бы, — ответила Лори. — Но я не могу понять, что означает слово «поддержка». Тем не менее я принимаю твое извинение.

Я оттолкнула его.

— Спасибо, — вздохнул Джек и, устремив взор в глубины ресторана, произнес: — Итак, где же наша хозяйка? И где наш столик?

– Билли рассказал тебе, что меня назвали в честь «Бури»?

– Что? – Он вновь приблизился ко мне, но я оттолкнула его еще сильнее.

Прошло двадцать минут, прежде чем компания устроилась за столом в центре зала. К этому времени Лори, судя по всему, забыла об их пикировке и, как казалось Джеку, с удовольствием смеялась над остротами собеседников. Однако он заметил, что Лори избегает смотреть в его сторону. Лори сидела справа от него, и его взору открывался только ее скульптурный профиль.

– Это ты отправил мне книгу в Филадельфию.

Наконец у столика появился официант с длинными, подкрученными вверх усами. Этот человек обслуживал их во время предыдущих посещений ресторана. Эти вечера остались для них незабываемыми. Последний прошлогодний ужин относился именно к таким. Тогда они уже целый месяц жили отдельно друг от друга. Именно в тот вечер Лори сообщила Джеку о своей беременности, а Джек, продемонстрировав удивительное бессердечие, поинтересовался, кто счастливый отец. Несмотря на то что через некоторое время они все же залатали пробоину в своих отношениях, беременность пришлось прервать. Она оказалась внематочной, и для спасения жизни Лори потребовалась срочная операция.

Я считала, что книгу мне прислал Элайджа, но он сказал «письмо», не «посылку». Письмо, отправленное после того, как умер Билли, которое должно было прийти после новости о его смерти, после моего отъезда из Филадельфии.

– Ты мне солгал.

Малькольм прислонился к стеллажу с кулинарными книгами и зарылся рукой в волосы.

– Я хотел сказать тебе.

Это оправдание прозвучало так же паршиво из уст Малькольма, как и из уст моей матери.

– Ты сказал, что оплакивал смерть друга! – закричала я.

– Так и было! – закричал он в ответ.

– Ты выставил меня бесчувственной тварью, хотя сам врал! Ты понимаешь, насколько это мерзко?

Я превратилась в зверя, обезумевшего в полнолуние, в дикое животное, которое спустили с привязи. Понятия не имею, что наговорила ему. Но среди этих слов прозвучало много ругательств, много «ублюдков», «лжецов», «идиотских манипуляторов» и прочих не самых лестных выражений. Этот гнев был первой приятной эмоцией за довольно долгое время, не считая поцелуя с Малькольмом, который потонул в море из моей ярости.

– Ты за дуру меня держишь? Нравится со мной играть? Ты совсем больной?

– Миранда, остановись. – Парень схватил меня за плечи. – Прекрати кричать.

Я перевела дух.

– Ты сказал, что оплакивал его. Ты использовал смерть моего дяди против меня.

– Знаю, – прошептал он. – Да, использовал. Но я действительно оплакивал его смерть. Я все еще не смирился с этим.

– Но ты мне лгал.

Возможно, по собственной инициативе, а возможно, помня прошлые заказы Джека, официант стал расставлять перед ними высокие бокалы. Затем усач открыл бутылку шампанского. Хлопок пробки вся компания приветствовала радостными вскриками. Официант быстро наполнил бокалы.

– Я пытался помочь Билли.

– Тем, что врал мне?

— Итак, — Уоррен поднял пузырящийся бокал, — за дружбу!

А затем я произнесла слова, которые действительно потрясли его и стерли краску с его лица. Те слова, после которых он больше не просил меня успокоиться.

– Ты знал, что Билли мой отец.

Все последовали его примеру. Все, за исключением Джека, поднявшего вместо бокала руку.

– Он говорил, что ты его племянница, – настоял Малькольм.

— Если позволите, то вначале кое-что скажу я. Вы все спрашивали, с какой стати я сегодня пригласил вас сюда. Особенно этим интересовалась Лори. Дело в том, что мне необходима ваша поддержка, чтобы сделать то, что я намеревался сделать довольно давно, но мне не хватало мужества. Поэтому я хотел бы произнести тост, который может показаться вам слишком эгоистичным.

– Но ты знал.

С этими словами Джек извлек из кармана пиджака небольшой, кубической формы предмет, завернутый в яркую бумагу и перевязанный серебряной нитью. Положив предмет на стол перед Лори, он поднял бокал и торжественно произнес:

Малькольм отвернулся.

— Предлагаю выпить за Лори и за меня!

— Отлично, — сказал Лу и добавил: — За вас, ребята!

– Вы похожи, как две капли воды.

– И ты не подумал сказать мне об этом? Тебе не показалось, что я заслуживаю знать правду?

В Малькольме тоже сидел дикий зверь, которого я дразнила и тыкала до тех пор, пока у него не лопнет терпение.

— За вас, ребята! — повторил Уоррен.

– Сказать что? – закричал он. – Что именно я должен был тебе сказать? «Привет, да, мы незнакомы, но твой дядя, помнишь, бывший хозяин магазина? Сюрприз! На самом деле он твой отец!» Ну и объясни мне, как я должен был это сказать?

— Ваше здоровье! — присоединилась к нему Натали.

Все выпили, и только Лори продолжала неотрывно смотреть на лежащий перед ней сверточек. Она догадывалась, что происходит, но не могла в это поверить. Лори почувствовала, как у нее перехватило дыхание.

– Ты мог рассказать про квест! – Я схватилась за волосы. – Мог признаться, что узнал меня еще на похоронах. Ты мог сказать что угодно вместо того, чтобы выставлять меня последней сволочью, когда я всего лишь пыталась понять, что ты скрываешь.

— Ты не принимаешь мой тост? — спросил Джек.

– Мне не нравилось тебе лгать.

Он испугался. Он уже не знал, какой реакции следует от нее ожидать. Джек спрашивал себя, как он поступит, если она ему вдруг откажет.

Малькольм дотронулся до пряди моих волос.

Лори с трудом оторвала взгляд от коробочки в красивой обертке и посмотрела на Джека. Она догадывалась, что находится внутри, но боялась в это поверить. Ведь в прошлом она так часто ошибалась. Она знала, как его травмировала трагедия, которую ему пришлось пережить до их встречи. Лори уже свыклась с мыслью, что Джек от этой травмы никогда не избавится.

— Эй, кончай! — завопил Лу. — Покажи, что там. Открывай!

— Действуй, Лори, — поддержал его Уоррен.

– Как благородно.

— Я должна открыть это прямо сейчас? — спросила Лори, глядя в глаза Джеку.

Его пальцы приятно щекотали кожу, и как было бы просто взять его за руку, прижать к себе и вернуться к той части вечера, в которой мы учились доставлять друг другу удовольствие.

— Думаю, да, — ответил Джек. — Впрочем, если хочешь, можешь подождать пару лет. Я вовсе не намерен на тебя давить.

– Твой гнев совершенно обоснован. Я понимаю. – Голос Малькольма вернул меня к реальности, вытащил из гипноза его прикосновений обратно к его словам, обратно к его лжи.

Лори улыбнулась. Иногда она находила сарказм Джека забавным. Развязав дрожащими пальцами серебряную нить, она сняла обертку. Все, кроме Джека, вытянули шеи, чтобы лучше видеть. Коробочка была обтянута черным бархатом. Все еще опасаясь, что Джек хочет над ней подшутить, она щелкнула запором. Коробочка открылась, и все увидели сверкающий солитер от Тиффани. Бриллиант искрился так, словно внутри у него горел яркий огонек.

– Боже, какой же ты высокомерный.

Она повернула коробочку, чтобы все могли увидеть камень, а сама, борясь со слезами, закрыла глаза. Излишняя эмоциональность была той чертой характера, которую она презирала в себе и от которой пыталась избавиться. Однако в этой ситуации она ее прощала. Они с Джеком вместе уже больше десяти лет. Она хотела выйти за него замуж и не сомневалась, что он тоже стремится к браку.

Я резко отступила назад, а Малькольм сложил руки на груди, не зная, куда деть рвущуюся энергию.

— Итак? — произнес Джек, обращаясь к Лори.

– Я хотел быть хорошим другом для Билли.

– Притворяясь, что не знаешь правды обо мне?

Лори изо всех сил пыталась сдержаться. Смахнув рукой навернувшиеся слезы, она подняла глаза на Джека и неожиданно для самой себя решила отправить мяч на его половину корта.

– А что бы это изменило? Если бы я рассказал тебе об Эвелин…

— Что значит — «итак»? — спросила она.

– Ты и об Эвелин знал! – Я почувствовала подступающую тошноту.

— Это же обручальное кольцо! — ответил Джек с коротким смущенным смешком.

– Билли хотел, чтобы ты узнала обо всем именно так! – Малькольм поднял на меня печальный взгляд. Синева его глаз стала еще насыщеннее. – Я пытался быть хорошим другом. Не знаю, что еще ты хочешь от меня услышать.

— Я знаю, что это такое, — сказала Лори. — Но что оно означает? — Лори была довольна собой. Давя на Джека, она могла держать в узде свои эмоции. Увидев его замешательство, Лори едва заметно улыбнулась.

Я хотела услышать, что ему жаль. Что он хотел поцеловать меня с того момента, как впервые увидел. Что я просто не понимаю, как тяжело ему пришлось. Я хотела услышать что угодно, что заставило бы меня поддаться его утешениям.

— Изъясняйся как следует! — гаркнул Лу. — Задай вопрос.

Но вместо этого он повторял слова, которые я не хотела слышать:

Джек понял, что сделала Лори, и его физиономия расплылась в улыбке.

– Так хотел Билли.

— Хорошо, хорошо! — поднимая руку, чтобы успокоить Лу, сказал Джек. — Лори, любимая, несмотря на беды, которые в прошлом преследовали тех, кого я любил и кто был мне дорог, и невзирая на мои опасения, что эти беды распространятся и на тебя, согласна ли ты выйти за меня замуж?

Я сползла на пол и прислонилась к стеллажу с кулинарными книгами.

— Вот это уже речь настоящего мужчины! — воскликнул Лу, снова поднимая бокал. — Предлагаю тост за предложение, которое сделал Джек.

– Ты был единственным, кто мог подтолкнуть Билли к знакомству с его дочерью.

На этот раз выпили все.

Голова кружилась от алкоголя, от свалившейся на меня правды и влечения, которое я все еще испытывала к Малькольму. Он опустился, чтобы успокоить меня, а я спрятала лицо в ладони и закрылась в себе, надеясь, что он меня не найдет.

— Итак? — повторил Джек, опять привлекая общее внимание к Лори.

– Я понимаю, мои слова вряд ли что-либо изменят. Но мне правда очень жаль. – Я чувствовала, как он прожигал меня взглядом, и сжалась еще сильнее.

Прежде чем ответить, Лори немного помедлила.

— Я знаю твои опасения и понимаю, что их породило, — сказала она. — Но я их не разделяю. Пусть будет что будет. Я принимаю риск — воображаемый или реальный. Если со мной что-то случится, то виновата в этом буду только я. После того как я сделала это заявление, могу сказать: да, я согласна выйти за тебя замуж.

– Я пойду.

Все радостно закричали, а Джек и Лори обнялись и поцеловались. Потом Лори опустилась на стул и примерила кольцо. Она вытянула руку и, любуясь сверкающим камнем, сказала:

— Выглядит потрясающе! И сидит как влитое.

Я не противилась. Звук его шагов постепенно отдалился. Заскрипел стул – он снял со спинки свой пиджак.

— Чтобы не ошибиться с размером, я позаимствовал на день одно из твоих колец, — признался Джек.

— Не самый большой в мире камень, — заметил Лу. — К нему, случайно, лупу не прилагают?

– Прости, – еще раз прошептал он и тихонько выскользнул через черный вход на улицу.

Джек швырнул в Лу салфеткой, а тот, поймав ее, вытер лицо.

— Лучшие друзья всегда должны резать правду в лицо, — рассмеялся Лу.

Малькольм ушел, но я не спешила подниматься с пола. Сколько раз я просила его сказать правду? Сколько раз он лгал мне, манипулировал мной? Я была такой глупой. Нелепой. Наивной. Я верила, что Малькольм сожалел, что он с трудом хранил секрет, что он думал, что помогает Билли. Но он не помогал.

— Прекрасный камень, — сказала Лори. — Терпеть не могу кричащих драгоценностей.

— Твое желание исполнилось. Никто не посмеет назвать этот камешек «кричащим», — не унимался Лу.

Ему стоило подтолкнуть Билли выйти со мной на связь, а Билли стоило напрямую во всем сознаться. Было бы куда правильнее, если бы он хотел таких отношений, в которых я смогла бы узнать его, а он бы смог стать моим отцом.

— И когда же наступит этот великий день? — поинтересовалась Натали.

— Как вы понимаете, мы этого не обсуждали, — ответил Джек, глядя на Лору. — Это решит моя любимая.

— Точно? — спросила Лори.

— А ты сомневаешься? — улыбнулся Джек.

— В таком случае я хочу обсудить этот вопрос с мамой. Она много раздавала мне понять, что хочет увидеть наше венчание в соборе. Она сама хотела венчаться именно там, но у нее не получилось.

Глава 18

— Прекрасно, — сказал Джек. — Но где официант? Я хочу еще шампанского.

В конце концов, я встала с пола. Я поднялась наверх и смыла стыд со своего лица. Забравшись в кровать Билли, кровать моего отца, я не смогла заснуть. Мой мозг неуклонно возвращался к «Мосту в Терабитию», к Ли, к оставшейся части квеста, которую я еще не прошла.

В последний раз, когда я видела Ли, он позвонил моей маме и она увезла меня из «Книг Просперо». Знал ли он, что это был конец моих отношений с Билли? Чувствовал ли он вину? Я сказала Малькольму, что он являлся единственным, кто мог заставить Билли связаться со мной. Но я забыла про Ли. В первую очередь именно ему следовало бы остановить Билли от полного исчезновения из моей жизни.


Месяц спустя


Я полезла искать Ли в интернете, используя все слова, которые ассоциировались у меня с ним: «книжный магазин», «менеджер», «книги», «чтение», «Силвер-Лейк», «Нэнси Дрю», «кофе», «литература», «рекомендации». Я никогда не просила его рассказать о себе, поэтому ничего не знала о его личной жизни. Я не знала, был ли он женат. Я даже не понимала, что он гей, пока не увидела статью из LA Weekly объемом в двести слов. «Местные жители прощаются с менеджером из любимого книжного магазина». Статья датировалась 2001 годом. В ней говорилось, что Ли и его партнер Пол собирались переехать в Санта-Барбару.


Бостон, штат Массачусетс


* * *


7 октября 2005 года, 16.45


По дороге в Санта-Барбару меня сопровождало идеальное южнокалифорнийское утро. Ясное синее небо, соленый морской воздух. В Малибу серферы осваивали невысокие волны, обрамляющие шоссе. Я нашла телефоны и адреса девяти Ли Уильямсов, зарегистрированных в Санта-Барбаре. Был один Томас Ли и Джозеф Ли. Я не знала, Ли – это имя или фамилия, да и к тому же девять человек – не так уж и много. План был прост: я собиралась навестить каждого Ли Уильямса, пока не найду того, кого искала. Я могла бы их обзвонить, но мне хотелось уехать, хотелось свежего воздуха, дороги, хотелось отдалиться от Малькольма и ссоры с ним. От мамы и ссоры с ней.

Это была прекрасная тренировка. Крэг Бауман полчаса работал в зале тяжелой атлетики, чтобы поднять тонус. После этого он играл в баскетбол — трое на трое. Ему повезло, и он попал в команду с одаренными игроками. В течение часа они не потерпели ни единого поражения и ушли с площадки, полностью обессилев. После игры Крэга ждали массаж, паровая баня и душ.

Чем дальше я ехала по магистрали, тем меньше мне встречалось светофоров, пока в какой-то момент они не исчезли вовсе. Большие дома крепко прижимались к скалам, рискуя обвалиться на дорогу под ними.

Крэг стоял перед зеркалом в мужской раздевалке клуба и критически разглядывал себя. Так хорошо он не выглядел уже много лет. С тех пор как Крэг стал членом клуба, он сбросил десять килограммов, а окружность его талии уменьшилась на целый дюйм. Но возможно, самым ярким показателем успеха было то, что его щеки утратили желтоватый цвет и одутловатость. Сейчас слегка похудевшее лицо сияло здоровым румянцем. Чтобы выглядеть более современным, он слегка отрастил волосы, а затем ему в салоне сделали модную прическу. Теперь он свободно отбрасывал их назад, отказавшись от привычного косого пробора. Изменения были столь существенными, что он сам себя не узнавал.

К семи тридцати Малькольм приедет в магазин. Осмелится ли он подняться ко мне, когда поймет, что я не спустилась? Постучится ли в дверь? А увидев, что меня нет, решит ли он, что я уехала навсегда? Я проверила сотовый. Никаких сообщений. Никаких пропущенных звонков. А потом вспомнила: у Малькольма не было моего номера.

Крэг посещал клуб трижды в неделю: в понедельник, среду и пятницу. Лучшим из этих трех дней была пятница — в клубе было меньше народу. Кроме того, этот день дарил ему дополнительный стимул, поскольку доктора каждый раз ждали многообещающие выходные. Он взял за правило закрывать по пятницам кабинет ровно в полдень, а на вызовы отвечать только по мобильному телефону. Таким образом, Леона составляла ему компанию в клубе.

Я чувствовала его дыхание и тепло его груди, но не знала его телефона.

Вскоре Леона перебралась жить в его дом. Девушка решила, что нелепо платить за квартиру, когда каждую ночь она проводит с ним. Поначалу Крэга это разозлило, поскольку она с ним этот вариант не обсуждала и поставила его перед свершившимся фактом. Он воспринял это как посягательство на свою свободу. Но через несколько дней доктор привык. Кроме того, Крэг здраво рассудил, что в случае необходимости образ жизни можно будет без труда изменить.

Я позвонила в магазин, а затем почему-то набрала Джоани. Услышав автоответчик, я почувствовала, как все невысказанные переживания комом застряли в горле. Их было слишком много для голосового сообщения, слишком много для той пары часов, что у нее оставались до следующего спектакля. Я повесила трубку, но все еще нуждалась в разговоре, лишь бы не ехать в тишине. Я пролистала список контактов до номера Джея и почти нажала на кнопку «Позвонить». Мы месяц не разговаривали. Он бы терпеливо выслушал, если бы я рассказала, что происходит, но как только я об этом подумала, меня одолели сомнения. К тому же с кем я действительно хотела поговорить, так это с мамой. Я отложила телефон и вернулась к дороге, к Санта-Барбаре и девяти Ли, поджидающих меня там.

Крэг надел куртку от Бриони и, чтобы она лучше сидела, передернул плечами. Поворачивая голову, чтобы увидеть себя в зеркале с разных сторон, он подумал, не начать ли ему изучение актерского мастерства, оставив на время курс истории.

Первый Ли Уильямс оказался риелтором, который проживал в доме, выставленном на продажу. Дом был выдержан в испанском колониальном стиле, с запутанной планировкой, в которой легко потеряться. Я нашла Ли на заднем дворе: статную женщину с длинными рыжими волосами.

Эта мысль вызвала у него улыбку. Он понимал, что позволил своему воображению слишком разгуляться.

Я позвонила следующему Ли Уильямсу, юристу. По крайней мере, он был нужного пола. Он довольно грубо ответил на мое объяснение, что я ищу Ли Уильямса, продавца книг. «У меня нет времени на ваши глупые розыгрыши!» – прорычал он и повесил трубку.

Крэг посмотрел на дисплей сотового телефона, чтобы проверить, нет ли пропущенных вызовов. Таковых не оказалось. Он решил сначала поехать домой, чтобы на часок расслабиться на диване с бокалом белого вина и свежим номером «Медицинского журнала Новой Англии». Затем — Музей изящных искусств с выставкой, потом ужин в новом модном ресторане.

Осталось семь кандидатов. Например, стоматолог, иммигрировавший в США в восьмидесятых. У него был едва различимый, но все-таки заметный акцент.

Негромко насвистывая, Крэг вышел из раздевалки в главный вестибюль клуба. Слева от него находилась стойка регистрации, а справа — длинный коридор, ведущий к лифтовой площадке и ресторану с баром. Со стороны ресторана доносились приглушенные звуки музыки. В баре уже наступал «час счастья», и разгар веселья был впереди.

Крэг взглянул на часы. Он все точно рассчитал. Было без четверти пять — скоро подойдет Леона. Хотя они приходили в клуб и уходили вместе, занятия у них были разные. Леона увлеклась беговой дорожкой и йогой — ни то ни другое Крэга совершенно не привлекало.

Леона задерживалась, но Крэг не удивился. Пунктуальность, как и сдержанность, была ей не свойственна. Он уселся в кресло и приготовился наблюдать за посетителями. Однако, как только он успел устроиться поудобнее, из дверей женской раздевалки появилась Леона.

Произношение Ли из моего детства казалось мне обычным, свойственным жителям Среднего Запада.

Крэг бросил оценивающий взгляд на девушку. Посещение фитнес-клуба и на нее оказало благотворное действие, хотя в силу ее молодости у нее всегда был прекрасный цвет лица. Когда она подошла ближе, Крэг с удовольствием отметил, что перед ним — красивая, своевольная и жизнерадостная молодая женщина. С точки зрения Крэга, ее основным недостатком был очень заметный массачусетский акцент. Да и в синтаксисе она не была сильна. Его раздражало, что все слова, имеющие окончание «ер», в ее устах оканчивались на «а». Когда он попытался привлечь внимание Леоны к этой нелепой привычке, та встретила его советы в штыки, обозвав снобом из Лиги плюща. Крэг, проявив мудрость, отступил. Через некоторое время его уши в некоторой степени привыкли к ее произношению, а в огне ночной страсти ему было совершенно наплевать на ее акцент.

Если я вообще в двенадцать лет различала акценты.

— Как тренировка? — спросил он.

Среди следующих пяти Уильямсов тоже не нашлось нужного человека. Один сантехник, афроамериканец. Его сын, Ли Уильямс-младший, популярный квотербек в своей школе. Джозеф Ли Уильямс, автомеханик – слишком молодой. Томас Ли Уильямс, полицейский на пенсии – слишком старый. Сомелье Ли Уильямс подходил по возрасту, полу и расе, но как только я вошла в ресторан, я поняла, что он слишком высокий и худой.

— Супа, — ответила она. — Гораздо лучшее, чем обычно.

Последний Ли Уильямс из моего списка оставался призраком. Я попробовала позвонить по номеру, который нашла в телефонном справочнике, но он был недействителен. Тогда я решила поискать его партнера, Пола, и в итоге нашла фотографию, где они танцуют на благотворительном вечере в поддержку одной ЛГБТК-организации, чей офис находился в центре Санта-Барбары.

Крэг недовольно скривился. В слове «супер», помимо обычного «а» на конце, ударение было сделано не на первом, а на втором слоге. Что же касается слова «лучшее», то это вообще было ниже всякой критики. Пока они шли к лифту, Крэг боролся с искушением ее поправить, но решил не рисковать. Он стал думать о предстоящем вечере и о том, каким приятным оказался этот день. С утра он принял двенадцать пациентов, что было не слишком много, но и не очень мало. Теперь ему не приходилось бегать из одного кабинета в другой. Он и его старшая регистраторша Марлен — дама с материнскими замашками — разработали систему приема в соответствии с потребностями пациентов. На повторный осмотр покладистых пациентов у Крэга уходило пятнадцать минут. На самые длительные приемы — до полутора часов. Как правило, это были первичные пациенты с весьма серьезными заболеваниями. Первичным, но сравнительно здоровым пациентам Крэг отводил от сорока пяти минут до часа в зависимости от характера жалоб. Если в течение дня возникала неожиданная проблема — появление пациента, требующего особого внимания, необходимость присутствия Крэга в больнице, — Марлен созванивалась с больными и по возможности устраивала перенос визитов. Но такое случалось довольно редко.

Чтобы добраться до нужного места, мне пришлось свернуть с шоссе на главную улицу города. Я проехала улицу Мичелторены и повернула на улицу Фигероа – такие знакомые мне названия. Конечно, то были не просто названия улиц, а имена известных исторических деятелей. Генерал Фигероа. Генерал Мичелторена. По дороге к организации я размышляла, как бы я преподавала историю в Лос-Анджелесе или Санта-Барбаре? Наверное, я бы распечатала карты города и предложила своим студентам найти исторические названия улиц, таким образом используя город как портал в Верхнюю Калифорнию и в конечном итоге в американо-мексиканскую войну. Отголоски мексиканского наследия Калифорнии распластались по всему региону, как подсказки в квесте. Отголоски Революции и Молодой Республики также растянулись по всей Филадельфии, но мне никогда не приходило в голову преподавать историю в игровом ключе.

Поэтому посетителям почти не приходилось ждать в приемной, а он не дергался, опасаясь, что не успеет принять всех. Это был цивилизованный метод, и он шел всем на пользу. Сейчас Крэгу нравилось ходить на работу. Это была как раз та медицина, о которой он мечтал, готовясь стать врачом. Единственным неожиданным штрихом в этой почти идеальной ситуации были его отношения с Леоной. Вокруг них роились подозрения, и Крэгу приходилось не только терпеть недовольство Марлен и медицинской сестры Дарлен, но и терпеть их скрытую враждебность по отношению к девушке.

Офис представлял собой бежевое одноэтажное здание, расположившееся между тату-студией и магазинчиком с разными безделушками по одинаковой цене. Мужчина за главной стойкой ухмыльнулся, услышав, что я ищу Ли.

— Ты меня совсем не слушаешь! — раздраженно произнесла Леона, чуть наклонившись вперед, чтобы заглянуть Крэгу в лицо. Они уже спускались в лифте в подземную парковку.

– Мы не выдаем информацию о наших участниках, – сообщил он с притворным дружелюбием.

— Конечно, слушаю, — соврал он и улыбнулся, но укротить улыбкой вздорный характер юной подруги не смог.

– Но вы не могли бы позвонить ему? Ли был другом моего дяди, а тот недавно умер.

Дверь лифта открылась на этаже, где машины парковали служащие клуба. Леона, не ожидая его, быстро двинулась вперед. Крэг следовал в нескольких шагах от нее. Склонность Леоны к резкой смене настроений Крэгу не нравилась, но если он не обращал на это внимания, все быстро приходило в норму. Слава Богу, он несколько минут назад не поправил ее произношение. Когда он в последний раз сделал ей замечание, Леона злилась потом два дня.

Администратор посмотрел на меня так, словно знал слишком много почивших людей, чтобы сейчас разделить мое горе, но все же решил посоветоваться с руководителем.

Пока я ждала его в холле, я нашла в телефоне фотографию Ли и Пола. Они танцевали, не отрывая друг от друга глаз, будто кроме них никого не существовало. Мама с папой танцевали так же.

Крэг передал свой жетон на парковку одному из служащих.

Билли и Эвелин, наверное, тоже.

— Красный «порше» будет сейчас подан, мистер Бауман, — сказал служащий и, приложив два пальца к козырьку фуражки, убежал за машиной.

Не в силах и дальше смотреть на это фото, я открыла сайт «Книг Просперо». Малькольм обновил раздел с ежедневными специальными предложениями – высветились первые издания «Сына Иисуса» и «Девственниц-самоубийц» с автографами авторов. В его нуар-блоге представлялись к рассмотрению несколько романов, которые, по его мнению, можно было как-то потерпеть без отвращения. Внизу домашней страницы прокручивались снимки: один из последних книжных клубов Чарли, чтения «Оливера Твиста» для мамочек и детей. Чарли был одет так же, как мальчишки, сидящие у своих мам на коленях, в кепке и жилетке. Перед юными читателями стояла большая книжка с иллюстрациями. На другой фотографии Лючия и четверо бледных девушек улыбались на камеру, держа в руках вязальные крючки. На коленях у них притаились клубки яркой пряжи. Я нажала на кнопку «Торжественный вечер» вверху страницы. Открылись ссылка на покупку билетов, описание мероприятия, список товаров, выставленных на продажу на анонимном аукционе, и развлекательная программа. Малькольм добавил новых людей в музыкальную часть вечера, группу под названием Raw Cow Hide, которых он описал как современных Velvet Underground. Я не знала, что он нашел кого-то на замену диджею – приятелю Лючии.

Крэг улыбнулся. Он гордился тем, что в гараже самым, как он считал, сексуальным был его автомобиль. Раньше у него был «вольво». Крэг предчувствовал, что на окружающих его машина произведет должное впечатление. Что касается служащих гаража, то на них его автомобиль явно произвел впечатление — они всегда парковали его неподалеку от своей стойки.

Видимо, он принял решение без меня. Словно я уже уехала.

— Если я показался тебе невнимательным, — прошептал Крэг на ухо Леоне, — то это случилось только потому, что я поглощен мыслями о предстоящем вечере. Обо всем, что он нам подарит, — подмигивая, закончил Крэг.

Я зашла в раздел «О нас», ожидая увидеть там информацию о Малькольме, Лючии, Чарли и, возможно, Билли, но только не обо мне. Под огромной статьей о «Книгах Просперо» и под комментариями Малькольма о соблюдении баланса между новыми историями и списком произведений, которые нельзя найти в масс-маркете, оказалась наша фотография с Четвертого июля.

Пустые бутылки из-под пива и текилы заранее убрали из кадра. Малькольм обнимал меня и Лючию. Чарли сидел рядом с Лючией и держал ее за руку.

В ответ Леона вскинула бровь, что говорило о том, что он почти прощен. Она всегда требовала от него полного внимания.

Под фотографией стояла подпись: «Семья Просперо».

В тот момент, когда до него долетел мощный знакомый рев мотора его машины, за спиной кто-то произнес его имя. Его поразило, что при этом употребили и его второй инициал. Знали его немногие, а то, что в полном виде он воспроизводит девичью фамилию матери — Мейсон, не знал практически никто. Крэг обернулся, ожидая увидеть коллегу, сокурсника или одноклассника. Вместо этого он увидел совершенно незнакомого человека. Это был красивый, интеллигентного вида, атлетически сложенный афроамериканец примерно того же возраста, что и Крэг. На какой-то миг Крэг решил, что это один из его партнеров по сегодняшнему баскетбольному марафону.

– Вам повезло, – вернувшись, сообщил администратор и дал мне адрес. – Он сейчас дома. Сказал, что будет рад вас увидеть.

— Доктор Бауман? — снова спросил незнакомец, подходя к Крэгу вплотную.

* * *

— Да? — ответил тот вопросительным тоном, все еще пытаясь вспомнить этого человека.

Квартира Ли находилась в жилом комплексе недалеко от университета, где Пол преподавал статистику.

Нет, парень не был баскетболистом. Не был он ни пациентом, ни соучеником, ни коллегой.

– Не ведись на его сказки, – сказал Ли, когда я зашла к ним домой. – Статистика – полнейшая ерунда.

Незнакомец протянул Крэгу большой запечатанный конверт. На лицевой стороне значилось его имя. Прежде чем Крэг успел среагировать, человек повернулся и вскочил в тот лифт, на котором прибыл.

– А вот и нет! – ответил Пол из кухни. – Это отдельный язык, а ты просто не умеешь на нем разговаривать.

— Что это? — спросила Леона.

Ли подмигнул мне.

— Не имею понятия. — Крэг снова взглянул на конверт и вдруг ощутил приближение неприятности. В левом верхнем углу было напечатано: «Верховный суд, округ Суффолк, Массачусетс».

С тех пор как мы виделись в последний раз, его живот значительно надулся, а ноги стали такими тонкими, словно кости, обтянутые кожей. Но в его чертах я узнала человека из моих воспоминаний. Все такие же густые брови, теперь полностью седые. Пухлые щеки, на которых виднелись следы розацеи.

— Ну и что? — спросила Леона. — Ты собираешься его вскрыть или нет?

– Ты глянь, – изумился он. – Поверить не могу, что ты здесь! Сколько лет прошло? – Уверена, он прекрасно понимал, сколько прошло лет. Мы оба понимали. – Ты так выросла! Выглядишь… – Я ждала, что он сравнит меня с мамой, а он сказал, взяв меня за руку: – Ты так похожа на Билли.

— Не уверен, что горю желанием это сделать, — ответил Крэг, понимая, что рано или поздно сделать это придется.

Пол принес поднос с кувшином лимонада и тарелкой печенья.

Крэг огляделся. Те, кто обратил внимание на разыгравшуюся перед их глазами сцену, смотрели на него с любопытством.

– Я больше не пью, – признался Ли, сделал глоток лимонада и вздохнул. – Не холодное пиво, конечно, но тоже по-своему освежает.

Когда служащий подогнал машину и распахнул дверцу, Крэг просунул указательный палец под клапан конверта и открыл его. Чувствуя, как учащается пульс, он извлек сложенный вдвое листок бумаги.

Пол, поддразнивая, шлепнул его по ноге, переводя в шутку длинную и, вероятно, тяжелую историю, которая скрывалась за этими словами.

— Что это? — озабоченно спросила Леона, увидев, что появившийся после занятий румянец на щеках Крэга внезапно исчез.

Пол сказал, что должен выставить оценки за экзамены, и оставил нас одних в гостиной.

– Ты работаешь? – спросила я Ли.

Крэг поднял глаза на Леону, и в его взгляде она увидела такое напряжение, которого раньше никогда не бывало. Она не могла понять, что выражает этот взгляд — недоверие или замешательство. Но то, что Крэг испытал шок, сомнений не было. Ей даже показалось, что Крэга разбил паралич. Он почти не дышал.

– Занимаюсь волонтерством. Когда мы переехали сюда, я думал устроиться в какой-нибудь книжный магазин, может, даже открыть свой. Но это не «Книги Просперо». Я понимал, что не найду здесь счастья, если попытаюсь вернуть свою прежнюю жизнь.

— Что с тобой? — тревожно произнесла Леона. Она помахала рукой перед окаменевшим лицом Крэга. Бросив взгляд в сторону, Леона увидела, что они стали центром всеобщего внимания.

– Почему же вы переехали?

Зрачки Крэга сузились, лицо порозовело. Казалось, что он постепенно возвращается к жизни после короткого обморока. Подбородок у него задрожал, и он стал машинально комкать бумагу.

– Мать Пола заболела, и он хотел находиться рядом. Я не горел желанием уезжать, но позволь дать тебе один совет: в жизни только три вещи имеют значение – твой партнер, твоя работа и твой дом. Что-то из них должно занимать первое место, что-то второе и третье. Для меня на первом месте всегда был Пол. Я любил Лос-Анджелес. Любил «Книги Просперо». Но Пол – мой номер один.

— Мне вручили повестку, — прошептал Крэг. — Этот подонок подал на меня в суд. — С этими словами он разгладил листок и впился в него глазами.

– А семья? Где в этой иерархии семья? – спросила я.

— Кто подал на тебя в суд?

Ли посмотрел вверх, задумавшись о роли семьи.

— Стэнхоуп! Джордан Стэнхоуп!

– Не знаю. Я никогда особо близко не общался со своей семьей. Может, значимых вещей должно быть четыре – любовь, работа, дом, семья?

— За что?

– А может, семья – часть дома?

— Преступная небрежность, приведшая к неоправданной смерти. Это возмутительно!

– В этом есть смысл. Для Пола на первом месте оказались семья и дом, поэтому он и приехал заботиться о своей матери. Я никогда не упрекал его. Это ведь не значит, что он не любит меня. Возможно, кто-то из нас должен был выбрать любовь, а второй – нечто другое, что дополнило нашу совместную жизнь.

— Речь идет о Пейшенс Стэнхоуп?

Я задумалась: а что стоит для меня на первом месте? У меня был молодой человек, но уже, возможно, бывший, и еще один парень, которого я поцеловала, а затем назвала лживым ублюдком. У меня имелось две работы, и каждая была по-своему мне дорога. А еще я жила на два дома и понятия не имела, какой из них подходит мне больше.

— О ком же еще? — сквозь стиснутые зубы злобно спросил Крэг.

То же самое касалось и семьи.

– Ты работал в «Книгах Просперо», пока не уехал из Лос-Анджелеса? – Я потянулась к тарелке с печеньем, но вдруг вспомнила про тот случай в детстве, когда Ли угостил меня печеньем в нашу последнюю встречу. Я тогда молча раскрошила угощение, так и не съев ни кусочка.

— Послушай, я же не вхожу в число твоих врагов. — Леона подняла руку в шутливой защите.

Я положила печенье обратно на поднос.

— Не могу поверить! Это переходит все границы. — Он снова перечитал послание, словно пропустил нечто важное.

– Я сказал Полу, что мы не можем уехать, пока я не придумаю какой-нибудь план. Билли постоянно где-то разъезжал, да он ничего и не смыслил в бизнесе. Тяжелое было время. Пол меня очень поддерживал. Я чувствовал определенную ответственность перед Эвелин, поэтому не мог так просто оставить магазин. К тому же это место являлось моим домом. Я выбрал любовь, но это не значило, что меня не волновали «Книги Просперо».

Леона посмотрела на служащих гаража. Один из них все еще придерживал дверцу водителя, а другой держал открытой дверцу для пассажира.

– Ответственность перед Эвелин? Вы были друзьями? – Неудивительно, что я никогда не замечала особо близких отношений между Ли и Билли.

— Что ты собираешься делать, дорогой? — прошептала она. — Ведь мы не можем торчать здесь весь вечер?

Ли поставил пустой стакан на стол и уселся в кресло.

Слово «вечер» прозвучало в ее устах как «веча».

– Мы с Эвелин вместе работали в одном книжном магазине в Пасадене. Небольшой магазинчик, продавали в основном политические книги. Когда она пришла, я работал там уже пять лет. Она показалась мне такой доброй и красивой, что сразу же свела всех с ума.

— Заткнись! — рявкнул Крэг. Ее акцент наконец вывел его из себя.

Магазин стал пристанищем коммунистов, анархистов и прочих бунтарей. В Эвелин не чувствовалось этого бунтарского духа. Она была читателем. Ли тоже. Их сблизила любовь к «Буре». Эвелин нравилась Миранда, ее невинность и стремление к доверию и любви. Ли нравились Ариэль и Калибан, их мечты о свободе. Когда Эвелин начала работать в конце семидесятых в магазине в Пасадене, среди продаваемых книг не числилось «Бури». Вообще ничего из Шекспира. Ни одного экземпляра «Джейн Эйр». Ни одного произведения Джейн Остин, Генри Джеймса, Вирджинии Вулф, Натаниэля Готорна. Ни одного романа Апдайка из серии про Кролика. Был небольшой раздел политической беллетристики, где находились книги в духе «Уловка-22», «1984», «451 градус по Фаренгейту» и «Доктор Живаго». Но не «На Западном фронте без перемен» или «Прощай, оружие!» Была «Загадка женственности», но не было «Под стеклянным колпаком». Подобные ограничения не могли оставить Эвелин равнодушной. Что такое война без любви? В чем смысл поучительных сюжетов без историй, воспевающих красоту жизни? Что собой представляло целое движение без страданий отдельной личности? Эвелин больше доверяла Эмме Бовари, Анне Карениной, Эдне Понтелье и ее пробуждению, чем любому из памфлетов и манифестов, которые регулярно поставляли в магазин. Ли был согласен с тем, что стоило разнообразить их ассортимент книгами других жанров. Он считал, что активисты могли подцепить какие-нибудь важные мысли из строк Флобера, Толстого или Кейт Шопен. Ли особенно ценил художественную часть произведения. Все эти потрясающие предложения, что он, к сожалению, никогда бы не воспроизвел на бумаге. Но видеть красоту – это тоже своего рода искусство. И Ли преуспевал в этом начинании.

Леона отреагировала на его резкость коротким издевательским смешком и с угрозой спросила:

— Как ты смеешь разговаривать со мной в таком тоне?

Эвелин делала вид, что не замечает, какой эффект оказывает на людей. Когда она смотрела тебе в глаза, казалось, она видит тебя настоящего. Она помнила всех до единого. Обращалась к людям по имени, спрашивала об их семье, домашних животных, работе – задавала вопросы, которые из уст другого человека показались бы поверхностными и лицемерными. В благодарность за это хотелось только радовать ее. Ли тоже не мог устоять перед ее чарами. Как только она заходила в магазин, в его груди становилось тепло. Волнительное чувство, похожее на влюбленность.

Словно проснувшись во второй раз и увидев, что все глаза обращены на них, Крэг пробормотал извинение и добавил:

Эвелин начала с «Мастера и Маргариты». Она отдала свою потрепанную книжку хозяину леворадикального магазина, будто доверила ему часть себя.

— Мне необходимо выпить.

«Думаю, вам понравится», – улыбнулась она так, как если бы Булгаков был их личным секретом.

— Прекрасно, — сказала Леона. — Где? Здесь или дома?

И какому самопровозглашенному коммунисту не пойдет на пользу булгаковская критика России при Сталине, своеобразная аллегория на тему добра и зла? Затем Эвелин дала ему почитать «Тихого американца» Грэма Грина, далее – «Атлант расправил плечи», «Гроздья гнева», «Орландо», «Самые голубые глаза», пока он не выделил для нее отдельный уголок, который она заполнила по своему усмотрению.

— Здесь! — коротко бросил Крэг и повернулся к лифтам.

«Открытые чтения были бы хорошей идеей!»

Леона пожала плечами и, послав служащим гаража извиняющуюся улыбку, двинулась следом за ним. Когда она подошла к Крэгу, тот методично бил кулаком в кнопку вызова.

Она покручивала свою изумрудную сережку и посматривала на хозяина магазина так, словно воспевала его идею. Вскоре она стала вести книжные клубы, а активисты приобщились к литературе.

— Тебе надо успокоиться, — сказала она и оглянулась. Присутствующие поспешно отвели глаза, сделав вид, что не смотрят в их сторону.

— Тебе легко говорить «успокойся»! — кипятился Крэг. — Иск вчинили не тебе. — И разве не унизительно получать повестку в суд на глазах у чужих людей?

– И в этом была вся Эвелин. Могла исцелить любые раны. Никогда не скупилась и вела себя невероятно великодушно по отношению ко мне.

Леона не возобновляла разговор до тех пор, пока они не устроились за небольшой, но высокий стол подальше от посетителей. Они сидели на круглых табуретах с низкой спинкой. Крэг взял себе двойное виски, что было для него необычно. Как правило, он пил очень немного — вызов к пациенту мог поступить в любое время суток. Леона заказала бокал белого вина. Судя по тому, как дрожали его руки, она поняла, что его настроение снова изменилось. Первоначальное недоверие перешло в гнев, сменившийся страхом. Смена настроения произошла за каких-то пятнадцать минут — с того момента, когда он получил судебное уведомление.

— Никогда не видела тебя таким расстроенным, — начала Леона. По правде говоря, она не знала, что сказать, но чувствовала, что сказать что-то надо. Умением молчать она тоже не обладала. Конечно, если это молчание не было сознательным. Если требовалось, она могла долго сидеть молча, надув губки.

Ли не помнил, как это началось. Они часами сидели в магазине, обмениваясь своими мнениями о книгах, что недавно прочитали: о «Детях полуночи» и «Мире по Гарпу». Им всегда нравились разные вещи в одних и тех же книгах. Ли восхищался Дженни Филдз и ее индивидуализмом, тогда как Эвелин критиковала патриархальный «феминизм» Ирвинга. Они яростно спорили о том, был ли мистер Рочестер социопатом: Ли не переставал повторять, что его заставили жениться не по своему желанию. Эвелин же возмущалась, что Ли защищал человека, который держал свою жену в заточении. Ли не придерживался и половины высказанных идей, но ему нравилось смотреть на раскрасневшееся лицо Эвелин, когда она злилась. Впрочем, их взгляды сходились на одном произведении. «Буря» была идеальной пьесой. А Просперо – идеальным протагонистом.

— Естественно, расстроен! — хмуро согласился Крэг. Когда он поднял стакан, его руки так тряслись, что лед стучал о стекло. Поднося виски к губам, он расплескал напиток. — Черт! — сказал он и поставил стакан на стол, стряхнув капли с руки. Затем салфеткой вытер губы и подбородок. — У меня не укладывается в голове, как мог этот полубезумный урод так со мной поступить. Особенно после того как я столько сил отдал этой истеричной зануде. Я ненавидел эту бабу. — Немного поколебавшись, Крэг добавил: — Думаю, мне не стоило этого говорить. Врачи предпочитают не распространяться на эту тему.

– Я как-то сказал, мол, если бы у нас был книжный магазин, стоило бы назвать его в честь Просперо, а потом это стало нашей шуткой. Если бы у нас был книжный магазин, мы бы посвятили целый раздел литературной критике, без единой книги о политике. Если бы у нас был книжный магазин, мы бы отмечали день Ромео и Джульетты! Мы бы устроили вечеринку в честь величайшей истории любви! В какой-то момент Эвелин сказала: «Что ж, почему бы и нет? Почему бы нам не открыть свой книжный магазин?»

— А я считаю, что тебе нужно высказаться. Ты очень расстроен.

Для большинства людей ответ очевиден – нужны деньги. У Эвелин имелся счет с некоторыми накоплениями, довольно скромный по меркам рынка, но все же немалый.

— Дело в том, что Пейшенс Стэнхоуп доводила меня до исступления подробнейшими рассказами о деятельности кишечника. Кроме того, она собирала и хранила, чтобы потом мне продемонстрировать, мокроту. Это было отвратительно. Эта женщина доводила до безумия всех, включая Джордана и даже себя.

«Почему бы и нет?» – вторила Эвелин с искоркой в глазах.

Леона кивнула. Хотя она не была тонким психологом, она понимала, что Крэгу надо дать выговориться.

Разве Ли мог ей отказать?

— Не могу даже вспомнить, сколько раз за последний год я таскался в их безобразный дом после работы или даже ночью, чтобы держать ее за руку и выслушивать бесконечные жалобы. И ради чего, спрашивается? Она редко следовала моим рекомендациям. Я предупреждал ее, что надо бросить курить. А она дымила как дьявол, как я ни убеждал ее.

Она доверяла его мнению почти во всем. Он работал в этом бизнесе дольше нее. Он понимал, какие витрины – слишком маленькие, какие – слишком большие, сколько километров вдоль бульвара Сансет отважится пройти растущее население Силвер-Лейка. Только в одном вопросе Эвелин была непреклонна: стены должны были быть ярко-зелеными, почти ослепительными. Она также настаивала на разделении между биографиями писателей, художников и исторических личностей, между эссе и книгами мемуаров. У кассы должен был стоять столик для начинающих писателей.