— Ты уже определилась?

Она прижимается ко мне, ее глаза пылают, груди тверды, как боеголовки, в ухмыляющемся рту зубы остры и желты, из нее валит табачный дым, я не могу дышать. Она отодвигает меня с дороги и уходит в летнюю ночь, а я просыпаюсь, дрожа как осиновый лист, насквозь вымокнув от пота, запыхавшись после кошмара. Мой муж что-то бормочет во сне и обнимает меня своей рукой, а я лежу тихо и пытаюсь взять под контроль свое дыхание и неуправляемый страх.

Она ушла — и все же она везде, словно поселилась внутри, ее глаза следят за мной из зеркал, весь дом как будто движется и дышит вместе с ней.

Любить — значит жить в постоянном страхе

Кому: Anna.Arnardottir@hi.is От: tomas.adler@gmail.com Тема: Ответ: Снимок извержения Кедлингарбаус № 13 Этому надо положить конец. Я больше не могу с тобой встречаться. У меня хороший муж и семья, а я поступила с ними плохо, повела себя безответственно. Не хочу подвергать наше счастье еще большему риску. Если я дала тебе какой-либо повод полагать, что наши отношения глубоки, то прошу за это прощения: они были мимолетными, непродуманным флиртом, который, к сожалению, слишком далеко зашел. Прошу тебя: не пиши мне, не звони, не пытайся связаться. Анна
Шесть роев трещин отмечены красным на геологической карте юго-запада Исландии, которая висит над моим письменным столом. Трещины — короткие параллельные линии, которые тянутся на северо-северо-восток от мыса Рейкьянес на восток до самого озера Тингвадлаватн, скучиваются, а между ними — цельные участки, без трещин, выпуклые сердитые шрамы на земле. Я сосредоточиваюсь на них, тяжело дышу, давлюсь слезами; не хочу разрыдаться прямо на работе из-за этой ерунды. Закрываю глаза, стискиваю зубы и нажимаю на Enter, посылаю это гадкое письмо, дрожащей рукой открываю телефон и нахожу в списке контактов его имя: «Тоумас Адлер, фотограф». Вношу его номер в черный список, удаляю из списка контактов, из своего существования.

Вот так. Теперь все кончено.

Собираюсь с волей и открываю — в очередной раз — файлы с новейшими данными по подземным толчкам. Работа лечит, а наука должна стать верным средством от нелогичной печали, но сегодня ничего не выходит. Компьютерная программа сопоставляет подземные толчки с данными, полученными со спутников, рассчитывает напряжение земной коры, и при обычных обстоятельствах эта компьютерная модель дала бы знать, где в первую очередь собирается магма под поверхностью, но эти цифры просто-напросто ведут себя не так, как должны. Земля поднимается и снова опускается, затем поднимается в новом месте и на другом конце полуострова, словно под ней змеится гигантское существо и, ворочаясь, подталкивает ее в самых разнообразных местах. Результаты нелогичны — это невыносимо.

Измученно качаю головой, не в моих обычаях сдаваться. Всегда, когда начинает вырисовываться какая-то закономерность, я часто дышу и думаю: вот оно, подъем магмы обнаружен, но тут все и заканчивается; земля опускается, и все становится по-прежнему, пока волна не обнаружится в иной вулканической системе в другом месте полуострова. Мы полностью уверены, что имеем дело с таким же развитием событий, как во время извержения Краблы, но полуостров Рейкьянес не хочет покоряться этой хорошо аргументированной теории, он просто неуправляем. Компьютерная модель с дефектами.

Точно как я… Горе и чувство вины затопляют мой разум и сбивают все мысли, выталкивают их из огненной колеи в какое-то незнакомое болото ошибок, где они увязают в бочагах навязчивых идей и путанице грез, мне надо стряхнуть прочь этот вздор, сосредоточиться на исправлениях компьютерной модели.

Из недр компьютера доносится мягкий щелчок, сердце радостно содрогается, меня захлестывает радость, всего на миг, а потом возвращается страх. Компьютер показывает закрытый конверт — мейл от Тоумаса Адлера. Я смотрю на него, колеблюсь, затем стискиваю зубы, нашариваю мышку и выбрасываю его непрочитанным в «Корзину», а адрес помещаю в черный список. И настраиваю фильтр спама, чтобы отсеять из своей жизни эту любовь.

На меня находит отчаяние, словно взрывная волна, я вскакиваю из-за компьютера, хожу по кабинету, обхватив себя руками, сама себя укачиваю, как ребенка, и борюсь со слезами. Тоска по нему сродни зависимости, дьявольскому желанию принять наркотик; мне надо всего лишь перетерпеть первые дни, и тогда я стану свободной. Нужно только думать о чем-нибудь другом.

Я становлюсь у зеркала и рассматриваю свое лицо в пятнистой поверхности. Любовь пожирает меня, точно болезнь: скулы выдаются, глаза стали больше и темнее, чем обычно, нечто вроде глубоких дыр под темными волосами, которые начали вылезать прядями, сворачиваясь кольцами на белых листах бумаги на моем столе. Женщина в зеркале могла быть моей матерью, источенной курением, одиночеством и поэзией. Я глажу изможденное лицо и шею, просовываю руку под одежду, берусь за живот. Когда-то он вмещал целых двоих прекрасных человек, а сейчас тонок, как барабанная мембрана, натянутая между бедрами; он настолько полон страсти и боязни, и вины, что я ничего не могу есть. Задрав блузку, смотрю на себя в зеркале: вокруг пупка тонкие растяжки — переплетение проводов. Сначала они были красными и припухлыми, но со временем стали серо-белесыми, как исландский шпат. Я поворачиваюсь перед зеркалом и приглядываюсь к растяжкам, нитям, лежащим параллельно вертикальным рядом, словно серебряный пояс. У меня они так долго, что я перестала их замечать. Почти четверть века — до среднего возраста, достаточное время, чтобы вырастить двоих детей, защитить докторскую, построить успешную академическую карьеру. Сначала растяжки удивляли и пугали меня; казалось странным, что мое тело вдруг стало надуваться и не подчиняется мне (хотя этого не было), искажено. И мне никак не удавалось наладить контакт с тем, что поселилось внутри, в моем теле, и росло там и раздувало меня, оставив эти безобразные красные трещины, норовя, как мне думалось, вырваться наружу сквозь кожу. Я превратилась в носитель для другого организма, который с течением времени разорвет мою телесную оболочку и выйдет на свет.

На самом деле оно всегда было мне чужим, это тело, в лучшем случае — подходящей подставкой для головы. Я считала себя разумным существом, читающим, думающим, анализирующим, двигалась по своему миру, вооружившись информацией, рассудком, фактами, аргументами, и испытала шок, когда мое тело взорвалось и переходный возраст превратил меня из серьезного худенького ребенка в какую-то ходячую мишень с бюстом, талией и бедрами. Глядя в зеркало, всегда страшно удивлялась, что женщина в нем — это я. Похотливые взгляды мужчин унижали меня — словно это тело стояло между мною и моим разумом.

И тут зажглась маленькая искорка и начала изменяться — раз, два, три, и я не подозревала, что меня ждет.

«Что будет при самом плохом раскладе? — спросил Кристинн на этом диване много лет назад, когда забрал у меня последнюю сигарету и потушил. — Что тебе терять?»

Конечно, худшим итогом была бы моя мать; меня ужасало, что она права и я, подобно ей, не способна любить. Что отвернусь от собственного ребенка так же, как она от меня. Но не сказала этого, не пустила отца моего ребенка в темный закуток своего сердца, а просто посмотрела на него и покивала головой: «Я над этим подумаю».

И думала, пока тело забирало у меня власть, раздувалось и требовало шпината, груш, фисташек, постоянно блевало, доводило до слез и лишало сна — никакая логика не спасала. Я учила электродинамику и механику в перерывах между сгибанием над унитазом при рвотных позывах, пыталась мыслить как ученый, а тело тем временем побеждало меня, превращало в стельную животину.

Триумф плоти над разумом достиг апогея во время родов, когда этот самодействующий производительный аппарат произвел моего отпрыска на своем кровавом слизком конвейере. Четыре кило, симпатичный мальчик, я держала его на руках и разглядывала крохотное личико, пальчики, волосики, слипшиеся от младенческого жирка, и по щекам у меня потекли слезы. Я любила его — ах, как любила, какое облегчение испытала, почувствовав, что на меня обрушилась эта ошеломляющая любовь, но также она и парализовала меня, наполнила отчаянием. Получится ли у меня вырастить этого крошечного человечка, защитить его в мире, который такое страшное место?

Я плакала оттого, что любовь — самое замечательное и самое ужасное из происходящего с нами, она переворачивает все, лишает нас безопасности и бесстрашия, это трещина, разверзающаяся у нас под ногами, а в ней — пропасть, бездна, страх потерять любимого. И, сидя с ребенком на руках и плача, поняла: любить — значит жить в постоянном страхе.

Я провожу кончиками пальцев по животу и рассматриваю карту на стене надо мной. Думаю о красном рое трещин и серебристо-белесой растяжке, жизни, которая ворочается под поверхностью, и вдруг ослепительно яркий свет: это открывается взору, и все-таки не может быть. Противоречит всякому здравому смыслу.

Я заправляю блузку в брюки, распахиваю дверь и зову:

— Эбба, подойди на пару слов!

Она подходит, щурит на меня глаза, лицо у нее встревоженное:

— Что-то случилось?

— Меня посетила очень странная догадка. Вероятно, просто глупость, но мне нужно с тобой поговорить.

— Что?

— А что, если… — Я делаю паузу, пытаясь выразить словами ту живую картинку, которая возникла у меня в голове. — Если все, что мы знали, то есть думали, будто знаем о Рейкьянесе, на самом деле не верно?

— О чем это ты?

— А вдруг там не много маленьких вулканических систем, как всегда считали? Вдруг это одна большая система со многими выходами? И оттого она себя так странно и ведет: магма перетекает между ними, поэтому нам и не удается ее обнаружить?

Эбба смотрит на меня как на сумасшедшую, я плюхаюсь на стул у письменного стола и вывожу на экран трехмерную карту полуострова.

— Мы искали магматический подъем неглубокого залегания под каждой системой. А что, если там одна большая магматическая камера, как под Краблой, но на гораздо большей глубине, скажем километров в десять? И у этой камеры есть… повороты, ведущие в каждую вулканическую систему, и магма по очереди выдавливается то в ту, то в другую? Как… ну, как коровье вымя, а системы Рейкьянеса — это соски?

— Как коровье вымя? Ты серьезно? — спрашивает Эбба и обеспокоенно смотрит на меня. — Это противоречит всему, что известно о полуострове. Все знают, что это четко отграниченные системы и извержение происходит только в одной из них за раз. И никакая в отдельности не является вулканической системой, достаточно развитой, чтобы иметь собственную магматическую камеру.

— Знаю, — говорю я, проводя рукой по лбу. — Мне просто вдруг в голову пришло. Может, это и глупость. Просто не пойму, как так получается: все указывает на то, что вот-вот начнется извержение: и толчки, и геотермальная активность, и движения земли, а нам вообще не удается найти те самые места, подъемы магмы.

Эбба пожимает плечами:

— Тогда гипотеза Центра энергетики более правдоподобна: движения земли происходят из-за изменений геотермальной системы, а не подъемов магмы.

— У Центра энергетики только одна геотермальность на уме. Тамошние ученые не станут отрицать своих гипотез, даже если лава забьет им прямо в лицо. И все лавовые поля, которые образовывались на этом полуострове с тех самых пор, как растаяли льды ледникового периода, — схожего типа. Это все один сплошной базальт, а значит, могло проистечь из одной и той же магматической камеры.

— Но, Анна, на всем полуострове нет ни песчинки кремниевых пород, до самого Хенгиля. А базовая магма в магматической камере окисляется.

— Знаю. Не нужно мне об этом напоминать.

— Толщина земной коры под полуостровом — по меньшей мере десять километров, и где ты там поместишь эту свою таинственную магматическую камеру?

— Толщина земной коры под полуостровом точно никому не известна. Мнений на этот счет столько же, сколько и ученых, которые ее исследовали.

— Можно ли строить гипотезу на таких неясных доводах? Ты способна решить эту задачку до конца? Обновить компьютерную модель?

Я мотаю головой:

— Нет, наша модель всего не охватит. Эту идею ни одна модель не охватит, разве что мы поменяем все предпосылки, всё, что знаем о вулканической активности в нашей стране. У меня просто возникло такое чувство — из ниоткуда. Сейчас, когда говорю об этом, понимаю, насколько оно неправдоподобно.

Она с удивлением смотрит на меня:

— Чувство?

— Только прошу, ни слова никому. Если об этом кто-нибудь узнает, я стыда не оберусь. Это просто шальная мысль.

Она пожимает плечами:

— Было бы вполне нормально обсудить ее, опробовать рассчитать. Это помогло бы нам прояснить картину. Может, тебе изложить гипотезу Совету консультантов, что они скажут?

— Чтобы меня на смех подняли? Нет. Прошу тебя ни одной живой душе об этом не упоминать, Элисабет. Нам нужно дальше как следует наблюдать за всеми системами. Усилить наблюдение, контролировать каждый пятачок, где может начаться извержение. А оно может произойти где угодно.

— Но если ты права, — задумчиво произносит она, — если это твое… чувство окажется верным, то вулканические системы Рейкьянеса более непредсказуемы, чем мы считали.

— Пожалуйста, забудь это, — повторяю я. — Забудь, что я вообще говорила. Порю какую-то горячку, ведь за этим никаких научных данных не стоит, никаких вычислений, ничегошеньки.

— Более непредсказуема и гораздо более опасна.

— Держи язык за зубами, Элисабет Кобер! А не то я с тобой перестану разговаривать.

^{Пояснительная статья VII}

Крабла, 1975–1984

Едва ли стоит сомневаться, что поднятия и опущения земли в области Краблы связаны с движениями магмы. Изменения силы тяготения в совокупности с горизонтальными движениями требуют перемещения материи, плотность которой по меньшей мере равна плотности магмы. Бриндис Брандсдоттпир, Паутль Эйнарссон. Сейсмическая активность, связанная с опущениями земли в центральном вулкане Краблы в 1977 // Журнал вулканологических и геотермических исследований. 1979. № 6
Извержения не случаются ни с того ни с сего, без предупреждения. У них всегда бывает подготовительный период, ясные и логичные причины. Каждое извержение происходит в силу определенной ситуации под земной корой и в ней, и задача вулканологии — определить эту ситуацию, выявить ее признаки и попробовать предугадать будущее развитие событий. И их локализация крайне важна.

Перед самым Рождеством 1975 года началось извержение возле горы Лейрхньюк недалеко от Краблы. Оно продолжалось всего 20 минут, а потом затихло, оставив после себя лишь несколько вонючих грязевых источников, выплевывающих в воздух камни. Один из них угодил в голову вулканологу Сигурду Тоураринссону, и у него случилось небольшое сотрясение. После этого он так и не оправился от испуга из-за того, что запросто мог бы погибнуть в самом коротком и малозначительном извержении в Исландии.

«Его это просто добило, — говорил папа, трясясь от хохота. — После этого мы стали носить каски».

Но это самое короткое и малозначительное извержение в Исландии оказалось началом активности Краблы, которая — с перерывами — длилась добрый десяток лет. Однако ее влияние на жизнь страны было на удивление незначительным. Крабла расположена, как говорится, in the middle of nowhere[26], и исландцы вскоре привыкли, что в этом отдаленном закутке постоянно горит огонь. Лава затекла на пастбища некоторых фермеров в округе возле озера Миватн и помешала постройке плотины: одна скважина Бьярнарфлагской плотины на третьем этапе извержения осенью 1977 года превратилась в адский дымоход, и фонтан раскаленной лавы взмыл на много метров в воздух. По крайней мере, так утверждали: прямых очевидцев этого в самом начале не было. Ведь это конкретное извержение началось в девяти километрах к северу, на самой Крабле. И все, кто только мог, — геологи, фермеры, батраки — поспешили к вулкану, чтобы полюбоваться зрелищем, которое оказалось небольшим аккуратным извержением дивной красоты, длившимся несколько часов. И пока все восхищались красочным явлением, почти вся лава ушла вниз, в сторону поселка и разразилась настоящим извержением прямо под плотиной.

«Мы были совсем не в том месте! — рассказывал папа, вычищая трубку своим карманным ножом. — Все дежурные ушли на Краблу и оставили наблюдательный пункт в подвале отеля „Рейкьяхлид“ без присмотра. Об извержении нам сказала хозяйка, Гвюдни: она жарила клейны на кухне, когда к ней прибежали дети и сказали, что там все сейсмографы просто зашкаливает; они там играли, когда началось извержение, смекалистые детки. Сам не знаю, о чем мы думали, — сказал он, качая головой. — И это, конечно же, послужило для нас уроком: если в одном месте извергается, это не исключает извержения в другом месте».

Когда начала извергаться Крабла, мне едва минуло пять недель от роду, и меня уже назвали Анной, в честь моей бабушки по отцу и Анны Ахматовой, маминой любимой поэтессы: как говорится, убили двух зайцев сразу. Мой папа, как человек своего поколения, оставил жену с ребенком и отправился в экспедицию на север страны. Он выдвинул первые гипотезы об активности рифтовой зоны возле Краблы, описал, как земля там поднималась и опускалась, разверзалась, тряслась, снова и снова трескалась, как из мантии вытекала лава, затекала в магматическую камеру в земной коре и снова толчками вытекала оттуда. Его текст лапидарен и конкретен, и когда я сейчас читаю его статьи, у меня такое ощущение, что в них описывается организм: живая, кровоточащая, дышащая земля. Я смотрю таблицы с результатами его измерений и представляю себе непреклонное биение, когда кровь течет к сердцу, а потом обратно, артерии расширяются и снова сужаются.

Через несколько недель после первого извержения на единственный телефон в округе, в турбинном зале электростанции Краблы, поступила телефонограмма. По пути до Лейрхньюка она немного потеряла четкость: дома какое-то ЧП. Кто-то заболел или покалечился, к телефону никто не подходит. Папа ругался, колебался и ломал голову, сжимая в руке телефонную трубку, и в конце концов ему стало ясно, что придется оставить свою Краблу и отправиться в столицу. Не знаю, какие мысли роились в его голове в джипе по дороге на аэродром в долине Адальдаль, где его ждал грузовой самолет, вероятно что-нибудь о преимуществах и недостатках холостой жизни в сравнении с браком и детьми в шестидесятилетием возрасте, но он прилетел на юг и нашел меня целую и невредимую, спящую на кресле у Сольвейг, соседки снизу. А маму положили в психиатрическую больницу.

«На нее так плохо повлияли роды, — рассказывал позднее отец, извиняясь. — Но ты, карапузик, не виновата. В те времена не рекомендовалось навещать пациентов в больнице, тем более в психиатрической».

Он очень неохотно рассказывал об этом, но я знала: когда он приехал за ней в психбольницу, ее там уже не было: она попросту сложила свою одежду в чемодан, а книги в коробку, сняла комнату в хостеле и купила билет до Стокгольма, оттуда через несколько дней уплыла на пароме в Ленинград, а вернулась лишь некоторое время после того, как мне исполнилось пять лет.

Порой я задумывалась о том, что, в сущности, оба моих родителя бросили меня в первые недели моей жизни. Отец мог оправдаться общепринятыми понятиями о гендерных ролях, мать лишилась рассудка. И все же она сослужили мне хорошую службу: вернула папу ко мне домой, вынудила его взять на себя ответственность, хотя это казалось ему такой же нелепостью, как если б она ожидала от него, что он будет нести яйца. Сольвейг и длинная вереница экономок и нянек разной степени ласковости помогли ему вырастить меня, но моим светом в окошке, центром моего бытия все же оставался он. Да я ни по кому и не скучала, была папиной дочкой.

Огневое сердце под Краблой отсчитало двадцать ударов. Пятнадцать проявлений магматизма оказались большими, три поменьше и два — совсем маленькими. Девять самых больших прорвались на поверхность земли и стали извержениями — в среднем по одному в год. Пока вулканическая активность давала о себе знать, она составляла основную сферу интересов отца, его геологическое наследство, и он скорбел по извержениям, когда они неожиданно и резко закончились.

…А еще всегда есть вероятность перехода на черный уровень

Важно понимать, что модели не отражают действительность точно, они только помогают понять ее. Поэтому ко всем моделям следует относиться с долей скепсиса. Оулав Г. Флоувенс. Памятка 12.02.2020. Центр энергетических исследований Исландии
— Того гляди обрадуешься, когда это все начнется. Так и хочется побыстрее расплеваться!

Начальник полиции потягивается, так что его латунные пуговицы чуть не отрываются от рубашки на широкой груди, он улыбается до своих загорелых ушей; когда поступил вызов, он, судя по всему, уже пропустил пару банок пива у мангала — такого можно ожидать солнечным летним вечером, когда город трясет землетрясение в пять баллов.

— Расплеваться? По-вашему, есть какая-то особая причина радоваться, когда всего в паре километров от столицы может начаться извержение?

Юлиус из Метеоцентра сердито смотрит на радостного начальника службы гражданской обороны Исландии. Научный совет собрался в зале заседаний координационного центра на улице Скоугархлид и пытается договориться о том, что предпринять, когда это событие, которое так давно подготавливалось, наконец свершится.

— Давайте проверим все еще раз, — тихим голосом говорит Милан, проводя рукой по седым стриженым волосам. — Анна, доложите обстановку.

— Обстановка такова, — начинаю я, включая компьютер и подсоединяя его к большому экрану. — Подземные толчки и поднятие земли, которые фиксировались то там, то здесь на полуострове Рейкьянес, сейчас достигли определенного апогея чуть восточнее Свейплюхаульс, между Крисувиком и Сельтуном. Конечно, это развитие может остановиться без всякого извержения, будучи невинным проявлением магматизма, но новые модели говорят о вероятностях прорыва лавы на поверхность земли. Если все так и продолжится, этого следует ожидать в ближайшие дни.

— Вы не могли бы напомнить, какие сценарии считаете наиболее вероятными?

— Их три. В первом следует ожидать вторжения магмы, во втором — маленького извержения, в третьем — эффузивного извержения средней величины. Основываясь на наших расчетных моделях, землетрясениях, поднятиях земли и исторических сведениях, мы считаем, что существует пятидесятипроцентная вероятность весьма малого эффузивного извержения гавайского типа, вероятнее всего недалеко от Крисувика. Тогда поток лавы пойдет по водному бассейну на юг, в сторону океана. Наши модели учитывают, что у нас будет максимум четыре дня, чтобы принять меры, пока лава не дотечет до Южного побережного шоссе. Лава в этом регионе всегда базовая, что само по себе хорошо, однако нельзя исключать, что туда попадет пара мешков кремниевой дряни.

— Кремниевой дряни? — Шелковый галстук из Министерства юстиции непонимающе смотрит на меня. — И что тогда будет?

— Произойдет эксплозивное извержение. Скапливаясь, лава окисляется и густеет, так что, если ей приходится долго томиться под земной корой, она способна бурно вырваться оттуда, хотя здесь, на Рейкьянесе, лава базовая, жидкотекущая. И такой результат наиболее вероятен. Но надо также учитывать, что лава соприкоснется с водой, особенно возле Крисувика, в зоне горячих источников. Нам всегда необходимо иметь в виду определенную взрывоактивность, хотя мне кажется маловероятным, что извержение будет характеризоваться ею. Вообще, на мой взгляд, если мы не хотим быть застигнутыми врасплох, следует готовиться к эффузивному извержению средней величины.

— А этого будет достаточно? — спрашивает Юлиус. — Не лучше ли для верности сразу к крупному?

— Ничто в наших данных не указывает на вероятность масштабной катастрофы. Если принять во внимание все переменные в этом уравнении, ожидается весьма небольшое, безвредное извержение, — уточняю я, пожимая плечами. — Но, конечно же, всегда лучше быть готовым ко всему.

Милан задумался:

— С прошлой недели у нас введен режим повышенной готовности из-за подземных толчков. Вопрос: оставить его как есть или перевести в режим ЧС?

Начальник полиции язвительно хохочет:

— Прямо сразу и ЧС? Сразу хотите перейти на черный уровень?

— Черный? — Сигрид Марья морщит свой веснушчатый лобик. — О чем это вы?

— Черный — это четвертый уровень опасности. Публично мы об этом стараемся не говорить, — отвечает Милан. — Это цветовой код уровня опасности, угрожающей национальной безопасности: ядерная атака, вторжение вражеской армии или стихийное бедствие, могущее повлечь большие человеческие жертвы.

— А что будет, если мы… перейдем на черный уровень?

— Тогда, возможно, придется эвакуировать всех с юго-западной оконечности. Перевозить большую часть населения страны от их мест жительства, чтобы обеспечить безопасность.

Исполнительный директор Союза туроператоров смотрит то на одного из нас, то на другого, моргая голубыми глазами:

— Взять и всех увезти? А куда? Разве вы не говорили, что эвакуировать столицу невозможно? Что в других регионах страны на всех столичных жителей места не хватит?

— Совершенно верно, — подтверждает Милан. — Но это, разумеется, план действий на самый крайний случай. Тогда придется вывозить жителей в Акюрейри и налаживать воздушное сообщение, чтобы эвакуировать их из Исландии. Есть действующие договоренности со странами Скандинавии и Канадой, но, надеюсь, нам не придется к ним прибегать. Никому не хочется размещать бо́льшую часть населения в каких-нибудь лагерях для беженцев в Эсбьерге или Тромсё. Или в Гандере на Ньюфаундленде, если извержение перекроет воздушное сообщение на востоке.

— Нет, — беспокоится Стефаун. — Это, пожалуй, слишком жирно, коль скоро геологи считают, что извержение будет маленькое.

— В том-то и проблема, что мы этого точно не знаем, — говорю я. — Все данные указывают на обычное небольшое трещинное извержение с удобным медленным потоком лавы, однако обнаружить, откуда она потечет, у нас не получается. А Крисувикский рой трещин доходит до самого столичного региона.

— Да ладно; вы там у себя в университете всегда такие оптимисты?

Начальник полиции чешет в затылке и улыбается нам, ему хочется домой, к своему мангалу:

— Вы полагаете, что наиболее вероятно небольшое эффузивное извержение, может, тогда нам следует сохранить режим повышенной готовности? А там видно будет?

— По-моему, лучше вести режим ЧС, — предлагает Юлиус. — Надо эвакуировать жителей Крисувика и поставить постоянно действующие полицейские кордоны на Крисувикском и Южном побережном шоссе. Сейчас не время для неоправданного риска.

Милан смотрит на меня:

— Анна?

Я снова бросаю взгляд на карты и сейсмограммы:

— Тут все выглядит прямо как в учебнике. Считаю, пока следует сохранить режим повышенной готовности и выжидать. Ни к чему слишком рано вводить чрезвычайное положение, иначе люди просто перестанут с ним считаться.

Начальник полиции радостно улыбается и встает из-за стола:

— На том и порешим. Всегда хорошо иметь в запасе дополнительные козыри.


Гора Фаградальсфьядль трясется
Со вчерашнего вечера на горе Фаградальсфьядль было зафиксировано более 1700 подземных толчков. Самый сильный отмечался в 23:36 и достигал 5,1 балла. Вслед за ним было зафиксировано множество последующих толчков, из них самые мощные силой в 4,6 балла в 05:46 и в 4,3 балла в 06:23 сегодня. Кроме того, после полуночи были зафиксированы 22 толчка мощностью более 3 баллов. Поступили сообщения, что самые мощные толчки ощущались от Акранеса на западе до Вика на востоке. Серия подземных толчков все еще продолжает длиться и, по всей вероятности, связана с угрозой магматизма или извержения, о котором предупреждала в Крисувике служба гражданской обороны.
Метеорологический центр Исландии. Серия подземных толчков возле горы Фаградальсфьядль


Фаградальсфьядль трясется, и мы дрожим вместе с ней. Дрожим и ждем неоднократно обещанного извержения, земля трепещет, дома шатаются, так что бокалы и люстры звенят, лошади пугаются, собаки воют, а кошки с шипением залезают под мебель. Вся столица ходит ходуном, и в старой гриндавикской церкви оконные стекла разлетаются вдребезги; в маленьком портовом кафе несколько бутылок вина падает на пол и разбивается; Южное побережное шоссе покрывается трещинами, а коммунальным службам лишь ценой непрерывной борьбы удается поставлять воду в Кеблавик и Ньярдвик. Густая сеть сейсмографов проецирует толчки на мониторы, непрерывно фиксируя их почти в режиме реального времени, множество красных кружков и зеленых звездочек возникает на сейсмологических картах, но все уже привыкли к этой круговерти и поднимают голову лишь для того, чтобы осмотреться по сторонам, пробурчать: «Ничего себе, как мощно!» — и продолжить жарить мясо на мангале или подстригать живую изгородь.

В разгаре пора летних отпусков, и все спешат прочь, на Аликанте и Тенерифе, в горные районы Аурнессислы, на север страны. Я советую мужу поехать на дачу, но он не хочет. «Без тебя там весело не будет», — говорит Салка.

И хотя я вряд ли признаюсь самой себе, хорошо, что у меня есть причина быть не дома, с утра до вечера искать убежища на работе, сидеть над моделями и до ночи заниматься вычислениями.

— Милая моя старательная женушка, ты не спасешь мир, если угробишь себя работой, — говорит муж, когда я встаю из-за стола, благодарю за завтрак и прошу не ждать меня к ужину, так как мне надо работать допоздна.

— Это временно, — бубню я, надевая дождевик. — Ты же знаешь, как это бывает. Мы поедем куда-нибудь вместе, когда все закончится.

«Когда что закончится?» — спрашиваю я саму себя, пока еду на машине в западный район столицы. Тоумас все еще здесь: болезненный твердый узел у меня в животе, комок в горле, в моих ноздрях — его запах, возле кожи — его кожа. Я жду, пока он отпадет от меня, подобно тому как из тела выходит зараза; постоянно напоминаю себе, что для ее выведения требуется время. Это как детоксикация, твержу я постоянно, у меня должно получиться бросить любить, ведь удалось же мне в свое время бросить курить. Горе отступит. Печаль со временем угаснет, и в конце концов я перестану чувствовать себя так, словно сижу в глубокой яме и мне непозволительно смотреть на свет.

Прошла уже неделя с тех пор, как я порвала с ним, велела ему забыть меня, и все же он стоит перед дверью моего кабинета в этот дождливый июльский вторник. Дождь — желанный, он смывает пепел со стен в траву, стучит по стеклянной крыши Аскьи[27], словно тысяча пальцев по барабану. Университет пустынен, за исключением геологического факультета, где вовсю кипит работа, дрожат сейсмографы, ходят посетители. Я жду группу зарубежных ученых и встаю, когда слышу стук в дверь, открываю с самой широкой улыбкой, на какую способна, но на пороге он, и я чуть не падаю от удивления и радости, а затем и ярости: да как он посмел! Он улыбается, только смех исчез из его глаз. Кажется, он снял шляпу и, как будто извиняясь, держит ее у груди, однако в руках у него не шляпа, в папка из толстого картона.

— Что тебе нужно?

— Это фотографии, — говорит он и протягивает мне папку. Говорит громко, словно специально для того, чтобы его услышали студенты в коридоре.

— Какие еще фотографии?

Он понижает голос:

— Пожалуйста, Анна. Давай поговорим! Мне очень нужно! На письма ты не отвечаешь, трубку не берешь. Нам с тобой нужно поговорить!

Я открываю рот, чтобы сказать, нет, нам, мол, не о чем говорить, попросить его уйти и больше здесь не появляться, но он уже вошел, и дверь закрыта; он протягивает ко мне руки, и весь мир для меня исчезает. Ничего нет — только головокружительная пустота, и в центре нее — мы вдвоем, в этом поцелуе, этих объятиях. Они заглушают слабый голос рассудка, занудно лепечущего о своем протесте, моя упорная воля разбивается в щепки, точно бревно в бурной ледниковой реке. Я нащупываю пряжку его ремня, он задирает мне юбку, и мы занимаемся любовью, — нет, спариваемся как животные на моем письменном столе, на распечатанных сейсмологических картах, циркулях, флуоресцентных маркерах, он врезается головой в настольную лампу, у меня от блузки отрывается пуговица и летит сквозь пыльный воздух кабинета, со щелчком приземляется на полку.

Фаградальсфьядль трясется, и мы там обе: женщины, которыми стала я; одна из них плачет от наслаждения, другая — от страха, думает о муже и детях, коллегах и зарубежных гостях, надеется, что наши стоны не слышны сквозь тонкие стены, что никому не потребуется войти в незапертую дверь.

Он испускает сдавленный крик, когда кончает. А я зажимаю ему рот:

— Тс-с, милый, тише, не выдавай меня. — И сама содрогаюсь, услышав, сколько нежности в моем голосе. Он закрывает глаза, а когда вновь открывает, из них текут слезы.

— Прости, — говорит он, как будто почти всерьез. Ведь я тоже плачу, от радости, страха и унижения, дрожащей рукой сталкиваю его с меня, натягиваю трусы и колготки и разглаживаю юбку, надеваю обувь и ковыляю к зеркалу, пытаясь поправить прическу. Лицо в буро-пятнистом стекле — один сплошной хаос, глаза — глубокие дыры отчаяния.

— Анна, — просит он, — поговори со мной.

— Да, потому что у нас всегда все так расчудесно бывает, — с горечью замечаю я. — Все наши разговоры заканчиваются именно так. Ты меня губишь. Ты разрушаешь мое счастье.

— Это не настоящее счастье, — произносит он. — Ты живешь во лжи.

Он стоит посреди кабинета и заправляет футболку в джинсы, исполненный щенячьей самоуверенности, и еще хочет, чтобы я все бросила и побежала за ним?! Больше всего мне хочется прибить его.

— Да как ты смеешь так говорить! Я прошу тебя оставить меня в покое, велю перестать писать и звонить, а ты не слушаешься! Продолжаешь преследовать меня, день за днем, неделя за неделей. Ты притащился ко мне на работу, ставишь под угрозу мою безопасность и существование, ты… ты меня домогаешься!

— Домогаюсь? — Он качает головой. — А может, еще насилую, а?

— Ты нарушаешь границы, которые я тебе ставлю.

— Границы? Блин, о чем ты вообще? Я тебя люблю, а ты любишь меня. Я не могу жить без тебя, а ты не можешь без меня. Только посмотри на нас! Мы себе не хозяева. И ты ничем не лучше меня!

— Тоумас, это бессмысленно. Я замужем. У меня добрый, красивый муж, замечательные детки, я люблю свою семью, живу хорошо. И почему должна все это бросить?

— Это фальшивка, ты и сама знаешь. Ты так хорошо играешь пьесу, что сама начинаешь верить. Ты любишь меня, а не его. Как ты можешь и дальше состоять с ним в браке?

— Тебе можно говорить что угодно. Терять же нечего: ни жены нет, ни семьи. Живешь в своей помойке нищенской богемной жизнью, и тебе кажется естественным, что я все брошу, чтобы разделить ее с тобой. Тебе нечего мне дать, у тебя нет ничего, даже машины!

Он смеется:

— Даже машины! Так вот в чем дело? Я для тебя недостаточно богат?

— Нет, конечно, — я прячу лицо в ладонях. — Ты просто такой… безответственный. Как подросток.

Он пожимает плечами:

— Зато со мной не соскучишься, правда? Пока мы занимаемся любовью, ты о деньгах думать не будешь. Любви машина не нужна, она умеет летать.

— Хватит нести бред, я сейчас серьезно. Я не могу допустить, чтобы какие-то запутанные чувства управляли моей жизнью и судьбой моей семьи. Это на меня не похоже, я ведь рациональная.

Он качает головой и смеется:

— Анна, ты не просто рациональная. Ты пенишься и искришься чувствами, они вскипают в тебе и фонтанируют вокруг. Вот это в тебе я и обожаю. Обожаю, как ты горячо любишь, злишься, плачешь от радости. Ведь тобой правит вовсе не рацио, и самое нерациональное — что ты сама искренне веришь, будто лишена чувств. И это настолько глупо, что по-своему душераздирающе красиво.

Он подходит ко мне и гладит по щеке, берет прядь волос и заправляет мне за ухо. Я пытаюсь оттолкнуть его, заставить его уйти, но начинаю всхлипывать; моя рука застывает у него на груди, не в состоянии оттолкнуть его.

— Почему ты стала такой? — спрашивает он. — Почему так боишься любви?

А что мне ответить? Что я думала, будто любовь — позитивная, конструктивная сила, которая объединяет людей и дарит им счастье? Что надо всего лишь немного постараться, уважать другого, вести себя по-людски, делить друг с другом жизнь и чувства и все будет хорошо? Мы с мужем друзья, желаем друг другу только хорошего — стоит ли просить больше? Разве не это рецепт счастливой жизни, счастливого брака? Почему этого недостаточно? Почему это не может быть любовь, спрашиваю я в отчаянии и сама себе отвечаю: «Потому что любви наплевать на такие понятия, как доброта, честность и справедливость. Можно десятилетиями жить в ладу с Богом и людьми, родить детей, приобрести красивый дом, выплатить все долги, возделывать свой сад, печь хлеб, приглашать гостей на обед, вести прекрасную, безопасную и счастливую жизнь, и вот именно тогда, когда ты полагаешь, что избежал треволнений, и начинаешь подумывать о спокойной старости, приходит любовь и показывает свою истинную сущность. А она тебе — не котеночек, нет. Она раскаленная сверхновая, у нее клыки, когти и хвост, которым она вертит, сметая все на своем пути. Она комета, которая врезается в Землю и спихивает ее с орбиты, изменяет наклон оси, переворачивает полюса вверх тормашками, и вот уже больше нет привычных дорожек, по которым раньше двигалась наша жизнь, они все ведут в пустоту и там обрываются, так что ты падаешь в пространство — все вниз, вниз, вниз, и ничто не в силах задержать твое падение кроме того, кого ты любишь: человека с зелеными глазами и кривой улыбкой, моего возлюбленного, моего любовника».

Я касаюсь щеки Тоумаса Адлера, провожу кончиком пальца по мимическим морщинам, по щетине и удивительно мягкому участку за ухом, целую его в губы, и у меня по щекам струятся слезы, потому что этот прекрасный мир так нов и неизведан. А старый весь лежит в руинах: то, что было мне дороже всего, теперь уничтожено, и это я сама изломала его, истоптала, надругалась, предала то, во имя чего жила и боролась.

Мой дом, мою семью, моих детей. Моего милого, красивого, доброго мужа.

И пусть поэты болтают о любви, я-то знаю ее, видела ее в действии. Она не что иное, как стихийное бедствие.

Вот такая любовь пришла ко мне.

Крисувик

63°53´43´´ с. ш.

22°03´22´´ з.д.


Крисувикская система имеет в ширину 8 км и в длину по меньшей мере 50 км. В ней два скопления трещин, названных по горам Свейплюхаульс и Трёдладингья. Третья сейсмическая зона находится в Крисувике и не похожа на другие в том, что касается типа вулкана и трещинной активности. В Крисувикской системе есть зачатки центрального вулкана.
Рой трещин этой вулканической системы, четко отграниченный ущельями и линиями геологического разлома, к северо-востоку доходит до самого Рейкьявика. Новые районы столицы, расположенные в горах, в настоящее время уже заходят в его пределы. Снабжение столичного региона холодной и горячей водой происходит из роя трещин Крисувикской системы.
Кристьяун Саймундссон, Магнус Сигургейрссон. Полуостров Рейкьянес. Вулканы Исландии


Идеальное извержение для туристов и «ничёсе»

Эффузивные извержения, то есть извержения, характеризующиеся излияниями жидкой лавы, бывают двух видов. Первый — извержения в трещинах, могущих достигать десятка километров в длину, второй — извержения щитовых вулканов, где лава в основном истекает из одного кратера. Фонтаны раскаленной лавы поднимаются на десятки или сотни метров над кратером, а эруптивная колонна над ними — в основном магматические газы и водяной пар. Фрейстейн Сигмундссон, Магнус Туми Гвюдмундссон, Сигурд Стейнторссон. Внутреннее строение вулканов. Вулканические катастрофы
Извержение в Крисувике дает о себе знать заранее соответствующим протоколом, словно зарубежный дипломат. Сперва магма проходит под землей километры, с интенсивной сейсмоактивностью, а потом открывается трещина — возле туристического местечка Сельтун, в аккурат перед ужином, в четверг 16 июля, и начинается извержение, прямо как в учебнике, классической формы и деликатное, — оно как будто просит извинения за беспокойство и смиренно требует, чтобы в этом месте перекрыли движение.

Можно даже произвести обратный отсчет, как при запуске космического корабля, следя за тем, как земля вздувается, уровень воды понижается и новые горячие источники с шипением поднимают голову вокруг турбюро; один из них открывается прямо под магазином и начинает бить из кастрюли с хот-догами, но всем удается вовремя убежать, недовольные шоферы увозят туристов прочь. Подземные толчки становятся ритмичными, а потом затихают и уступают место вулканическому дрожанию, этому басовитому голосу извержения.

Зрелище нас не разочаровывает: красивое, величественное, видно с соседних смотровых площадок, даже из столичного региона. Красные пылающие фонтаны взмывают в светлое летнее небо, и черный язык лавы медленно и верно ползет на юго-запад, в сторону столицы, в направлении океана, в точности так, как предсказывали наши модели. Это, пожалуй, слишком красиво, чтобы быть правдой, и, судя по всему, единственное рукотворное сооружение, которому угрожает серьезная опасность, — это участок Южного побережного шоссе длиной в каких-то несколько сотен метров.

— Идеальное извержение для туристов, — говорит исполнительный директор Союза туроператоров, когда мы стоим на склоне горы и любуемся роскошным зрелищем. — И масштаб, и местоположение — удачнее не бывает!

Сигрид Марье стало жарко, пока она взбиралась вверх по склону горы. Она снимает флисовую кофту, скрещивает мускулистые загорелые руки под ярко-розовой спортивной футболкой и сияет от счастья. Немудрено прийти в восторг от извержения в этот красивый летний день: кроваво-алые фонтаны лавы тянутся вверх в лучах солнца, воздух дрожит от жара над черной лавой, подвижной и блестящей, как ртуть, а вокруг зеленеет долина, и море на юге удивительно синее. При виде этого величественного зрелища Научный совет замолкает: человек здесь лицом к лицу сталкивается с красотой земли и своей ничтожностью перед ней; здесь все живые существа равны: и человек разумный, и жужелица во мху; существование нас всех — лишь миг, слабая царапина на коже нашей общей матери, которая сейчас открылась нам во всей своей жуткой красе.

— Отличное место для смотровой площадки, — произносит Сигрид Марья. — Тут как раз поместится и парковка, и сувенирная лавка.

— Ты совсем плохо соображать стала?! — возмущаюсь я. — Это в двух-то километрах от места извержения?

Она поворачивается ко мне и смеряет меня взглядом своих небесно-голубых глаз:

— Турфирмы не успевают заказывать туры в эти места, и гостиницы наконец достигли максимальной заполняемости. Это извержение подоспело вовремя, оно именно то, что нам нужно, чтобы обогнать другие туристические страны после пандемии. Людям хочется испытать что-нибудь уникальное, то, чего никто не видел. Венеция и Акрополь — старье, а вот извержение на окраине Рейкьявика — что-то новенькое, интересное. Аэропорт открыт, авиакомпании выстраиваются в очередь, наши туристы получают это прямо как на блюдечке. Пассажиры рейсов из Америки могут успеть слетать на обзорную экскурсию над местом извержения и пропустить бокал шампанского в Голубой лагуне, и им захочется остаться там на ночь. Крисувикское извержение поможет нам возродить турбизнес!

— Там пока еще не было несчастных случаев, — говорит Милан. — Но вам надо бы поговорить с вашими сотрудниками. До нас дошло много заявлений, что запреты нарушаются и туристов возят в закрытую зону к самому краю лавового потока.

— Закрытая зона нелогично организована, — Сигрид Марья хмурит подщипанные брови. — В радиусе десяти километров? Но ведь извержение совсем не опасное, это всего лишь красивое зрелище для туристов. И нам нужно предлагать им что-то большее, чем обычные экскурсии на природу в радиусе десяти километров. Иначе извержение не продастся. Люди платят, чтобы ощутить жар, так сказать, потрогать извержение руками. Они хотят его почувствовать, а не просто посмотреть.

— Но это же не парк развлечений, — возражаю я. — Извержения — одни из самых опасных и непредсказуемых явлений на Земле, и относиться к ним подобает с уважением.

— Да неужели?! Не парк развлечений?! А для вас, ученых? Вы-то в закрытую зону ездите целыми автобусами, берете с собой зеленых студентов и гостей из других стран, ходите там как короли и купаетесь в лучах славы. Но стоит турбизнесу только польститься на кусочек пирога, вдруг оказывается, что важнее всего национальная безопасность!

— Мы специалисты, — отвечаю я. — Извержение может без предупреждения изменить свое поведение, а не каждый способен оценить положение и предугадать это. Да и не вижу надобности подпускать общественность так близко к извержению.

— Доходы в валюте! — кричит Сигрид Марья. — Мы будем загребать валюту, создадим новые рабочие места! Исландия станет самой востребованной туристической страной Европы! Мы сможем преумножить наши доходы, подпуская людей прямо к месту извержения, позволяя им самим ощутить все это. Полеты на вертолетах, свадьбы, мишленовские рестораны на границе лавового потока, говяжье жаркое и хвосты омаров, приготовленные на раскаленной лаве, экскурсии в сопровождении специалистов-геологов — возможности просто безграничные!

— Эта точка зрения имеет право на существование, — произносит Стефаун, расстегивая теплую куртку (и надо же: под ней у него оказывается костюм с галстуком!). — Нельзя забывать и местных жителей. Это же тысячи новых рабочих мест. Крисувикское извержение вдохнет новые силы в нашу экономику, совсем как извержение Эйяфьядлайёкюдля после банковского кризиса две тысячи девятого года. Нельзя без причины ограничивать собственные возможности. Извержение не продлится вечно, так что наша страна должна использовать его по максимуму. Это доходы для народного хозяйства, и ими грех не воспользоваться. Хочу напомнить, что извержение Кедлингарбаус стоило госбюждету по крайней мере тридцать миллиардов крон, а пандемия — в десять раз больше. — Он смотрит на нас так, будто именно мы виноваты во всех этих расходах и должны выплатить их с процентами. — Нельзя упускать такую возможность, — добавляет он.

Юлиус из Метеоцентра качает своей лохматой головой; на нем поношенный свитер под выцветшей ветровкой; он единственный не в восторге от извержения.

— Но даже если пара-тройка туристов при этом отбросит копыта — велика важность! Неизбежные жертвы ради рабочих мест и доходов в валюте, правда?

— Но ведь оно не опасное! — кричит Сигрид Марья. — Это извержение — вообще тьфу. Вы же сами говорили.

— Чрезвычайного положения пока еще не вводили, — говорю я. — Но ведь все может измениться. Извержение сместится в другое место. Или откроются трещины, и земля поглотит людей. Или магма потечет в грунтовые воды, и тогда будут взрывы и выпадение горящей тефры.

Юлиус поднимает дрожащий палец:

— Вы помните извержение на острове Уайт-Айленд в Новой Зеландии? Семнадцать погибших, целые семьи уничтожены, десятки людей угодили в больницу с чудовищными ожогами, покалечившись, когда на них пала горящая тефра. А все оттого, что жадные турфирмы решили не слушать рекомендации геологов, а нажиться на несчастных туристах. Чтобы не упустить возможность.

— Для турбизнеса в долгосрочной перспективе это было бы нехорошо, — задумчиво произносит Стефаун. — Уменьшило бы вероятность извлечения прибыли. Может, наш провозвестник Судного дня и прав.

Я бросаю на Юлиуса предупреждающий взгляд: мне совсем не хочется, чтобы он потерял самообладание и убежал, оставив меня наедине с политикой и экономической выгодой.

— Но самая главная угроза — загрязнение газами, — замечаю я. — До сих пор нам везло: показатели были низкими, но вдруг все изменится. Не исключено, что нам даже придется эвакуировать значительную часть столичного региона, если направление ветра окажется неблагоприятным. Извержение на Холухрёйне в две тысячи четырнадцатом году было в середине Центрального высокогорья, и все равно нам пришлось приказать людям по всей стране какое-то время не выходить из домов. Помните, на столичный регион спустилась голубая дымка? Загрязнение серой в Хёпне в Хорна-фьорде достигло более двадцати тысяч микрограмм на кубический метр — самое сильное, какое мы фиксировали в населенном пункте.

— Но ведь извержение на Холухрёйне было гораздо мощнее этого, — возражает Милан. — Есть ли причина сейчас бояться, что загрязнение окажется настолько сильным?

Я пожимаю плечами:

— Этого мы не знаем. Понятия не имеем. Но тебе ведь не хочется оказаться с группой туристов на краю лавового потока, если там образуется лужа серной кислоты или углекислый газ. А мертвым туристам ты ничего не продашь.

Нашу группу охватывает молчание.

— Какие же вы пессимисты! — говорит Сигрид Марья. — Природа Исландии всегда была опасной и непредсказуемой. Оттого-то она такая увлекательная!

— А еще рабочие места, — задумчиво произносит Стефаун. — Это наш моральный долг — использовать любой шанс для создания новых рабочих мест. Наверное, мы с вами сможем договориться насчет того, как усилить систему наблюдения, чтобы в короткий срок эвакуировать всех из этой зоны. — Он смотрит на нас с Миланом и Юлиусом. — Вопросы экономики — это тоже вопросы национальной безопасности. Мы все несем ответственность за использование нашей страны рентабельным и рациональным образом.

И в конце концов мы сдаемся, разрешаем постройку смотровой площадки и автобусные туры к месту извержения. Более миллиарда на усиление системы наблюдения, дополнительное финансирование Метеоцентра, Геологического центра и службы гражданской обороны, больше приборов и сотрудников, чтобы следить за их работой. В данном случае это самое разумное. Я это знаю, такое соглашение выгодно всем; и все же где-то в голове что-то предупреждает меня, словно приглушенный зуммер сигнала тревоги, что-то велит мне со всех ног бежать отсюда прочь.

^{Пояснительная статья VIII}

Рейкьявикский долерит

Рейкьявикский долерит образует коренную породу под большей частью столичного региона, кроме островов Энгей, Видей и Аульфтанес на юге. Его происхождение неизвестно. Трещины и линии геологического разлома в коренной породе столичного региона по большей части связаны с так называемым Крисувикским роем трещин, который расположен к северо-востоку вокруг озер Эдлидаватн и Рёйдаватн. Ауртни Хьяртарсон. Тоннели в столичном регионе. Рапорт Центра энергетических исследований Исландии для дорожно-ремонтной службы. 2005
Мы были вместе, когда началось извержение в Крисувике, держались за руки и ощущали, как земля вспучивается и дрожит у нас под ногами, разверзается с каким-то подобием вздоха и вздымает к небесам небольшую красивую эруптивную колонну. Из трещины поднялись фонтаны лавы, сперва робко, а затем окрепли: алые бойкие выплески юной, незатвердевшей земли. Он раскрыл рот, как ребенок, его глаза горели от восторга, и я тоже была тронута, хотя и знала, чего нам ожидать.

Выход лавы может начаться где и когда угодно в вулканическом поясе, примерно раз в три — пять лет в этой поднимающейся из океана цепи вулканов, которую мы зовем нашей страной. И все же органы чувств как будто не желают принимать то, чему становятся свидетелями, когда земля разверзается и из ее недр истекает огонь. Нам кажется, что мы лицезрим чудо, трансцендентальное диво, изменяющее наш взгляд на мир, хотя извержение — это самое примитивное и естественное явление природы на планете. Кроме, разумеется, рождения — другого естественнейшего чуда, свидетелями которого мы становимся, ловим воздух ртом и задумываемся над тем, что вот сейчас в этот мир пришел новый человек. На планете Земля каждую минуту рождаются 250 детей, каждое столетие извергаются 500 вулканов, и тем не менее эти чудеса не желают склониться под ярмо повседневности.

В Бога я не верю, только в силы природы. К ней я обращалась, когда сама рожала детей, противопоставляла ее законы хаосу и боли во время схваток. Мой разум сосредоточивался на них, пока мое тело разрывалось пополам, он рассчитывал сопротивление и вязкость, и как земная кора вздымается над магматической камерой, земля разверзается, и давление увеличивается, пока подземные толчки не возвещают о том, что пора: начинается извержение, и магма протискивается сквозь геологические слои по жерлу к поверхности. Я мертвой хваткой вцепилась в мужа, зажмурила глаза и сосредоточилась на силах подо мною, под матрасом, койкой и полом больницы, я двигалась вниз сквозь подвал и фундамент, сквозь мягкую густую землю, шершавые камни, а затем горную породу под зданием больницы — милый сердцу рейкьявикский долерит. Я мысленно ласкала названия горных пород и минералов: оливин, андезит и габбро, плагиоклаз, пироксен и магнетит — они как заклинание, как родовспомогательная молитва из седой старины, Anna peperit Mariam, Maria Christum[28]; забытые имена всех праматерей человечества, которые до меня пропускали древние силы сквозь себя. И подо всем этим навстречу мне поднимался мантийный плюм, упругий и горячий, берущий энергию у раскаленного добела ядра внутри земного шара, бурлящего, расплавленного железа у всех нас под ногами, того лезвия, по которому мы ходим — все до единого.

«Не стесняйся проявлять чувства, милочка», — говорила акушерка, но мне этого требовалось там, где я была, окруженная горячей болеутоляющей землей. Я жаловалась при первой схватке, когда показалась головка, а затем они вырвались, мягкие, сильные и живые, ароматные, как свежевыпеченный хлеб, и я плакала, когда держала их в объятиях.

«Не перестану думать о тебе», — шептала я, прижимая его к груди.

И погладила ее по щеке: «Родная моя, я тебя не покину, буду оберегать до самой смерти».

C₈H₁₁NO₃

— Это несложно, — произношу я.

— Ты ненормальная, — говорит Тоумас.

Мы сидим друг напротив друга в маленьком портовом кафе в Гриндавике. Каждый со своей чашкой кофе и сэндвичем: у него — с копченым лососем и зеленым луком, у меня с яйцом и креветками. Я думала, здесь нас никто не знает, но официант тепло приветствует меня, здоровается по имени: мол, по телевизору с тобой уже начали говорить об извержениях и землетрясениях; мол, хорошо, что по этой части дежурит такой способный человек. С тобой, мол, мы не пропадем.

Я отвечаю ему натянутой улыбкой, благодарю за доверие, расплачиваюсь за кофе и несу чашки к столику, где сидит мой любовник; руки у меня трясутся, так что кофе выплескивается на блюдечки. Он одет в кожанку, рядом на стуле лежат его шлем и перчатки; я в своей мембранной куртке и прогулочных штанах; мужу сказала, что еду в экспедицию к месту извержения.

— Везет же тебе: в такую хорошую погоду на улице работать! — сказал муж и поцеловал меня в щеку. — Езжай осторожно, я куплю на ужин что-нибудь для гриля.

Я что-то бормочу в воротник флисовой кофты; мне стыдно снова лгать, уже столько раз лгала ему, что вранье стало как бы частью меня, превратилось в серию гнойников под кожей. А казалось, что не смогу говорить неправду!

Но в этот раз все будет иначе.

А ведь он прав, погода чудесная, один из редких солнечных дней этого странного серого лета; кораблики весело покачиваются у причала, и большинство посетителей кафе сидит на веранде с бокалом пива, затененное внутреннее помещение — всецело в нашем распоряжении. На столе между нами лежит папка с фотографиями извержения, словно реквизит, доказательство того, что это именно поездка по работе, а не очередная моя попытка разорвать отношения с Тоумасом Адлером.

Он глядит на меня в упор, словно не понимая: то ли ему разозлиться на меня, то ли посмеяться.

— Хочешь сказать, что пригласила меня сюда сообщить, что вывела химическую формулу любви? Ты вообще нормальная?

— Любовь — это довольно простой биологический процесс, — говорю я. — Я перечитала про него все, что только смогла достать. Тут все дело в гормонах, нейромедиаторах и времени: как долго она выводится из организма, как долго мы от нее выздоравливаем.

Улыбаюсь ему, но руки держу под столом, чтобы он не видел, как они дрожат. Мне хочется прикоснуться к нему, мы не виделись целую неделю — ледниковый период тоски, бессонных ночей и потери аппетита. Но сегодня я настойчива и полна надежд: я много прочитала об этом состоянии, странном недуге, с которым мы боремся, знаю, что сможем одолеть его, вооружившись знаниями и логикой, если только запасемся упорством и терпением.

Я перчу яйца и ставлю перечницу на стол между нами.

— Смотри, — продолжаю я. — Мы любим друг друга и хотим, но то, что называем желанием, — это на самом деле только вожделение, плотская любовь. Похоть. Весьма примитивное неврологическое явление, сродни голоду и страху, инстинкт, который есть у всех млекопитающих, благодаря которому они размножаются. Мозг посылает в кровь целый коктейль из половых гормонов и адреналина, что вызывает желание спариваться. Это всего лишь звериный инстинкт.

Я тянусь за сахарницей на соседний столик и ставлю ее рядом с перечницей.

— Благодаря этому инстинкту мы и притягивается друг к другу так сильно. Мысль о тебе вызывает у меня телесные симптомы, головокружение, дрожь, наслаждение. Я теряю рассудок, аппетит, сон. Это называется: я влюблена в тебя.

Он ласково улыбается и тянется своей рукой к моей, но я отдергиваю ее.

— Нет, ты послушай! Это не объяснение в любви, это факт. Наши мозги купаются в дофамине и норадреналине — нейромедиаторах, управляющих хорошим самочувствием и напряжением, и при этом сокращается количество серотонина — биохимического тормоза в мозгу, чем и объясняется импульсивность и анархичность нашего поведения. Другими словами, мы всецело пребываем во власти примитивных инстинктов, как мартовские кошки. Или как собаки во время течки.

— Как ты можешь такое говорить о любви? О наших чувствах?

— Погоди. Дай мне закончить.

Я беру со стола солонку.

— Но это еще не все. В последние недели я приняла много судьбоносных и неудачных решений. Первой ошибкой было не прекращать наше общение, когда я ощутила, что меня влечет к тебе. Затем поняла, что влечение обоюдно, но все равно не разорвала эти отношения. Потеряла контроль над собой и прикоснулась к твоему телу, это стало третьей ошибкой, а затем довершила сделанное и пришла к тебе домой… и мы занялись любовью. Я изменила мужу, семье, самой себе и продолжаю изменять, пока вижусь с тобой.

Ставлю солонку рядом с перечницей и сахарницей.

— Мои чувства к мужу относятся к третьей категории нейромедиаторов, которые управляют дружбой, товарищескими чувствами, длительными отношениями. Такой любовью управляет окситоцин, а не эта гремучая смесь дофамина с норадреналином, которая влечет меня к тебе. Смотри, — записываю на салфетке: «C₈H₁₁NO₃» — и подаю ему. — Вот что происходит с нами.

— Анна, — произносит он, но я не даю ему перебить меня.

— Понимаешь, это не наша вина. Да, конечно, мы принимали не те решения, но таковы абсолютно естественные реакции. Сейчас нам необходимо сделать выбор. Довериться ли этим звериным инстинктам, гормонам и нейромедиаторам? Развестись ли мне с мужем, разрушить семью, поставить под угрозу счастье детей или переждать этот нейромедиаторный всплеск и снова вернуться к прежнему безопасному и счастливому существованию, довериться окситоцину? — Я указываю на него. — А ты? Ты не сбежишь от меня — огорченной, неудовлетворенной, если наша так называемая любовь окажется просто временным всплеском гормонов? Ты стерпишь упреки, угрызения совести, если окажется, что на самом деле ты меня и не любил? Пока мы не познакомились, нам было хорошо, мы были счастливы, и можем сделать выбор: вновь вернуться к этому состоянию или сделать ставку на туманное будущее, которое зиждется на помехах в нейромедиаторах мозга.

— Анна, ты ничего не понимаешь! — Тоумас рассматривает салфетку и качает головой. — Ты такая глупая. Такая ужасная дура. С твоими-то способностями, мозгами, учеными степенями! Умнейший человек, которого я встречал. И тебе потребовался я, придурок, который и в университет-то не поступил, чтобы сказать: любовь не формула, наши чувства не нейромедиаторы. И я в тебя влюблен не благодаря каким-то там всплескам дофамина. А потому, что ты — это ты, потому, что у тебя на левой щеке ямочка и ты всегда заправляешь прядь волос за левое ухо, когда нервничаешь, вот так. И потому, что у тебя такой изгиб бедра, а на заднице маленькая родинка в форме сердечка. Я люблю твой голос, твой пыл, когда мы занимаемся любовью, твой смех, который иногда прорывается наружу из глаз, когда ты пытаешься быть серьезной. Люблю даже эту твою нелепую слепую веру в разум и то, как ты пытаешься применить научную аргументацию к вещам, к которым не применима ни аргументация, ни знания, ни разум. К вещам, которые просто существуют, всегда существовали, которые древнее, чем мы можем вообразить, и которым наплевать и на формулы, и на разум. Я люблю тебя всем моим измученным сердцем, и без тебя моя жизнь ничего не стоит.

Мой возлюбленный сидит напротив меня, в его зеленых глазах — солнце, и непослушная прядь падает ему на лоб. И я тоже люблю его всей моей разбитой несчастной жизнью.

— Твое сердце, — говорю я надломившимся голосом, — это всего лишь мышца, которая перекачивает кровь в теле.

— Совершенно верно, — кивает он и оттягивает ворот своей кофты совсем вниз, до самого сердца, берет мою руку и прикладывает к своей голой груди. — Вот. Слышишь, как бьется? Оно качает все эту кровь только для тебя.

Я закрываю глаза, а потом мы выходим, садимся ко мне в машину, едем в укромное место возле горы Торбьёрн и занимаемся любовью среди вереска. За спиной у нас проселок через лавовое поле, а в глазах солнце; мелкая пыль вздымается в воздух и падает на нас; я смотрю в небо — такое до нелепости голубое — и хнычу от безнадежности: мое сердце разорвалось на части от любви.

Любовь хуже смерти

Извержение плинианского типа: мощное эксплозивное, уничтожающее вулкан, в котором происходит. Саймон Уинчестер. Кракатау. Когда мир взлетел на воздух. 27 августа 1883
Лишь в конце августа я признаюсь мужу, что люблю другого.

Мы отправляемся на прогулку в лес возле нашего дома. Идет дождь, вереск и деревья сгибаются под тяжестью мокрой листвы. Когда я зову его с собой на прогулку, он понимает, что случится страшное; смотрит на меня испытующим взглядом, — он достаточно знает меня, чтобы уловить в моем голосе дрожь. Мы пообедали, убираем со стола, ополаскиваем тарелки и ставим их в посудомоечную машину; будничные разговоры сплетаются без малейших усилий с нашей стороны: милая болтовня о телефонных звонках и задачах дня, незначительных случаях на работе, ремарки, мелочи, дребедень; а тем временем где-то в затылке грохочет беспощадное знание: пора пришла, это неизбежно, скажи ему.

Ах, хотела бы я заявить, что меня толкает на это совесть! Что меня одолели вина и нравственное чувство и вынуждают во всем признаться, положить конец вранью и двойной жизни, но все не так. Две женщины, в которых я превратилась, прекрасно уживаются вместе в моем теле; одна как ни в чем не бывало продолжает мою старую жизнь: читает вслух дочери, готовит, делает сэндвичи, встряхивает диванные подушки в гостиной, целует мужа в щеку, смеется вместе с ним, покупает ему новый свитер; другая придумывает предлоги, чтобы пораньше уйти с работы, с отчаянным сердцебиением и слезами на глазах едет к любовнику и бросается в его объятия, едва успевает снять куртку, прежде чем лечь на этот кошмарный пятнистый диван. Она проводит пальцами по его волосам, трогает его веки, скулы, губы; он покусывает ее за подбородок и шею, она обхватывает его ногами и рыдает, когда кончает: от радости, горя, страха, и каждый раз это конец света, гибель всего, что ей дорого, но все же прекратить она не может. Прячет укусы на шее под шелковым платком, поправляет прическу, подкрашивает губы и как ни в чем не бывало садится в машину; тогда снова главенствует первая женщина. Закупает продукты по пути домой, переключает радиоканалы, паркует машину у гаража, и никто ни о чем не догадывается.

По крайней мере, я истово в это верю, пока Элисабет не заходит ко мне в кабинет, закрывая за собой дверь, и не садится на стул по другую сторону моего письменного стола.

— Какие новости? — спрашиваю я, но она не отвечает. Только смотрит на меня своими умными серыми глазами сквозь очки в пятнах.

— Что? — повторяю я и тоже смотрю на нее.

Она вздыхает.

— Конечно, это не мое дело, — произносит она. — И я бы ничего не стала говорить, но мы проработали вместе двадцать лет, ты мой ближайший сотрудник… Про вас пошли разговоры.

Я открываю рот что-нибудь сказать, но слова не идут. Губы и язык окаменели, все лицо онемело, руки как лед.

— Вас видели. Как вы в Крисувике держались за руки и целовались в машине. И вас слышали — сама знаешь, какие здесь тонкие стены: в соседней комнате слышно каждое слово. И, Анна, тут же в соседнем помещении кафетерий, как у тебя вообще ума хватило пригласить его к себе сюда? У тебя, такой благоразумной? Мы постарались убраться подальше: никому не хочется быть свидетелем такого.

Я молчу, Элисабет смотрит себе в ладони.

— Конечно, это твоя жизнь, тебе самой решать, никто тебя не осуждает. Мы твои друзья, желаем лишь добра. Но сейчас дел невпроворот, нам надо быть начеку, а ведь есть и те, кто метит на твою должность, кому хочется попасть в Научный совет и стать нашим представителем. И это как раз удобный повод подсидеть тебя: они скажут, что ты потеряла бдительность, не выполняешь свои обязанности должным образом, что на тебя больше нельзя положиться.

Пытаюсь сказать, но она поднимает руку, прерывая меня жестом:

— Я не согласна с ними и полностью тебе доверяю, сама знаешь. Просто волнуюсь, чувствую, что тебе тяжело, ты надрываешься. У тебя и без того по работе нагрузка очень большая, учитывая текущую ситуацию.

Она с мольбой смотрит на меня:

— К твоему мужу у меня самые теплые чувства, Анна, он мне тоже друг. Тебе нужно с ним поговорить.

Я снова открываю рот, но на сей раз говорить могу, у меня на лице как будто прорывает плотину — слова и слезы текут потоком:

— Я люблю Тоумаса Адлера, впервые в жизни влюбилась, и любовь — самое страшное, что со мной вообще происходило. Любовь хуже смерти, хуже конца света. Ничего не контролирую, мне ничего нельзя доверить. Забросила работу, предала семью, хладнокровно вру мужу прямо в лицо. Он не заслужил такого обращения, мой милый добрый муж, мой лучший друг, который всегда относился ко мне лучше всех. Но его мне недостаточно, семьи мне мало, счастья мало, я все бросаю ради этой кошмарной инфекции в сердце, этой неутолимой мании, чертовой любви, которая запустила в меня когти и отпускать не желает.

Я плачу, а она встает, подходит ко мне, обнимает и крепко держит.

— Родимая, — шепчет она, — бедненькое мое сердечко!

И я реву в голос у нее в объятиях, всхлипывая и испытывая облегчение, ведь это самое последнее, чего ожидаю, когда всплывет моя большая грязная тайна. Жду презрения и позора, а не сострадания и ласки, не чаю оказаться в мягких чутких объятиях Элисабет, и чтобы мне дали выплакаться в ее старый розовый шерстяной свитер.

— Ты знаешь, что тебе нужно делать, — говорит она. — Сама понимаешь, продолжать в таком же духе нельзя. Надо поговорить с мужем, все ему рассказать, облегчить душу. По отношению к нему это твой долг.

Я шмыгаю носом и киваю головой — знаю, всегда знала. И отправляюсь домой, прошу мужа после обеда сходить со мной на прогулку.

Он смотрит на меня с удивлением, затем с тревогой, кивает:

— Да, конечно, сходим.

Мы надеваем флисовые кофты и куртки фирмы «Arcteryx» с тремя слоями мембраны, у меня куртка бирюзовая, у него оранжевая; мои руки дрожат, пока я застегиваю молнию, зашнуровываю ботинки.

— Мы выйдем немного пройтись, — кричит он.

— А можно и мне с вами? — вопит Салка из-за пианино.

— Нет, — хором отвечаем мы, — продолжай заниматься, мы быстро.

Меня мутит от страха, и вместе с тем я испытываю странное облегчение. Как когда висишь на краю пропасти и наконец позволяешь себе ослабить хватку и примириться с неизбежным, свалиться в бездну и встретить свою судьбу.

Идет дождь, и сердце моего мужа разбивается

Извержения бывают разные. Они не похожи друг на друга: одни кремниевые, вязко-текучие и противные, они разносят над землей пылающие тучи и никого не щадят; другие — медленные базовые извержения, при которых лава мирно течет по земле. Все зависит от химического состава магмы, ее количества и пути, который она проделывает до поверхности, а также от тех условий, с которыми она там сталкивается: выходит ли сосредоточенно из конуса вулкана или нерешительно из роя трещин, на нехоженой пустоши или среди оживленного города, нужно ли ей прокладывать многокилометровый путь сквозь толщу ледника или столкнуться с самим океаном — таким тяжелым и темным, что самые большие вулканы, возникнув на океанском дне, так и не давали о себе знать на поверхности воды.

На что мне рассчитывать, когда муж узнает, что нашему браку конец? Он придет в ярость и выгонит меня из дома или я столкнусь с холодной стеной молчания? Он потеряет самообладание, расплачется, распустит руки? Я никого в целом свете не знаю лучше, у нас с ним больше двадцати лет все было общее: жизнь, постель, разговоры, и все равно не представляю, как он отреагирует на мою измену. Элисабет за меня волнуется, предлагает мне для ночлега свой диван на случай, если он прогонит меня.

— Подожду тебя в машине так, буду держаться на расстоянии голоса, когда ты будешь ему признаваться.

Я мотаю головой.

— Для верности, — уточняет она.

— Он не агрессор. Он хороший человек, которому скоро сообщат плохую новость; он стерпит.

И все же я оказалась абсолютно не готова к его реакции в решающий момент: для него это удар, он ведет себя так, словно я подняла на него руку, а не просто сказала: «Я влюблена в другого. Не знаю, могу ли дальше быть твоей женой».

Он останавливается, не смотрит на меня — по крайней мере, сразу, застывает на месте и рассматривает камешки под ногами, затем медленно опускается на корточки, обхватывает руками ноги, прячет лицо между колен, скатывает свое длинное худощавое тело в шар, словно защищаясь от взрывной волны. Дыхание поверхностное, судорожное, и когда он поднимает глаза на меня, его лицо искажено от боли. Он ничего не говорит — только смотрит и дышит, тяжко всхлипывая, глаза сухие, в них мольба.