Рядом с дверью висело уродливое зеркало в человеческий рост. Типичная казенщина.

Перед уходом он оглядел себя. С тех пор как он приехал в Бари, его все чаще подмывало повторить то, что он проделывал лет в пятнадцать-шестнадцать, — то, что, как он еще недавно думал, навсегда похоронено в далеких лабиринтах отрочества, проведенного в военном пансионе.

Он смотрел в зеркало, изучал свой внешний вид, одежду — брюки, пиджак, рубашка, галстук — и испытывал одно желание — расколошматить все это. И отражение, и то, что оно отражало. Он чувствовал, как в нем закипает холодная злость к равнодушной зеркальной поверхности, но главное — к запечатленному на ней образу, который не имел ничего общего с его внутренним миром. Осколки, фрагменты, запахи, раскаленные добела вулканические камни, тени, вспышки… Неожиданные крики. Пропасти, от одного взгляда в которые замирает сердце.

В то утро он испытал тот же импульс. Сильнейший.

Он хотел разбить зеркало.

Чтобы увидеть свое отражение в тысяче разлетевшихся осколков.



На то утро было намечено так называемое оперативное совещание с фельдфебелем и двумя бригадирами[7] — следственной группой, созданной по приказу полковника.

— Давайте подытожим то, что у нас есть, и попробуем нащупать какие-нибудь зацепки. С документами мы все прекрасно знакомы, и теперь каждый по очереди выскажет свое мнение и что, как ему кажется, объединяет эти пять случаев. Начинайте вы, Мартинелли.

Мартинелли был фельдфебелем старой закалки. Тридцать лет службы в борьбе с сицилийской и калабрийской мафией, красными бригадами и сардинскими бандами. Он родился недалеко от Бари и служил здесь в последние годы перед пенсией. Высокий, толстый и лысый мужчина, с руками, как ракетки для пинг-понга, — большими и жесткими. С тонким ртом и глазами-щелками.

Еще ни один преступник никогда не находил повода для радости, имея дело с Мартинелли.

Он подвинулся, стул скрипнул. Он выглядел каким-то недовольным. Мартинелли не нравилось выполнять приказы мальчишки из академии, вот в чем дело. Так подумал Кити, когда тот заговорил:

— Господин лейтенант, не знаю даже, что сказать. Все пять случаев зарегистрированы между Сан-Джироламо, кварталом Либерта́ и… хотя нет, подождите, один случай, которым занимается полиция, произошел в Каррасси. Не уверен, что это имеет значение.

Перед Кити лежал листок бумаги. Он записал то, что сказал Мартинелли. Делая эти пометки, он хотел одного — придать себе важности. Ему казалось, что вести совещание следует только так. Отвлеченно. Как пишут в книгах и еще больше показывают в кино. Возможно, идиот полковник прав, и его люди, гораздо более опытные, прекрасно это сознавали. Он постарался оттолкнуть от себя эту назойливую мысль.

— Что скажете, Пеллегрини?

Бригадир Пеллегрини — близорукий толстячок, дипломированный бухгалтер — не отличался решительностью действия, зато один из немногих умел обращаться с компьютером, ориентировался в канцелярской писанине и разбирался в банковских документах. За это его приняли на работу и держали в оперативном отделе.

— Я думаю, нужно покопаться в архиве. Проверить всех, кого задерживали за подобное паскудство в прошлом, проверить всех — одного за другим — и посмотреть, есть ли у них алиби на те вечера, когда были совершены изнасилования. Надо проверить, может, незадолго до первого случая кто-нибудь из них как раз вышел из тюрьмы. Тогда у нас хотя бы будет над чем работать. Эти свиньи неисправимы, тюрьма не отбивает у них охоту. Если их окажется слишком много, я поставлю компьютерную программу, мы заведем досье на каждого и потихоньку начнем уточнять и проверять данные. И вообще, никогда не знаешь, на что наткнешься в хорошем архиве…

Правильно. Эта гипотеза имела перед собой хоть какие-то перспективы, и Кити почувствовал облегчение.

— Кардинале, а вы? Какое мнение сложилось у вас?

Кардинале — небольшого роста, худощавый, с детским лицом — стал бригадиром раньше времени: один из редких для карабинера случаев продвижения за особые заслуги. Двумя годами раньше он во время увольнительной как раз находился в банке, когда туда ворвались грабители. Их было трое: один с помповым ружьем, двое других с пистолетами. Кардинале одного убил, а остальных арестовал. Реальность, слишком похожая на кино, включая убитого. Парню было всего девятнадцать, он в первый раз участвовал в ограблении. Кардинале был не намного старше, но его повысили до бригадира и вручили золотую медаль, какой обычно награждают посмертно.

Он считался чудаком. Поступил в университет на факультет естественных наук. Из-за этого коллеги смотрели на него недоверчиво, если не подозрительно. Говорил он мало, даже слишком мало, а порой казался просто грубым. У него были загадочные глаза, темные и подвижные.

— Я не знаю, господин лейтенант, — он выдержал паузу, как будто собирался что-то добавить. Как будто его «я не знаю» играло роль вступления к ясной и четкой информации, которую он собирался сообщить. Но он ничего больше не сказал.

Совещание продлилось еще несколько минут. Решили прорабатывать версию, предложенную Пеллегрини: достать дела насильников, проверить сроки тюремных заключений, изучить «почерк» преступлений, взять их фотографии либо сделать новые (если в деле их не найдется) и показывать на улицах поблизости от мест, где орудовал насильник.

В надежде добраться до чего-нибудь.

Раньше, чем это сделает он.

Глава 4

Мы расстались с Джулией в начале апреля. За две недели до этого я переспал с другой.

Нас познакомил Франческо одним субботним утром. Мы виделись с ним почти каждый день, независимо от покера. Мы стали друзьями. Так он говорил, как-то странно напирая на слово «друзья». Он говорил, их у него было совсем мало, до меня от силы двое. Если я начинал расспрашивать его о них, он уходил от ответа. По правде говоря, он уходил от ответа всегда, стоило разговору коснуться интимных сторон его жизни.

Он знал кучу народа, это я, кроме прочего, понял еще в первый вечер. Среди его знакомых попадались совершенно разные люди. Как он познакомился с некоторыми из них, я не мог себе даже представить.

Так называемое высшее общество Бари: солидные богатые семьи и самые красивые девушки, бизнесмены и нувориши, среди которых он отлавливал наших будущих жертв, компании неформалов, тусующихся в андеграундных клубах. И уголовники. В основном из игорных домов, но и такие, что занимались совсем другими делами.

Он обладал редкостным мимическим талантом. В зависимости от окружения менялся стиль его поведения, разговора, менялась даже манера двигаться. Он чувствовал себя комфортно в любой компании — по крайней мере, производил такое впечатление.

В ту субботу мы договорились встретиться на аперитив. Когда я пришел, он уже сидел у стойки бара с двумя девушками, которых я никогда раньше не видел. Обе выглядели очень эффектными — правда, слишком тщательно накрашенными, слишком сильно надушенными, слишком модно одетыми. Все в них было слишком.

— Мара, Антонелла. Мой друг Джорджо, — познакомил нас Франческо. Он улыбался уже хорошо знакомой мне улыбкой. Она появлялась на его губах, когда он что-нибудь замышлял.

Я пожал руки Маре и Антонелле, сел, и мы заказали себе по аперитиву.

Мара работала в страховой фирме. Антонелла училась на зубного врача. Обеим чуть больше двадцати, обе говорили с убийственным областным акцентом, курили сигареты «Ким» и жевали жвачку с хлорофиллом.

Мы болтали о многих вещах, одна интересней другой. Например, о гороскопах. Или о том, в какой день лучше ходить на дискотеку: в пятницу или в субботу. О том, что недавно девушки расстались со своими скучными благопристойными парнями и сейчас мечтают поразвлечься. Это сказала Мара, а затем обе посмотрели нам в глаза, чтобы удостовериться, правильно ли мы их поняли.

День выдался прекрасный, и Франческо предложил пообедать в ресторане на берегу моря. Девушки не возражали, мы вышли из бара и направились к машине. Мы с Франческо шагали чуть впереди, и он тихо произнес: «После обеда мы их поимеем».

— Что ты несешь?

Я тоже понизил голос. А он продолжал, как будто не слыша:

— Подпоим их немного, а потом трахнем. Хотя их даже поить не надо. Им и так невтерпеж.

Он был прав. Мне захотелось засмеяться. Не потому, что стало смешно, а так, от нервов. Мне пришлось напрячься, чтобы сдержаться. На лице появилась глупая улыбка. Я почувствовал ее на губах как гримасу. И тогда я ляпнул первое, что пришло в голову, лишь бы стряхнуть с себя эту гримасу:

— А куда мы пойдем?

— Не волнуйся, место у меня есть. Поедем на твоей, BMW произведет на них впечатление.

И мы поехали на моей черной бээмвухе, которая, как и ожидалось, произвела должный эффект. В загородном ресторане на берегу моря мы ели морских ежей, рыбное ассорти и огромных, жаренных на гриле раков. Мы пили охлажденное белое вино, и по мере того, как пустели наши бокалы и бутылка, разговор наполнялся все более откровенными и все менее элегантными сексуальными намеками.

В тот день я узнал, что у Франческо имелось нечто вроде pied-à-terre.[8] Две комнаты и кухня. Новая мебель. Вид безликий, как у гостиничного номера.

Мы с подвыпившими девушками пришли туда часам к четырем. Никаких проблем с выяснением отношений или распределением по парам не возникло. Мы с Антонеллой пошли в спальню, а Франческо с Марой остались в гостиной, оборудованной большим черным диваном.

Когда я заходил в спальню, наши взгляды с Франческо пересеклись, и он подмигнул мне.

Пошлятина, но тогда я не обратил на нее внимания. Я не мог и не хотел ни на что обращать внимания. И вместо ответа по-идиотски улыбнулся.

Сразу же после этого мы с Антонеллой, обнявшись, рухнули на постель. Больше всего я запомнил ее отдающее вином и сигаретами дыхание. Пока мы занимались сексом — несколько раз и подолгу, — она называла меня «любимый», а я мысленно недоумевал: любимый? Да кто ты такая? И мне опять хотелось по-идиотски рассмеяться. Я думал о том, что трахаюсь с красивой и почти совсем незнакомой мне девушкой. В какой-то момент я даже чуть приостановился, пытаясь вспомнить ее имя.

Мне бы смутиться, но я, наоборот, испытывал тупое ликование.

В перерыве мы зажгли сигарету и курили ее вдвоем. Заслышав доносившиеся из другой комнаты звуки, она усмехнулась, легонько толкнула меня локтем в бок и завела было какой-то комментарий, но резко осеклась. На секунду задумалась и осталась лежать неподвижно, с отсутствующим видом.

А потом испортила воздух.

В полутемной, незнакомой комнате раздался тонкий, но длинный звук, как у карнавального горна.

Прежде чем заговорить, она на мгновенье приложила руку к губам.

— О господи, прости! После хорошего траха со мной иногда случается. Не могу сдержаться. Наверное, потому что я так расслабленна.

Я обалдел, не зная, что сказать.

Да и как можно вежливо ответить на подобную фразу?

Не переживай, я тоже, когда расслабляюсь, люблю от души пустить газы? В зависимости от настроения и съеденного за обедом могу изобразить и пару добротных отрыжек? Что-нибудь вроде этого, чтобы она не чувствовала неловкости.

Я ничего не сказал. Впрочем, она уже давно забыла про неловкость и без моей помощи.

Она положила руку мне на живот, затем между ног. Я не стал ей мешать.

Вечером, уходя, я сообразил, что ни разу не вспомнил о Джулии.

Глава 5

В первых числах мая я должен был досрочно сдавать экзамен по гражданскому праву. За несколько недель перед экзаменом я ни разу не открыл учебник. В день экзамена я, как сомнамбула, пришел в университет, заполнил бланк и сел ждать своей очереди. Когда вызвали студента, чья фамилия в списке предшествовала моей, я встал и ушел.

Ничего подобного со мной раньше не случалось. Я всегда учился только на «отлично» и никогда не пропускал экзаменов.

До того майского утра.

Из университета я выходил в легкой растерянности. Хорошо, что я не пошел отвечать. В последнее время я почти совсем не занимался и думал о другом. Я избежал никому не нужного позора, а возможно, и неудовлетворительного результата, который повлиял бы на итоговые оценки в дипломе.

Я решил день-два отдохнуть, а затем снова приняться за учебу. В июне, самое позднее в июле, сдать этот экзамен. Защитить диплом в декабре, а не летом. В любом случае, я опережал сокурсников. Из-за небольшой задержки ничего страшного не случится. У меня большая фора. Жаловаться не на что.

Эти мысли успокоили меня, и по дороге домой ко мне вернулось приподнятое настроение. Хорошо, что я не имел привычки предупреждать родных об экзаменах, значит, и выдумывать в свое оправдание ничего не придется.

Я бездельничал два дня.

Потом еще несколько дней, потому что никак не мог заставить себя начать заниматься. А потом еще несколько, потому что возвращался домой по ночам и днем отсыпался.

А потом я просто перестал об этом думать.

Между прочим, вот уже несколько недель я постигал новую науку.

Глава 6

Однажды вечером, когда мы сидели в машине, курили и болтали о всякой ерунде, я попросил Франческо научить меня какому-нибудь трюку. Я сказал это просто так, как мы часто говорим что-нибудь, лишь бы что-то сказать. Конечно, мне бы хотелось научиться делать с картами то, что умел делать он, но я не думал, что он воспримет мою просьбу всерьез.

А он воспринял ее всерьез.

— Ты уверен, что хочешь научиться?

Его вопрос застал меня врасплох. Франческо всегда делал то, чего от него не ждали. Если я говорил что-нибудь серьезное, он это высмеивал. Я терялся и в итоге мысленно соглашался с ним. Наверное, он был прав. Наверное.

А иной раз я отпускал какую-нибудь шутку или рассказывал что-нибудь забавное. Но он не смеялся и удивленно, почти обиженно, смотрел на меня, не произнося ни слова. Иногда объяснял мне, что над серьезными вещами не шутят. А это как раз серьезная вещь. И снова я чувствовал себя глупо, снова думал, что он прав, а я опять чего-то не понимаю.

Он как никто умел молниеносно формулировать окончательные суждения, от которых веяло легким призрением к тому, кто придерживался иного мнения.

Все это я понял потом. Тогда мне попросту казалось, что он намного лучше меня знает мир, оценивает обстоятельства, умеет себя вести.

— За манипуляцией картами и предметами скрывается нечто более серьезное, чем простая ловкость рук. Настоящее умение иллюзиониста состоит в способности влиять на умы. Показать трюк значит сотворить реальность. Альтернативную реальность, где именно ты устанавливаешь правила. Понимаешь?

— Думаю, да. На мой взгляд… — Он перебил меня. Ответ его, разумеется, не интересовал.

— Тот, кто отрицает, что жизнь — не более чем непрерывная последовательность манипуляций, либо обманщик, либо дурак. Разница не в том, занимаешься ты манипуляцией или нет. Разница в том, сознательно ты манипулируешь или неосознанно. Представь себе молодожена, который возвращается домой и говорит жене, что его позвали на встречу старых друзей или на покер (не будем отвлекаться от темы). Ничего, если он пойдет? Немного поколебавшись, она отпускает его: конечно, он может пойти, если ему хочется. При этом лицо ее говорит обратное. «Нет, если ты против, я останусь дома», — предлагает он. — «Ну что ты, иди конечно», — настаивает она, однако на ее лице совсем другое: «Раз ты хочешь пойти один, ясно, что тебе на меня наплевать». Он в растерянности, так как получил два противоположных сообщения. И начинает нервничать. Настаивает на том, что останется дома — ему совершенно необязательно идти на эту вечеринку. Она продолжает уговаривать его туда пойти. В итоге, чувствуя себя виноватым, он решает не ходить. Он не может обвинить ее в том, что она заставила его остаться дома, ведь на словах она его отпустила. Ему не на что жаловаться: он сам решил не ходить. И от этого ему не по себе. Потому что она манипулировала им, но никто из них этого не сознает.

Я смотрел на него: к чему он клонит?

— Манипуляции иллюзиониста или мошенничество в картах — метафора повседневной жизни и отношений между людьми. Вот человек произносит какие-то слова и одновременно совершает какой-то поступок. Но истинные его побуждения спрятаны и за словами, и за поступками. И они не имеют ничего общего с тем, как это выглядит со стороны. Только актер на сцене отдает себе в этом отчет, а значит, контролирует процесс. Смысл вещей, их истинная сущность почти никогда не совпадают с общепринятым понятием о них. События происходят не в том месте и не в то время, где и когда, как нам кажется, мы их наблюдаем. Истинные намерения отличаются от провозглашаемых. Например, попробуй проследить истинные побуждения, которыми руководствуются люди, совершая добрые дела. Вряд ли то, что ты обнаружишь, тебе понравится. Правду тяжело вынести, и немногие способны на это.

Я попытался вставить хоть слово. Бесполезно. Он намеревался закончить монолог и как раз переходил к своей любимой теме.

— Возьмем, например, покер. Игроки садятся за стол, потому что хотят причинить друг другу зло. Без злости играть невозможно. Среднестатистический игрок надеется, что фортуна будет благосклонна к нему и отвернется от остальных. А теперь представь, что к этому гипотетическому среднестатистическому игроку перед началом партии явился некто — ангел или дьявол — и сказал, что знает, как помочь ему выиграть большую сумму. Взамен он хочет получить половину выигрыша. Наш герой спросит, как это возможно, а тот попросит его не беспокоиться. Нужно всего лишь решить: да или нет. Если да, в конце игры ему придется отвалить половину выигрыша своему благодетелю. Всего-то и делов.

Что, по-твоему, ответит наш гипотетический игрок? Полагаешь, он откажется, потому что уверенность в выигрыше противоречит самой идее игры в покер? Думаешь, хоть кто-нибудь откажется от подобного предложения?

Я взял сигарету и закурил. Франческо забрал ее у меня изо рта и, затянувшись, оставил себе. Я зажег себе другую, и он снова заговорил:

— Наш игрок согласится. Он будет получать удовольствие, сознавая, что удача с ним заодно, он будет наслаждаться каждой минутой той игры. Единственное, что его будет беспокоить, это необходимость расстаться с половиной выигрыша.

А теперь представь себе партию между любителями и профессионалом. Не «шулером», заметь, а профессиональным игроком в покер. Сколько шансов у любителей против профессионала? Думаешь больше, чем против нас? Нет, ровно столько же: ноль. Метод разный, но результат тот же. И удача здесь ни при чем.

Его глаза блестели в полутьме машины. Сигарета у него почти догорела, и пепел подобрался вплотную к пальцам. Через опущенные окна к нам врывались теплый воздух и тишина, лишь изредка прерываемая тарахтеньем проезжающего мопеда со сломанным глушителем.

— До того как мы стали партнерами, ты играл в обыкновенный покер. Помнишь, что ты чувствовал, когда на кону была куча денег, а у тебя на руках — сильные карты? Отличаются эти чувства от тех, что ты испытываешь сейчас, когда точно знаешь, что так называемая фортуна не имеет к твоим картам никакого отношения?

Он был прав. Чертовски прав.

— Люди манипулируют другими людьми и сами становятся жертвой манипуляций, они обманывают и подвергаются обману, даже не осознавая этого. Причиняют боль и принимают удары, не подозревая об этом. Они отказываются понимать, потому что не смогли бы этого вынести. В занятиях манипуляцией нет ничего бесчестного, потому что всем и так известно: реальность и то, какой она нам видится, — это разные вещи. В каком-то смысле мошенничать в карты тоже честно — с точки зрения вечности. Контроль над ситуацией от слепого случая переходит к нам в руки. Я уверен, что ты способен это понять. Поэтому я и выбрал тебя. Никому другому я не стал бы все это говорить. Мы бросаем вызов тупой жестокости случая и побеждаем ее. Понимаешь? Понимаешь ты меня? Мы не принимаем правил, созданных для посредственностей, и сами выбираем направление своей судьбы. Ты и я.

Он резко закончил свой монолог, произнеся последние слова не свойственным ему высокопарным тоном. Его словно оставили силы. Едва загасив сигарету, он взял у меня из кармана пачку и закурил еще одну. Мы оба слишком много курим, подумал я, и почувствовал во рту горечь. У меня вдруг закружилась голова, в мозгу застучало: «Это все чушь собачья, чушь собачья». Странно, но я как будто видел эту фразу написанной на белом листе бумаги и в то же время слышал, как кто-то повторяет ее внутри моей головы. Она представлялась мне чем-то, обладающим собственным физическим телом.

Вслух я ничего не сказал, а, когда Франческо снова заговорил, выкурив за одну затяжку полсигареты, фраза исчезла.

— Я тебя научу. Ты единственный, кто способен понять, что я на самом деле делаю.

Я кивнул. А он попросил меня отвезти его домой: он очень устал.

Я завел машину и включил магнитолу. BMW, похожая на каплю жидкой ртути, скользила по плохо освещенным улицам.

В салоне звучала песня молодого Леонарда Коэна «Марианна». Теперь Франческо молчал. Он смотрел перед собой, но мыслями явно унесся далеко.

Внезапно я почувствовал одиночество и страх. Леденящий страх. Всплыло какое-то детское воспоминание и, прежде чем я смог осознать его, улетучилось. Как увиденный в утренней полудреме сон.

Грустный сон.

Глава 7

Через два дня Франческо позвонил мне и назначил встречу на три часа. Мы начинали занятия.

Я никогда раньше не был у него дома, даже не представлял себе, где он живет.

Квартира оказалась гнетуще мрачной. Затхлый запах закрытого помещения. Старая мебель, но без всякого шика. Не старинная, а просто старая, и все.

В квартире царил порядок, но какой-то странный. Как будто под внешней чистотой таилось что-то непотребное, что-то неподобающее по существу.

Я знал, что Франческо жил с матерью. В тот день я с ней познакомился. Это была пожилая женщина с сухим лицом, враждебным и злым.

Франческо проводил меня в свою комнату и закрыл дверь. Внутри затхлый запах, пропитавший квартиру, ощущался гораздо меньше. По всей комнате громоздились книги: на книжных полках, на детском письменном столе, на полу и даже на постели. Стояла большая картонная коробка, битком набитая комиксами про Человека-паука и Текса Уиллера. На голых стенах висел одинокий старый плакат с Джимом Моррисоном, смотрящим в никуда взглядом, в котором уже прописана его судьба.

Франческо ничего не говорил и даже не смотрел на меня. Он выдвинул ящик шкафа, достал колоду карт, немного расчистил на столе, отодвинув в сторону разбросанные книги, указал мне на стул и сам сел на другой. И лишь после этого поднял на меня взгляд. Он просидел так какое-то время, как будто не знал, что делать дальше. В первый раз с тех пор, как мы познакомились, он показался мне уязвимым. Я испытал прилив нежности и привязанности к своему другу.

Наконец, он положил карты на стол.

— Мой отец оставил этот дом, когда мне было тринадцать. Он был моложе моей матери и ушел к женщине моложе себя. Намного моложе. Довольно банальная история. Через два года они попали в автомобильную катастрофу. Оба погибли.

Он неожиданно прервался, подошел к окну и открыл его. Затем вынул из ящика пепельницу, сел и закурил.

— Я так и не простил его. За то, что он ушел. Я не простил его за то, что он умер, так и не дав мне возможности отомстить ему за то, что он бросил меня одного. Когда он умер, меня охватило очень странное, злобное чувство. Я испытывал страшную боль и одновременно бешеную ярость. Он ускользнул от меня. Проклятье, он ускользнул от меня. Я этого не думал, но чувствовал именно так. Я столько раз представлял себе, как вырасту и выскажу ему все в лицо. Когда он в старости вдруг захочет восстановить отношения со своим взрослым и успешным сыном, брошенным много лет назад. Он слишком удобно устроился. Слишком удобно! Бросил меня, когда я так нуждался в нем. Умер, не расплатившись по счету.

Он с силой тер руками лицо: вверх — вниз, как будто хотел причинить себе боль.

— Черт, я же любил эту сволочь. Я почувствовал себя до смерти одиноким, когда он ушел. Твою мать. С тех пор я всегда одинок.

Он замолчал так же внезапно и резко, как начал говорить. Снова взял карты, стремительно перетасовал и сказал, что мы можем приступать.

К нему вернулся хорошо знакомый мне голос. Лицо тоже.

Он вытащил из колоды даму червей и две черные десятки: пики и трефы.

— Знаешь фокус с тремя картами?

Я знал, в смысле слышал о нем, но вживую никогда не видел.

— Тогда смотри. Дама выигрывает, десятка проигрывает. Дама выигрывает, десятка проигрывает.

Он аккуратно выложил карты в ряд. Я прекрасно видел, что даму он положил слева.

— Где дама?

Я коснулся указательным пальцем левой карты. Он предложил мне открыть ее. Я перевернул карту и увидел десятку треф.

Как он это сделал? Он раскладывал их так медленно, что я не мог ошибиться.

— Еще раз, — попросил я.

Он взял даму и одну десятку правой рукой, придерживая первую большим и указательным пальцами, а вторую — указательным и средним. Другую десятку он держал большим и средним пальцами левой руки.

— Дама выигрывает, десятка проигрывает. Понятно?

Я не ответил и уставился ему на руки, чтобы не пропустить ни одного движения. Он снова медленно разложил карты и попросил найти даму. Я опять указал на левую карту. Перевернув ее, снова обнаружил десятку.

Он повторил фокус еще шесть или семь раз, и мне ни разу не удалось попасть в точку. Несколько раз я пытался просто угадать нужную карту, лишь бы не поддаваться обману завораживающих и неуловимых движений его рук.

Тому, кто сам не испытал, трудно объяснить, какое разочарование испытываешь, проигрывая в такую простую с виду игру. Карт всего три. Дама находится среди них, все разворачивается у тебя на глазах, в нескольких сантиметрах. И все равно у тебя нет ни малейшей надежды на выигрыш.

— Шансы играющего против нас в этой игре стремятся к нулю. Освоение такой манипуляции — хорошее начало. Ты сразу поймешь все фундаментальные принципы.

Он объяснил мне механизм, затем несколько раз медленно показал его в действии. Чтобы я понял технику. Даже после этого, хотя я точно знал, где на самом деле лежит дама, мне хотелось показать на неправильную карту.

Потом он отдал три карты мне и предложил попробовать самому.

Я попробовал. А потом пробовал еще много раз. Он поправлял меня, объяснял, как нужно держать карты, как раскладывать их, куда смотреть (не на даму), и все остальное.

Он оказался хорошим учителем, а я — способным учеником.

Когда мы закончили — прошло около трех часов с тех пор, как мы вошли в его комнату, — у меня болели руки, но я уже мог довольно сносно справляться с этим трюком.

Это пьянило меня. Мне не терпелось похвастаться перед кем-нибудь, например перед родителями, когда они вернутся домой. Франческо прочел мою мысль.

— Ни к чему говорить, что трюки никому нельзя показывать, пока ты не овладел ими в совершенстве. Если тебе не удался простой фокус — это обидно, но ничего страшного в этом нет. Но быть пойманным за карточным столом гораздо опаснее.

В подтверждение своих слов он махнул рукой, словно показывая, что это совершенно очевидно.

Действительно, к чему болтать.

Глава 8

Кити видел этот сон еще ребенком. Он возвращал его к неопределенной, а возможно, и никогда не существовавшей точке в прошлом. Места неведомые, но внушающие доверие, с виду гостеприимные. Тепло, ожидание, порядок, желания, возбуждение, освещенные комнаты, играющие дети, далекие, но знакомые голоса, ясность, запахи еды и чистоты.

Ностальгия: немного грустно, но скорее приятно.

Это был повторяющийся сон. В нем ничего не происходило, не встречались знакомые персонажи или известные места. И все же, как ни странно, ему казалось, что в том сне он как дома.

Пробуждение после этого сна всегда было ужасным.

Таким же, как в то утро, когда умерла его мать.

Ему еще не исполнилось девяти лет, когда, проснувшись, он обнаружил полный дом людей. Матери не было. Жена одного из офицеров его отца-генерала привела его к себе домой.

— А мама где?

Она ответила не сразу. Сначала долго смотрела на него, одновременно грустно и растерянно. Затем эта полная женщина с добрым и расстроенным лицом произнесла: «Милый, твоей маме плохо. Она в больнице».

— Почему? Что случилось? — Ребенок почувствовал слезы, которые подступили вместе с незнакомым ему раньше отчаянием.

— Твоя мама попала в аварию. Ей… очень плохо. — Не зная, что еще сказать, она обняла его. Она была мягкой, и от нее пахло, как от той женщины, которая прислуживала им. Этот запах маленький Джорджо никогда не забудет.

Его мать не попадала ни в какую аварию.

Накануне вечером отец ушел, что случалось довольно часто. Официальные ужины, работа и так далее. Мать почти никогда не сопровождала его. Ровно в половине десятого она, как всегда, уложила ребенка в постель, по своему обыкновению поцеловав в лоб.

Потом пошла в самую дальнюю комнату их огромного дома — генералу полагалась очень большая квартира — и закрылась в ванной для прислуги, прихватив с собой подушку и небольшой пистолет двадцать второго калибра, который отец подарил ей несколько лет назад.

Никто не услышал звука выстрела, приглушенного подушкой и растворившегося в темных коридорах их слишком большого и мрачного дома.

В тот вечер его матери исполнилось тридцать лет.

Она навсегда осталась тридцатилетней.

Лейтенант Джорджо Кити боялся, что тоже сойдет с ума. Как его мать. Много лет спустя отец сказал ему, что она страдала нервным расстройством. Он произнес эти слова без сострадания, без сожаления — без всяких эмоций, холодно и отстраненно.

Под нервным расстройством подразумевалось сумасшествие.

А он походил на мать, без сомнения. То же лицо, тот же цвет волос. В его чертах прослеживалось что-то слегка женственное, как в ее — что-то отдаленно мужественное. Об этом можно было судить по нескольким выцветшим фотографиям. И все более смутным воспоминаниям.

Он боялся сойти с ума.

Иногда он не сомневался, что сойдет с ума. Как и мать. Что, подобно ей, потеряет контроль над своими мыслями и действиями. Иногда эта мысль — о безумии как о неизбежности — становилась навязчивой и невыносимой.

В такие минуты он принимался рисовать.

Рисованием и игрой на фортепиано его мать заполняла свои длинные и пустые дни в тех затерянных между казармами домах: слишком чистых, с натертыми до блеска, пахнущими воском полами, и тишиной, не прерывавшейся ни шумом, ни голосами.

В тех безжалостных домах.

И в этом Джорджо походил на мать: с детства умел копировать сложнейшие рисунки, изобретать фантастичных, но при этом невероятно реалистичных животных. Полукошку-полуголубя, полусобаку-полуласточку, полудракона-получеловека. Больше всего ему нравилось рисовать лица. Он любил набрасывать портреты по памяти. Он видел лицо, запоминал его, а потом — несколько часов или дней спустя — воспроизводил на бумаге. Эта привычка сохранилась у него, и когда он вырос. Он рисовал людей по памяти, но это были не совсем те лица, которые он видел, на них как бы отпечатывались его переживания и страхи.

Лица. Безумные лица. Несчастные лица. Холодные, далекие и неприятные лица, как у его отца. Жестокие лица.

Грустные, скорбные, смотрящие вдаль лица.

Глава 9

Работа в архиве ни к чему не привела. Они вычислили около тридцати человек, обвиненных в похожих преступлениях. Несколько настоящих насильников, несколько парковых вуайеристов и слишком навязчивых ухажеров. Они проверили их всех, одного за другим.

Одни во время преступлений сидели в тюрьме, другие имели безупречное алиби. Третьи физически не могли совершить насилие в силу старости и немощи.

В итоге оставили троих, не имевших алиби и обладавших внешностью, не противоречащей обрывочным описаниям жертв.

Они получили в прокуратуре ордера и обыскали дома подозреваемых. Искали вслепую, не зная, что ищут. Искали хоть что-нибудь, связанное с фактами этого дела. Даже вырезанную из газеты статью об изнасилованиях — если не улику, то хотя бы отправную точку для следствия.

И не нашли ничего, кроме грязных пятен и порнографических журналов.

Целый месяц они изучали места преступлений в надежде найти свидетелей: вдруг кто-нибудь хоть что-то видел. Возможно, не само нападение, но странного типа, слонявшегося там или поблизости до или после преступления.

Кити читал, что маньяки любят возвращаться на место преступления. Им нравится снова переживать свое насилие, смаковать чувство власти, которое оно дает им. Его люди и он сам часы и дни напролет показывали фотографии и расспрашивали продавцов, консьержей, охранников, жильцов, почтальонов и нищих.

Ничего.

Они искали призрак. Треклятый призрак. К такому выводу пришел Кити, когда приказал своим людям прекратить расспросы. Стояло солнечное июньское утро, со времени последнего изнасилования минуло два месяца. Самый длинный период затишья с тех пор, как началась эта история. Не осмеливаясь признаться себе в этом, Кити надеялся, что этим все и закончится. По ночам он точно так же надеялся, что сама по себе пройдет головная боль.

Через два дня насильник совершил шестое нападение.

Кити пошел ужинать и сказал, что вернется на работу к полуночи, но в любом случае будет доступен по рации. Он съел свою обычную пиццу и пошел прогуляться по городу. Как всегда, в одиночестве, без цели и особого смысла.

Он пришел около двенадцати. Пятнадцатью минутами раньше в службу спасения поступил звонок. Супруги по дороге из кино увидели, как из подъезда жилого дома выбирается девушка в слезах. Они позвонили карабинерам. На место преступления примчались две патрульные машины. Одна повезла жертву в «скорую помощь», другая — свидетелей в участок для дачи показаний.

К возвращению Кити девушкой еще занимались врачи, но они уже почти закончили. С минуты на минуту ее ждали в участке.

Пожилая пара — муж и жена, оба преподаватели на пенсии — не сообщили ничего полезного. Они шли из кино, услышали рыдания, обернулись к подъезду, мимо которого только что прошли, — это уточнила женщина, — и увидели девушку.

Заметили ли они поблизости кого-нибудь? Да нет, вроде никого. То есть, конечно, рядом проезжали машины, и нельзя исключить, что никто не проходил мимо, пока они помогали девушке. Вернее сказать, кто-то точно прошел, уточнила женщина — похоже, в этой паре верховодила именно она. Но они его не запомнили. И дать хоть какое-то описание не могли.

Вот и все.

Пока они подписывали бесполезные показания, приехала девушка в сопровождении человека лет пятидесяти. Судя по выражению лица, он еще толком не понял, что произошло. Отец.

Девушка оказалась невысокой толстушкой — ни красавица, ни уродина. Незаметная, подумал Кити, предлагая ей сесть перед столом.

«Кто знает, по какому критерию он их отбирает», — продолжал размышлять он, пока Пеллегрини составлял протокол на новой электронной пишущей машинке, с которой только он умел обращаться.

— Как вы себя чувствуете? — Задавая этот вопрос, он хорошо понимал его идиотизм.

— Сейчас чуть лучше.

— Вы можете рассказать нам о том, что произошло? Что вы помните?

Девушка не ответила и опустила голову. Кити нашел взглядом Мартинелли и показал ему глазами на отца, сидящего на диванчике. Мартинелли быстро сообразил, что от него требуется, и предложил отцу девушки пройти с ним в другую комнату. Всего на несколько минут.

— Возможно, вам неудобно рассказывать о том, что случилось, в присутствии отца.

Девушка кивнула, но ничего не сказала.

— Я понимаю, что вам неловко разговаривать и с нами — мы все мужчины. Мы можем найти женщину-психолога или социального работника. Она примет участие в нашей беседе, если вам так будет легче.

«Где я, черт возьми, достану психолога или социального работника в такой час», — думал Кити про себя. Но девушка отказалась — не видела в этом необходимости. Главное, чтобы отец не слушал.

— Тогда будьте добры, расскажите нам, что помните. Спокойно, с самого начала.

Они пошли с подругами в бар в центре города: выпить и поболтать. Как часто случалось, в тот вечер ребят с ними не было. В половине двенадцатого она ушла вместе с одной из девушек — они не хотели задерживаться, потому что на следующий день собирались идти на лекции. Прошли вместе какую-то часть дороги, а потом разошлись: каждая повернула к себе домой.

Нет, раньше они всегда спокойно возвращались по вечерам домой. Нет, они не читали в газетах и не видели по телевизору сообщений о подобных случаях.

Перейдя к рассказу об изнасиловании, Катерина — так ее звали — засмущалась, естественно, еще больше. Не прошло и пяти минут, как она простилась со своей подругой. Она шла обычным шагом. Никого и ничего особенного не заметила. Пока сзади на нее не обрушился сильнейший удар по голове. Били кулаком или каким-то твердым предметом. Возможно, на несколько секунд она потеряла сознание. Очнулась в подъезде старого дома. Он поставил ее на колени. Она помнила, что там воняло: грязью, тухлятиной и кошачьей мочой. Еще она помнила его голос: спокойный, с железными нотами. Казалось, он полностью владел собой. Он объяснил ей, что надо делать: закрыть глаза, низко опустить голову и не пытаться взглянуть ему в лицо. Он сказал, что, если она ослушается, он убьет ее голыми руками. Все это он говорил совершенно спокойно, как будто делал привычную работу. Она повиновалась.

В конце он снова ее ударил. Очень сильно, в лицо. Он приказал ей не кричать и не двигаться, пока не досчитает до трехсот. Потом может встать и уйти. Он сказал, что хочет услышать, как она громко начнет считать. Она послушалась и в том вонючем, темном и пустом подъезде громко досчитала до ста.

Нет, описать его она не могла. Кажется, довольно высокий… Ничего более определенного от нее не добились.

Лица она не видела даже мельком.

Смогла бы она узнать его голос, если снова услышит его?

Голос — да. Его она запомнит навсегда.

Кити дал ей подписать протокол и попросил позвонить, если она вдруг вспомнит что-нибудь еще или если ей что-нибудь понадобится. Девушка на каждую реплику Кити отвечала кивком головы. Механически, как заевший автомат.

Потом она ушла, двигаясь таким же образом.

Глава 10

С того дня моим основным занятием стало изучение карточных трюков. Точнее, единственным занятием.

Утром я вставал, когда родителей уже не было. Принимал душ, одевался, проверял, хорошо ли видны на моем столе учебники по праву, по которым, как думали родители, я занимался, доставал колоду карт и начинал упражняться — часы напролет. Вторая половина дня проходила так же, только я вел себя осторожнее, потому что мама обычно уже возвращалась домой, а мне совсем не хотелось обсуждать с ней свои будущие академические задолженности.

Пару раз в неделю я ходил к Франческо на урок. Он говорил, что у меня талант: ловкие пальцы и жажда знаний. Короче, я научился делать такие вещи, о каких недавно и мечтать не мог.

Прежде всего, фокус с тремя картами. Я так хорошо делал этот трюк, что иной раз меня так и подмывало пойти в сад на площади Умберто, сесть на лавочку и развести какого-нибудь дурачка.

Я знал по крайней мере три способа фальшивого тасования колоды, при котором карты на самом деле остаются лежать в том же порядке. После снятия карт гипотетическим противником я мог снова привести колоду в исходное состояние. Одной рукой и достаточно ловко, чтобы обдурить невнимательного зрителя или игрока.

У меня получалось выкинуть самую нижнюю карту, как будто она была верхней, и, выбрав нужные шесть карт, поднять их наверх колоды, тасуя ее. Франческо мог выбрать двадцать, но для новичка я справлялся очень неплохо.

Разумеется, я еще не дозрел до манипуляций за карточным столом. Мне недоставало присущего Франческо абсолютно свободного владения приемами и его гипнотической способности ходить по краю с закрытыми глазами, совершенно не боясь падения.

Теперь по вечерам я если и ходил куда-нибудь, то только с ним, иногда — в случайной компании, выбранной им же. С прежними друзьями я виделся все реже. Мне было с ними скучно. Те немногие предметы, что меня интересовали: покер, огромные деньги в кармане, которые я тратил, не задумываясь, ловкость рук в карточных манипуляциях, — с ними обсуждать я не мог.

Тем временем наступила жара. Весна уходила, и лето, как говорится, стояло на пороге. Предстояло много всяких событий — в моей жизни и в мире. Например, встреча с Марией.

Это случилось в тот вечер, когда мы играли на вилле у моря, рядом с Трани.

Франческо пригласил хозяин виллы — инженер, владелец строительной фирмы и фигурант целого ряда уголовных дел. В этот раз, как и во многие другие разы, я не понял, каким боком ему удалось познакомиться с этим человеком и получить приглашение на игру. Инженеру было под пятьдесят, и он годился мне в отцы. Подозреваю, правда, что моему отцу не польстило бы такое сравнение.

Едва приехав, мы поняли, что попали на вечеринку: на большой, как теннисный корт, лужайке теснились накрытые столы. В гостиной дома стояли другие столы — круглые, обтянутые зеленым сукном. Для игры в покер. Одни гости пришли сюда за тем, чтобы играть. Другие — просто выпить, поесть и послушать музыку. Как я узнал позднее, кое-кто явился и с другой целью. Все гости-мужчины выглядели намного старше нас. Встречались девушки нашего возраста; они выступали в сопровождении пожилых господ сального вида.

Франческо, как всегда, чувствовал себя в своей тарелке. В ожидании игры он переходил от одной группки к другой, со всеми вступал в разговоры, так что казалось, что с этими людьми он встречается каждый вечер.

К одиннадцати сели за покерные столы. Правило дома: начальная ставка — пять миллионов. Мы никогда не начинали с такой огромной суммы.

Все в тот вечер било через край; при таком заходе могло произойти все что угодно. Так я в тот момент подумал.

Я уже сидел за столом, когда меня вдруг охватила паника. Я сунулся в слишком серьезную игру, безумную и неконтролируемую. Мне захотелось убежать из-за стола, из этого дома и от всего остального, пока не поздно.

Голоса окружающих слились в неразличимый шум, и мне показалось, что все двигаются в замедленном темпе.

Франческо понял, что со мной что-то происходит. Не знаю как, но понял. И тогда — он сидел слева от меня — он положил руку мне повыше колена. Я едва не подпрыгнул от неожиданности, а он с силой сдавил мне ногу, впившись пальцами в мягкую, чувствительную часть ляжки.

Мне стало больно и пришлось напрячься, чтобы не показать этого. Когда я собрался опустить руку под стол, он разжал пальцы и улыбнулся мне. Через несколько секунд, преодолев замешательство, я обнаружил, что паники как не бывало.

Иногда случается, что от человека без причины — или без видимой причины — ускользают детали событий. Психоаналитик объяснил бы вам, что для избирательности памяти существует неосознанная мотивация. Не знаю, так ли это. Знаю одно: я не помню, сколько выиграл в тот вечер. Точно больше тридцати миллионов, на том мои воспоминания заканчиваются. Сколько их оказалось в итоге: тридцать два, тридцать пять или сорок — не знаю. Просто не знаю.

В любом случае, я выиграл больше всех за вечер, и еще до конца партии между оставшимися гостями пополз слух, что за нашим столом идет действительно серьезная игра. Вокруг собрался кружок зрителей, которые стояли не настолько близко, чтобы маячить за спиной у игроков, но достаточно близко, чтобы следить за игрой. Но для нас с Франческо она уже была окончена. Мы взяли солидный банк, и выигрыш лежал у меня в карманах.

Но в зале еще оставалась публика, и иллюзионист Франческо решил подарить ей — совершенно бесплатно — несколько волнующих минут. Я больше выигрывать не мог. Исключительная благосклонность фортуны выглядела бы подозрительно, а мне и так уже выпали флэш и каре. Франческо, как думали зрители, крупно проигрывал. Один раз он мог позволить себе роскошь хороших карт. В последней партии публика присутствовала при поединке между фул-хаусом тузов (у меня) и каре семерок (у Франческо).

Виртуозное представление, за которым зрители следили, затаив дыхание. К финалу у Франческо блестели глаза, но не из-за выигрыша — его судьба уже была решена, — а из-за спектакля. Он и в самом деле ощущал себя иллюзионистом. Он развлекался, как ребенок.

Нам удалось добиться по-настоящему эффектной концовки, и я недоумевал, с какой стати на меня напал тот приступ паники. Теперь мне казалось, что он остался в далеком прошлом. А может, я его вообще выдумал.

Мы подбили итог и встали из-за стола. Больше всех проиграл хозяин дома, но его это не особенно беспокоило: деньги у него водились.

Несмотря на поздний час, еще не все гости разошлись. Франческо исчез, как иногда случалось в подобных ситуациях.

Я проголодался и собирался выяснить, не осталось ли чего-нибудь поесть.

— Ты только в картах такой везучий?

Она говорила низким, почти мужским голосом, в котором звучали нарочитые интонации, как будто его владелица хотела скрыть свой родной акцент. Я обернулся.

Короткие каштановые волосы. Загорелая кожа. Не красавица, с беспокойными серо-зелеными глазами. Старше меня. Намного. Лет тридцать пять, промелькнуло у меня, пока я думал, что ответить. Ей было ровно сорок — это я узнал позже.

— Я не везучий, а умелый. И не только в картах.

— Ты хочешь сказать, что выиграл все эти деньги, потому что умеешь играть? Чтобы так выигрывать, нужно только одно умение.

Пауза.

— Мухлевать.

Меня как парализовало: я не мог пошевелить ни единым мускулом, выговорить ни слова и даже сфокусировать на ней взгляд.

Она раскрыла нас и намерена заявить в полицию. Эта мысль стрелой пронзила мне мозг. Я почувствовал гнев — кровь прилила к щекам.

— Ну-ну, я пошутила.

Она сказала это весело, из чего, однако, не следовало, что она и правда шутит.

— Мария, — она протянула руку. Я ответил на ее уверенное рукопожатие, взглянув на загорелое запястье, на котором красовался браслет из белого золота с голубым камнем. Огромным. Я никогда ничего не смыслил в украшениях, а в тот момент вообще ничего не соображал. Но догадался, что на покупку такого браслета не хватило бы всего нашего выигрыша.

— Джорджо, — ответил я, когда мой мозг начал функционировать, а зрение вновь обрело способность различать черты ее лица.

— Значит, ты умеешь играть, Джорджо? Любишь риск?

— Люблю, — ответил я не совсем уверенно. А что я должен был ей сказать? Разве этот вопрос допускал возможность другого ответа?

— Я тоже люблю.

— Какой риск… ты любишь?

— Не тот, что в картах… Не такой искусственный.

Ничего себе новости. Попробуй проиграть или выиграть двадцать-тридцать миллионов, а потом мы поговорим об искусственном риске.

Но я этого не сказал. Только подумал. А сам тем временем нес, что, возможно, она права, но мне крайне любопытно узнать, что именно она имеет в виду. Я рассмотрел ее внимательнее. Чрезвычайно подвижное лицо, высокие скулы, белозубая, но жестокая улыбка, уголки глаз и рта в паутинке мелких морщин.

Чем-то она напоминала Франческо. Может, тем, как говорила и двигалась, в каком-то особом ритме. Точнее я не смог бы сформулировать. Во время нашего разговора это «что-то» то появлялось, то исчезало. Возможно, секрет крылся в ее манере смотреть на собеседника, то упираясь в него взглядом, то резко отводя глаза. Это выглядело привлекательно и отталкивающе одновременно.

Она так и не объяснила, какой смысл вкладывала в понятие неискусственного риска.

Произносила туманные фразы (в точности как Франческо, когда я просил его объяснить мне свою мысль или поведение), а потом выразительно смотрела на меня: «Мы ведь поняли друг друга, правда?»

Ну конечно.

Болтая о том о сем, мы вышли в сад и налили себе выпить.

Мария явно относилась к числу людей, которые много времени проводят в спортзале. Она сказала мне, что замужем и что у нее пятнадцатилетняя дочь. Я ей не поверил, и она улыбнулась — я сказал именно то, чего она ждала.

Ее муж владел несколькими салонами дорогих машин, разбросанными по региону. Он часто ездил в командировки. Последнюю фразу она произнесла, глядя мне прямо в глаза. Настолько откровенно, что мне пришлось отвести взгляд и глотнуть вина.

Мы сидели в саду, когда к нам подошел Франческо. Они как-то странно, словно исподтишка, переглянулись. Настолько странно, что я забыл представить их друг другу. Затем он заговорил.

— Вот ты где! Я уже минут пятнадцать тебя повсюду ищу. Поехали? Уже почти четыре.

— Еще две минуты, — попросил я.

Он сказал, что подождет меня в машине, и кивнул на прощанье Марии.

Я снова повернулся к ней, стараясь преодолеть смущение. Я хотел предложить ей снова увидеться, но не знал, как это делается, а времени совсем не оставалось. Вернее сказать, я не знал, как это делается с замужними женщинами. Зато она, в отличие от меня, нисколько не смущалась. Она прекрасно знала, как это делается.