Все попытки что-то сказать ни к чему не приводили. Организм не слушался моих команд. Я сидел в шезлонге, держа книгу на прикрытых полотенцем коленях, и не мог ни говорить, ни шевелиться.

При этом мой мозг лихорадочно продолжал работать. Как прошел припадок четыре года назад? Я мало что о нем помнил. Насколько мне было известно, ничего особенного со мной тогда не случилось, просто я как будто внезапно уснул. Может, эпилепсия — болезнь вполне безобидная, а может, я умираю. Эта мысль прозвучала в моей голове именно так, без вопросительной интонации: может, я умираю. Я отнесся к ней спокойно, почти безучастно.

— Антонио, ты в порядке?

Я ответил не сразу.

— Э-э… Голову что-то повело.

— Только это? Ты выглядел так, словно впал в транс.

— Да, только это. Хотя головокружение было довольно сильное, наверное, из-за недосыпа. Сейчас мне уже лучше. А как твое самочувствие?

— Тоже голова кружится. Перед ужином закажем крепкий кофе. Ты принял таблетку?

Следующие минут тридцать мы молча сидели на балконе, собираясь с силами. Смотрели на небо, затянутое облаками, — сперва белые, они постепенно темнели и уплотнялись. Я предположил, что вот-вот пойдет дождь, порадовался, что на протяжении этих двух дней нам везло с погодой, подумал, что на вечеринку мы, вероятно, отправимся на такси, в очередной раз поразился тому, какой удивительный человек мой отец, пообещал себе, что, когда мы вернемся домой, я непременно продолжу общаться с папой так, как общаюсь с ним здесь, ведь он рассказывает столько интересного и за эту поездку мы с ним, кажется, по-настоящему сблизились, и лучше поздно, чем никогда, а еще мне досадно, что Люси лесбиянка, потому что она мне очень понравилась, и мне, сам не знаю почему, почудилось, что я ей тоже…

Дискомфорт прекратился, но в голове по-прежнему царила неразбериха — мысли приходили и уходили раньше, чем я успевал их отследить.

В таком состоянии, одновременно приятном и тревожном, я пребывал до той минуты, пока мы не вышли на улицу и таблетка не начала действовать.

Мы с отцом надели белые рубашки, вид у нас был веселый, а лица загорелые и отдохнувшие, как и подобает, когда люди целый день проводят на пляже.

Выйдя на Ла-Канебьер, мы почувствовали себя почти как дома, хотя это была та же самая улица, где мы так перепугались два дня назад. Сейчас мы ощущали себя равноправной частью людского потока, движущегося навстречу ночным приключениям.

Прошагав несколько сотен метров, я стал прислушиваться к разговорам других прохожих и вычленять из них отдельные слова. Говорили по-арабски (я предположил, что это арабский), по-французски, по-арабски и по-французски вместе, переходя с шепота на крик и меняя интонации с дружелюбных на насмешливые, а подчас и угрожающие.

Я шагал и даже не думал о том, что, возможно, это моя последняя ночь в Марселе.



Адель подробно описала дорогу до дома Марианны.

— Панье не так страшен, как его малюют, — заверила она, протягивая нам листочек с адресом и маршрутом, — но на всякий случай держите ухо востро.

И действительно, переход через границу — пристань Кэ-дю-Пор, отделявшую порт от старого города, где мы еще не были, — воспринимался сегодня иначе: нас по-прежнему не покидало ощущение, что за нами наблюдают, и в то же время мы чувствовали, что вышли на новый уровень отождествления с городом.

Периодически на тротуарах мы натыкались на груды мусора, на одном из перекрестков увидели остов мопеда, с которого были сняты колеса и сиденье. То тут, то там из закоулков крадучись выходили стайки подростков, освещение было слабым, будто его только-только включили после длительного периода темноты, из дверей подъездов сильно пахло едой, потом и другими человеческими выделениями.

Мы добрались до Монте-дез-Акуль и поднялись по ней к Рю-де-Рефюж, где располагался дом Марианны. Здание, по-видимому, возвели в двадцатые годы или даже раньше, зеленые ставни на окнах выгорели и облупились, штукатурку на стенах не обновляли давным-давно. В фасаде дома ощущалось нечто преходящее и в то же время вечное — впрочем, пожалуй, то же самое можно было сказать обо всем старом квартале, в котором он находился. Дверь подъезда стояла нараспашку.

К квартире, расположенной на первом этаже, вел длинный темный коридор. Мы постучали в дверь колотушкой, потому что звонка на стене не оказалось.

Секунд через двадцать дверь открылась, и мы увидели Марианну.

23

— Vous devez être les italiens. Je suis Marianne[11], — сказала она, пожимая руку моему отцу, который с улыбкой кивнул и представился, тоже назвав лишь свое имя.

Марианна повернулась ко мне и несколько мгновений всматривалась в меня так, будто ей было трудно разобрать, что перед ней за человек. Наконец она протянула руку и мне.

На ней были очки в черной оправе, которая больше подошла бы мужчине, и с толстыми стеклами — очевидно, Марианна имела сильную близорукость. Однако даже эти уродующие лицо очки не могли скрыть иронию в ее умных темных глазах или испортить вид ее длинных, выразительно изогнутых бровей.

— Je suis Antonio, je ne parle pas français[12], — пробормотал я.

— C’est dommage[13], надо выучить. Английский знаешь?

— Да, немножко.

— Хорошо. Но французский ты все равно учи. Что ж, этим вечером мы с вами говорим по-итальянски — мне нужно практиковаться. Если буду делать ошибки, поправляйте.

Отец преподнес Марианне вино, она поблагодарила, сказав, что, хотя «Шатонеф» всегда званый гость в ее доме, нам не следовало так тратиться. С этими словами она отступила от двери и пригласила нас войти.

— Сегодня мы празднуем приезд Адель и Люси из Тулузы. Они мои лучшие подруги — впрочем, с ними вы уже знакомы. Еда слева, напитки справа. Угощайтесь и чувствуйте себя как дома. Надеюсь, магрибская кухня вам понравится.

Мы очутились в просторном помещении, напоминавшем скорее не гостиную, а переоборудованный склад. В воздухе витал сладковатый запах чего-то наподобие ладана, стены были оттенка морской волны, вдоль левой тянулся длинный узкий стол с двумя подсвечниками по краям, уставленный разными яствами, у правой размещался сундук из необработанного дерева, на котором стояли напитки и еще один подсвечник. Прочую меблировку составляли стулья, телевизор, диван со множеством подушек, ковер, стеллаж с книгами и всякими безделушками и стереосистема. Гости, всего человек двадцать, сидели или бродили и болтали.

— Унесу вино на стол. Располагайтесь, — улыбнулась Марианна и зашагала прочь. Я мысленно отметил, что она слукавила — ее итальянский был превосходным.

— Ладно, — произнес папа. — Давай осмотримся и попробуем магрибскую еду.

— Ты раньше такую ел?

— Да. Если она хорошо приготовлена, то это настоящее объедение.

Мы разошлись в разные стороны и принялись изучать обстановку.

В конце зала я увидел застекленную дверь, она вела во дворик с креслами и множеством растений в больших горшках. Во дворике ели, пили и курили другие гости, которые, надо сказать, представляли собой весьма разношерстную компанию.

Среди них были два бородача в рубахах с короткими рукавами, мускулистые, как носильщики (в сущности, они и походили на носильщиков или грузчиков), — они держались за руки и обменивались ласковыми взглядами; очень худая, почти прозрачная белокурая девушка, которая, однако, ела за троих; компания белых и черных парней примерно моих лет — они столпились в самом дальнем углу двора и всем своим видом показывали остальным присутствующим, что те проходят мимо шикарного косяка.

Особенно мое внимание привлек джентльмен лет шестидесяти, в костюме и галстуке, похожий на актера Марти Фельдмана. Сходство было таким разительным, что на миг я решил: в нынешней ситуации возможно все, а значит, это вполне может оказаться сам Фельдман! Я уже собрался подойти к нему, чтобы попросить автограф, сделать комплимент и сказать, что никогда в жизни не смеялся так, как во время просмотра фильма «Молодой Франкенштейн», но вовремя вспомнил, что Марти Фельдман умер годом ранее. Я слышал об этом в новостях.

Из двора я перебрался в кухню, стены которой были выкрашены в охристо-желтый цвет, как на картине Ван Гога. На кухне работала невысокая темнокожая женщина с суровым, если не сказать сварливым выражением лица.

Оглядывая кухню, я заметил над дверью надпись крупными наклонными буквами. Мне понравилось, как черные строчки смотрятся на бирюзовом фоне. Надпись гласила: «Le merveilleux nous enveloppe et nous abreuve comme l’atmosphère; mais nous ne le voyons pas»[14].

— Антонио, привет! Как здорово, что вы с отцом тоже тут, — произнес за моей спиной голос Адель.

Я обернулся, а она прижала меня к себе и поцеловала, будто старого друга, с которым давно не виделась. От Адель пахло шампунем и лосьоном для тела, и она выглядела слегка возбужденной — вероятно, выпила уже не один бокал, а может, курнула косячок. Впрочем, слегка возбужденными выглядели все вокруг. К нам подошла Люси, она тоже обняла меня и поцеловала, и хотя я не забыл, что отец сказал о них с Адель, едва Люси меня коснулась, внутри у меня что-то оборвалось. Невероятное, головокружительное, пьянящее ощущение.

— Ты понимаешь, что тут написано? — спросила у меня Адель.

— Примерно. Некоторые слова не могу перевести. Мы окружены чудесами, но не замечаем их — так?

— Ага. Молодец, знаешь французский! Но ты наверняка голоден. Иди скорее к столу и положи себе еды, там есть из чего выбрать, — подмигнула мне Адель и скрылась вместе с Люси.

Я вернулся в гостиную, взял тарелку, наполнил ее тем, что мне приглянулось, — кускусом, салатом и блинчиками. Налил себе бокал вина и подошел к дивану. Отец уже сидел там и вовсю уплетал угощение.

— Необычная ситуация, правда? — хмыкнул он. Тон отцовского голоса был взволнованным.

— Да у нас с тобой уже два дня одна сплошная необычная ситуация, — ответил я, набивая рот кускусом с курицей.

— Ты прав. Будет о чем вспомнить и рассказать.

Услышав эти слова, я разом сник. Совсем скоро мы будем рассказывать кому-то о том, что с нами сейчас происходит, а значит, все уже почти кончено, но я не хотел, чтобы поездка завершалась, я желал оставаться в этом подвешенном состоянии, на этой грани. Ровно в точке между до и после.

Кот тигрового окраса вошел в гостиную и приблизился к нам такой спокойной походкой, будто встречал нас много раз и знал, что мы не причиним ему ни малейшего вреда. Он замурлыкал — звук напоминал урчание двигателя на малых оборотах.

— Настоящий Стрегатто, — улыбнулся я.

— Стрегатто?

— Кот из «Алисы в Стране чудес».

— A-а, Чеширский кот.

— Он самый. Имя Стрегатто ему дали в мультфильме Уолта Диснея.

— Теперь понял. Привет, Стрегатто, — поздоровался папа тем серьезным тоном, которым говорят чокнутые. Он принялся ласково гладить кота по голове, а кот жмурился и всем видом показывал, что поглаживания ему по душе. Папа допил бокал и закурил.

Мы втроем долго сидели на диване. Периодически я вставал и шел за вином для нас с папой, периодически то же самое делал он. Мы не перебарщивали, однако не сбавляли темп.

Происходящее вокруг напоминало легкую галлюцинацию. Люди, которые бродили мимо нас, присаживались на диван, вставали и снова куда-то исчезали, слонялись по двору или выглядывали из других комнат, казались доброжелательными тенями или дружелюбными призраками.

Мы с папой разговаривали, но, по-моему, нам обоим это давалось с преогромным трудом. Нить беседы то и дело ускользала, слова путались. В какой-то момент в поле моего зрения попали Адель и Люси, нежно чмокающие друг друга в губы.

— Ты был прав, — сказал я отцу. Но он в это время смотрел в другую сторону и не понял, о чем я, а я был не в состоянии что-либо объяснить.

Начался дождь, и гости, болтавшие во дворе, поспешили в дом. К счастью, гостиная была просторной, места хватило всем. Я пытался вступать в диалоги, но у меня ничего не получалось. Время от времени я ощущал головокружение, на несколько мгновений мир вокруг приходил в движение и вращался, точно колесо рулетки. Затем он замедлялся и останавливался, а мне чудилось, будто я вышел на новый уровень то ли осознанности, то ли бессознательности.

Мой взгляд остановился на одном из подсвечников. Воск таял, капал, остывал в воздухе и превращался в длинные сталактиты, которые свешивались с чаши и дотягивались до поверхности стола. Мне подумалось, что в этих удлиненных ветвистых формах сокрыта какая-то тайна, но постичь ее я не мог. Все в мире стало для меня непостижимым. Глаза слипались, я уже был готов провалиться в сон, но тут, на мою удачу, принесли десерты: нугу, пончики с миндалем, выпечку из тонко-тонко раскатанного слоеного теста, нарезанное квадратиками мягкое пирожное с начинкой из чего-то, похожего на айвовое варенье, которое я ел в детстве.

Я уплетал миндально-кунжутную нугу, когда к дивану приблизилась Марианна. Усевшись на ковер, она положила ладонь на мою ногу. Этот жест был очень небрежным и естественным, но в том спутанном состоянии ума, в котором я пребывал, он показался мне обдуманным и спланированным заранее.

— Мои подруги рассказали, что ты математик, — заговорила Марианна, обращаясь к папе.

Тот с улыбкой кивнул. Возможно, отец хотел что-то сказать, но, как и я, соображал он сейчас туго. Не дождавшись ответа, Марианна повернулась ко мне:

— А ты, Антонио, что изучаешь?

Услышав, что через год я только оканчиваю школу, она изрядно удивилась. Ей показалось, что я уже студент, потому что выгляжу очень взрослым. Я тоже изрядно удивился ее словам, поскольку считал, что выгляжу совсем юнцом. Тут к дивану подошли две женщины и двое мужчин, которые уходили и хотели попрощаться. Когда Марианна поднялась, чтобы поцеловать их, я заметил на внутренней стороне ее предплечья татуировку в виде мифического животного с орлиными крыльями и львиной головой.

Сегодня люди с татуировками встречаются чуть ли не на каждом шагу. В те времена дело обстояло иначе: татуировки носили художники, психи, хиппи, байкеры и те, кто отсидел тюремный срок.

Мне стало интересно, чем занимается Марианна. Ни в одну из этих категорий она вроде бы не вписывалась. А может, она художница? Я велел себе непременно задать этот вопрос Марианне, как только она проводит гостей. Еще мне было любопытно, куда подевался Марти Фельдман. Он что, ушел, не простившись?

Я составлял в голове одно предложение за другим, стараясь формулировать их максимально просто, словно мне предстояло общаться с малоумным собеседником. Фактически, малоумным в этот момент был я сам — мысли разбегались, я не мог догнать ни одну из них.

— Антонио! — Голос отца звучал заторможенно и раздавался откуда-то издалека. — Ты как?

— Схожу умоюсь, — отозвался я и встал с дивана. На то, чтобы совершить эти два элементарных действия, мне потребовалось гигантское усилие.

Стены в ванной были выкрашены в синий. Идея оформить все комнаты дома в разных цветах вдохновила меня, и я пообещал себе, что поступлю так же, когда обзаведусь собственным жильем. Я долго умывал лицо холодной водой, но, почувствовав, что этого недостаточно, включил душ и сунул под него голову.

Приглаживая мокрые волосы, я, сам не знаю почему, шагнул к настенному шкафчику и открыл его. Внутри обнаружились таблетки аспирина, ополаскиватель для рта, флаконы и баночки с какими-то лекарствами, перекись водорода, пара мазей и упаковка презервативов.

При виде этой упаковки я смутился, сонливость как рукой сняло. Я закрыл шкафчик, вылетел из ванной и вернулся в гостиную.

— Все хорошо? — спросил папа.

— Все отлично.

— У тебя волосы мокрые.

— Да, полил немного воды на голову.

— Гости расходятся. Может, и нам пора?

За окном хлестал дождь.

— Может, и пора. Но давай лучше побудем тут, пока дождь не перестанет.

Марианна вернулась к дивану и снова села на пол напротив нас. В руках она держала бокал вина и сигарету.

— Люблю этот момент на своих вечеринках. Почти все разошлись, можно спокойно поболтать.

— Где ты так хорошо научилась говорить по-итальянски? — полюбопытствовал я.

— О, я долгое время жила в Палермо и Реджоди-Калабрии.

— Почему именно там? — осведомился папа.

— Я антрополог. Изучаю сходства между первобытными племенными культурами и криминальными сообществами, в частности теми, что существуют в Южной Италии — сицилийской «Коза Ностре» и калабрийской «Ндрангете».

Папа ответил, что это крайне увлекательная тема. Я уверен, не будь он таким уставшим, наверняка забросал бы Марианну вопросами. Однако в том состоянии, в котором он теперь находился, максимум, что ему удавалось, это держать глаза открытыми и произносить короткие фразы.

— А вы почему в Марселе? — поинтересовалась Марианна как бы невзначай.

Отец собрался с мыслями и начал отвечать, планируя, по-видимому, соврать что-нибудь насчет турне по Провансу. Я не дал ему договорить и выложил Марианне истинную причину, которая привела нас в Марсель. Мой рассказ прозвучал без лишних подробностей, но и без малейшей лжи. Слушая собственный голос, я гадал, с чего это меня прорвало на откровения. Все произошло само собой. Замолчав, я понял, что поступил правильно. Сказав Марианне правду, я почувствовал себя энергичным, сильным и трезвомыслящим. Почувствовал себя мужчиной.

Папа ничуть не удивился тому, что я сделал; наоборот, на его лице как будто промелькнуло облегчение и расслабление.

— То есть вы не спите уже вторую ночь подряд?

— Да.

— А чем бы вы занялись, если бы не пришли сюда сегодня вечером?

— Снова гуляли бы по городу, — ответил я.

— Но, конечно, в такой дождь это не так… так хорошо, как вчера, — вмешался отец. — Большое… спасибо за гостеприимство. Нам л-лучше уйти. — Его язык заплетался.

— Допустим, сейчас вы уйдете, а вдруг кто-нибудь из вас уснет прямо на ходу? И потом, дождь все еще льет. Оставайтесь. Я сварю кофе, мы посидим тут и поговорим. Утром вы вернетесь в отель.

Отец пытался что-то возразить, но Марианна велела ему замолчать и не отрывать зад от дивана. Ее слова прозвучали шутливо и в то же время серьезно.

— Сейчас еще кое с кем попрощаюсь, а потом вернусь к вам.

24

Возможно, на несколько минут я все-таки отключился.

Следующее, что я помню, — мы с Марианной сидим на ковре возле дивана. Папы рядом нет, гости ушли восвояси. Все происходящее воспринимается словно сквозь сон.

— Что это за существо? — спрашиваю я, кивая на татуировку Марианны.

— Грифон наоборот, — отвечает она.

— Как так?

— У грифона тело льва и голова орла. У этого создания тело орла и голова льва.

— Почему ты выбрала такой рисунок?

— Сама не знаю. Я часто делаю что-нибудь, чтобы выделиться. Да, это очень по-детски, но по-другому я просто не могу.

— Нарисовано красиво.

— Татуировку мне сделал один сосед, который десять лет отсидел в тюрьме. Именно там он и научился татуажу.

— Тебе не страшно жить одной в таком районе?

— Для меня это самое безопасное место в Марселе, все эти люди — мои друзья. Я могу спокойно гулять по здешним улицам одна и в любое время суток.

Я озираюсь.

— Мы остались одни?

— Да.

В этот момент возвращается мой отец. Должно быть, он ходил в ванную. «Надеюсь, в шкафчик папа не заглядывал», — почему-то мелькает у меня в голове. Отец снова садится на диван. Чеширского кота больше не видно. Из-за двери, которую я прежде не замечал, появляются Адель и Люси, босые, в длинных ночных рубашках, — очевидно, наши знакомые уже ложатся спать. Они целуют нас на прощание и, кажется, нисколько не удивляются, что мы до сих пор тут, — вероятно, Марианна им обо всем рассказала. Спустя минуту дамы опять исчезают за дверью.

— Давай сварим кофе, — говорит мне Марианна.

Мы встаем, папа тоже пытается подняться и последовать за нами.

— Сиди, где сидишь, — велит ему хозяйка дома. — Отдохни, поспи, в конце концов.

— Мне нельзя, — отзывается папа. Вид у него совсем измученный.

— Можно, можно, не волнуйся. Я присмотрю за Антонио.

— Который сейчас час?

— Почти три.

Обдумав предложение Марианны, отец решает, что ей можно доверять, и остается на диване, а мы тем временем удаляемся в кухню.

— У меня есть мокко из Италии. Или ты предпочитаешь французский кофе? — осведомляется Марианна.

— Лучше итальянский. Спасибо.

— В самом деле, глупый вопрос. Можно было и не задавать, — хмыкает она.

Напиток готовится быстро. Вскоре мы вдвоем сидим за столом и прихлебываем кофе.

— Мне неудобно, что из-за меня ты не идешь спать.

— Завтра у меня никаких дел нет. Когда вы уйдете, я лягу и посплю.

— Не понимаю, почему ты заботишься обо мне.

Помедлив, Марианна отвечает:

— Может, по той же причине, по которой я набила себе именно такую татуировку: просто захотела. Может, все дело в том, что твоя ситуация — balikwas, а мне приятно быть ее участницей.

— Как ты сказала?

— Balikwas. Это слово из тагальского, одного из основных языков Филиппин. Перевести его очень трудно. Резким прыжком внезапно переместиться в другую ситуацию и испытать удивление, изменить свою точку зрения, увидеть знакомые объекты в новом свете — вот его примерное значение.

— Еще два дня назад я толком не знал своего отца, — брякаю я невпопад.

— Это тоже balikwas.

Далее Марианна рассказывает мне о себе, я не успеваю понять всего, что она говорит, но очень стараюсь и, по-моему, улавливаю главное. Она упоминает, что была замужем, что ей тридцать семь и она старше меня на двадцать лет, а потом разглагольствует о том, что и я, и она, и все люди в мире — фрагментарные сущности, цепочки эмоций, склонностей, черт, противоречивых желаний, которые тянут нас в разные стороны, а еще о том, что, если нам посчастливилось испытать радость, ее необходимо растратить, потому что это единственный способ ее сберечь.

Марианна повторяет эту фразу несколько раз — очевидно, ей важно, чтобы я ее запомнил:

— Радость нужно растрачивать, потому что это единственный способ ее сберечь. Потом она все равно исчезнет.

Мы сидим за кухонным столом, наши локти соприкасаются, и у меня возникает странное чувство, что я ничего не понимаю и в то же время понимаю все. По-моему, в этом и заключается смысл того, о чем говорит Марианна. Я ловлю себя на мысли, что у нее очень красивое лицо. Мне нравятся ее щеки, как у ребенка. Нравится ее верхняя губа — было бы здорово, если бы я попробовал ее нарисовать. На губе капли пота, но поскольку нарисовать их я тоже не могу, я решаю поцеловать ее и слизнуть капли, делаю это и думаю, что сейчас Марианна меня оттолкнет, назовет мальчишкой, спросит, что на меня нашло, и выставит за дверь меня и отца, не подозревающего, что я натворил.

Я представляю себе эти события так отчетливо, будто смотрю кинофильм и верю, что дело происходит наяву. Мне по-настоящему неловко за то, что папе приходится терпеть унижение из-за моей несдержанности.

Но Марианна меня не отталкивает, губы у нее сладкие от алкоголя и кофе, а язык кислый от сигарет. Мы целуемся, не вставая из-за стола и чуть скрючившись. Безмолвие нарушает только звук дождя, который продолжает идти, но, кажется, посте пенно стихает.

Марианна поднимается, берет меня за руку и ведет в свою спальню. Стены в ней кремового цвета, кровать тоже. В воздухе витает аромат свежевыстиранного постельного белья.

— Я никогда не занимался любовью, — говорю я, полагая, что в такой ситуации нужно быть честным.

Марианна ничего не отвечает и усаживает меня на кровать. Прикладывает палец ко рту, веля не шуметь. А может, мне только так кажется, но я угадываю ее посыл: сейчас не время для болтовни, особенно глупой и бестолковой. Думаю, она права: бестолковой болтовни лучше вообще избегать. Глупой, кстати, тоже.

Спустя какое-то время я ложусь на кровать. Марианна выходит из комнаты и вскоре возвращается, держа в руке какой-то квадратик. Это то, что я видел в шкафчике в ее ванной. Я шепотом говорю, что не знаю, что делать, а она спокойно, будто отдавая распоряжение, напоминает, что я не должен шуметь.

Марианна сама надевает его на меня, аккуратно и уверенно. Краем сознания я отмечаю, что никто и никогда прежде не прикасался ко мне с такой нежностью и добротой.

«Ты так добра, Марианна», — хотел бы я сказать в эту минуту. Но непомерность происходящего столь велика, что у меня пропадает дар речи. Balikwas. Надо запомнить. Резким прыжком внезапно переместиться в другую ситуацию — кажется, так.

Прыжком.

Внезапно.

Она снимает очки. Становится более молодой и хрупкой.

Она забирается на меня и, когда мы наконец соединяемся, берет мои руки, кладет их себе на бедра и учит меня.

— Тихо, тихо, — шепчет она. Французский акцент звучит отчетливее, дыхание учащается, словно подстраиваясь к ритму дождя, струящегося в водосток за стеной. Она смотрит на меня, я смотрю, как она двигается, щурится и стонет раз, потом другой, словно давая мне разрешение делать то же самое.

Неожиданно мы вдвоем оказываемся на крутом обрыве. Мир катится, летит вверх тормашками и взрывается фейерверком красок.

25

Когда мы вернулись в гостиную, Стрегатто сидел на диване в одиночестве.

Папа стоял на улице и курил, глядя куда-то за дворовую ограду. Дождь уже прекратился, мебель, пол и растения, усеянные капельками воды, поблескивали в полумраке. Конец ночи был подобен предзнаменованию. Ночь завершалась, наступающее утро и вся дальнейшая жизнь будут не похожи на то, что было прежде.

Если папа и заметил, что мы вернулись, то не подал виду. Когда я дотронулся до его плеча, он повернулся медленно, точно сквозь сон. Я никак не мог сообразить, что сказать.

— По-моему, мы собирались выпить кофе, — вымолвил он с едва заметной улыбкой. Папа притворялся, будто ничего не произошло, и в то же время не выглядел как человек, который притворяется, будто ничего не произошло. Его волосы были влажными и аккуратно причесанными, лицо посвежело.

— Сейчас сварю. Вы подождите меня тут, — ответила Марианна и тоже улыбнулась.

От ее улыбки по коже побежали мурашки. На несколько секунд меня охватило безумное подозрение, что они с папой договорились обо всем заранее, еще до нашего приезда в Марсель.

Когда Марианна принесла кофе, папа взял чашку и вышел во двор. Мы с Марианной остались стоять в гостиной и не произносили ни слова, точно участвовали в прощальном ритуале.

Но вот мы допили кофе, отец вернулся, Марианна проводила нас до двери. Я хотел спросить у нее номер телефона, хотел признаться, что надеюсь, нет, мечтаю увидеть ее снова, но не мог найти ни подходящих слов, ни достаточной смелости.

Марианна обняла папу и потерлась щекой о его щеку.

Потом повернулась ко мне и после секундного колебания погладила меня по лицу и поцеловала в губы. Поцелуй был легким и быстрым, точно прикосновение крыльев бабочки, чем-то настолько эфемерным, что вскоре я уже не понимал, было это на самом деле или просто почудилось.

Пустынные улицы Панье сверкали от недавно пролившегося дождя и, казалось, содержали в себе все обещания будущего. Когда мы прибыли в Старый порт, утренний свет вовсю расцвечивал огромные белые облака.

Обратно мы шли намного дольше, чем туда. Войдя в гостиницу, мы уже еле волочили ноги. Это не укрылось от внимания бдительного портье, и он проводил нас озадаченным взглядом.

Мы собирали багаж, двигаясь, будто в замедленной съемке. Нервы были истощены до предела. Каждое действие — взять вещь, положить ее в чемодан, наклониться, чтобы поднять с пола бумажку, выпрямиться — требовало громадных усилий. Наверное, так чувствует себя человек, который в тяжелой, промокшей одежде бредет сквозь туман. Мы молчали, потому что сил не осталось даже на раз говоры.

Я ощущал на себе слабый запах Марианны и желал сохранить его как можно дольше. Поэтому, когда пришел момент принять последний душ в этом отеле, я попросил отца пойти первым. Он уже начал возражать, но быстро сообразил, что в этом нет необходимости. Наше путешествие длиной в две ночи завершалось.



Такси высадило нас перед главным входом в центр «Сен-Поль» без десяти минут девять. Папа вынул пачку сигарет, покрутил ее в руках и сунул обратно в карман. У него было лицо человека, который готовится проститься с чем-то важным.

— Антонио…

— Папа…

— Спасибо тебе. Я давно не чувствовал себя таким… бодрым. Иногда самое банальное слово оказывается самым уместным. У меня появилось желание многое сделать, когда мы вернемся. Долгие годы мне казалось, что я уже стар и мое время ушло. Я только теперь понял, что это сущая ерунда.

Бывают ситуации, когда нужно говорить, докапываться до истины и ничего не принимать на веру. А бывают ситуации, когда нужно молчать, чтобы не спугнуть нечто бесценное и не выразимое словами.

Бывает так, а бывает эдак. Понять, в какой ситуации мы находимся в тот или иной миг своей жизни, — вот что самое сложное.

В тот раз говорить следовало не мне, а папе. Я ни на секунду в этом не усомнился. Мои рефлексы были заторможены, зрение затуманено, однако я точно знал, что должен выслушать отца.

— А с тобой все будет хорошо, и это главное, — вымолвил папа напоследок.

Он ласково потрепал меня по щеке и направился к дверям больницы.

26

Профессор сказал, что я выздоровел.

Затем он в точности повторил те же слова, которые произнес двумя днями ранее (по моим ощущениям, это было целую жизнь назад): я могу забыть о больницах, энцефалограммах, барбитуратах и, главное, о неврологах. Возможно, Гасто сделал это специально, желая показать, что хорошо помнит наш разговор; возможно, это была стандартная фраза, которую он обычно произносил в подобных обстоятельствах.

Я словно бы очутился на американских горках и испытал два противоположных чувства.

Сперва меня охватила эйфория.

Я опять стал нормальным парнем без изъянов, о которых лучше помалкивать, без волнений о будущем и без предписаний, как надо жить. Парнем, которому незачем принимать сильнодействующие лекарства и убеждать себя, что в этом нет ничего страшного.

Затем эйфория угасла и сменилась тревогой.

Ритуал, связанный с приемом таблеток, служил мне идеальной защитой, позволявшей избегать любой ответственности и чувствовать, что мир мне чем-то обязан. Теперь эта защита исчезла. Кивок и короткий монолог, произнесенный с французским акцентом, лишили меня привычных отговорок.

Внезапно я оказался в открытом море. К такому я не был готов.

Но разве кто-нибудь когда-нибудь бывает готов к такому?



А дальше мы отсыпались.

Мы закрывали глаза в такси, которое мчало нас в аэропорт; клевали носом перед выходом на посадку, дремали, заполняя документы и проходя досмотр; спали почти весь полет и проснулись буквально за пять минут до приземления.

Папа привез меня домой на такси. Мы оба чувствовали себя гораздо лучше, однако между нами постепенно повисало неловкое молчание. Проведя столько времени вместе, мы успели сблизиться, но теперь, оказавшись в привычной обстановке, возвращались к привычным отношениям. Отец попросил таксиста подождать его и вышел из машины вместе со мной. Я вытащил свой чемодан из багажника и замер, будто бы в нерешительности. Но я точно знал, что делать.

Я поставил чемодан на землю и крепко обнял отца; когда я в последний раз его обнимал, мне было девять лет. Прижавшись щекой к его пиджаку, я ощутил легкий запах одеколона и сигарет. Запах человека из прошлого.

На пороге дома я обернулся. Папа поднял руку и помахал мне. Я удивился тому, что он до сих пор не закурил.

Разумеется, я виделся с ним и позднее. Но когда я просто вспоминаю об отце либо вижу его во сне, он предстает передо мной именно таким: замершим возле багажника такси, немного растерянным, машущим рукой.

Мы стоим так несколько секунд — а может, часов, — после чего я просыпаюсь.

Эпилог 

Папа провел занятие, вышел из аудитории, сказал вахтеру, что плохо себя чувствует, и попросил вызвать врача. Вахтер усадил его на стул, помог ослабить узел на галстуке и побежал звонить в скорую. Когда он вернулся с вестью, что врач вот-вот подъедет, было уже слишком поздно.

Это произошло в апреле восемьдесят четвертого, спустя десять месяцев после поездки в Марсель.



Письмо и другие вещи из отцовского стола мне принесла мама. Ее глаза блестели, она еще никогда не выглядела такой потерянной.

Почерк был разборчивым, точки острыми, линии плавными, а строчки ровными, хотя лист не был разлинован. Всего одна страница, текст легкий, почти веселый. Письмо не было сложено и запечатано в конверт — очевидно, оно не предназначалось для отправки почтой.

Отец писал, что счастлив той неожиданной возможности провести время вдвоем, которая выпала нам в Марселе, и рад, что мы о многом успели поговорить, а еще больше рад, что многое осталось невысказанным — это давало нам повод встречаться вновь и вновь. Он обещал рассказать мне обо всем, что я захочу узнать.

На протяжении месяцев, последовавших за нашим путешествием в Марсель, я думал точно так же — мы непременно обо всем поговорим, у нас впереди масса времени.



Письмо заканчивалось фразой великого математика Джона фон Неймана: «Если люди отказываются верить в простоту математики, то это только потому, что они не понимают всю сложность жизни».

Я выписал ее на листок и повесил его на стене своего университетского кабинета.

Может быть, это все, что нужно знать.