— Все в порядке.

Он был прав, я устала, но не настолько, чтобы демонстрировать свои страхи. Сегодня я не была расположена посвящать Тома в случившееся.

— Не очень-то верится.

— Не очень-то меня это волнует.

Я смотрела в его добрые глаза и пыталась не размякнуть сама. Нелегко держать оборону под напором неустанной заботы. Не понимаю, как ему это удается.

— Ты вчера пекла что-нибудь? Умираю с голоду.

— Нет, — соврала я.

На кухонном столе в трех стоящих один на другом контейнерах лежали семьдесят две сырные булочки — результат бессонной ночи. Он их, вероятно, заметил: трудно не заметить целую башню из пластика. Мне было любопытно, как он отреагирует, поймав меня на лжи.

— Это на тебя не похоже, — абсолютно спокойно произнес он.

Я представила себе, как падают контейнеры и булочки разлетаются по полу. Я понятия не имела, что буду делать с семьюдесятью двумя булочками. Если он их и увидел, то ничем себя не выдал.

— Ты думаешь, что так хорошо меня знаешь?

— А тебе не кажется, что мы уже достаточно хорошо друг друга изучили? Я вижу тебя чаще, чем большинство своих друзей.

Я взглянула на него, прищурив глаза:

— Да что ты!

У меня появилось странное ощущение.

— Мередит, прости… Я неудачно выразился. Я имел в виду, других моих друзей.

— Неважно.

— Конечно, я считаю тебя другом.

— Правда?

— Почему это тебя удивляет?

— Ну, не знаю. Может, сам объяснишь, раз так хорошо меня знаешь?

Том вздохнул:

— Ты не хочешь чаю?

— Нет, спасибо. Я уже пять чашек с утра выпила. А встала в четыре. Так что не стесняйся. Ты знаешь, где что находится.

— Значит, ты устала. Не обязательно притворяться.

Том нашел за моей кружкой ту, которой я сама обычно не пользуюсь. Было приятно, что он уже знает, что у меня есть любимые вещи. Причем мне никогда не приходилось говорить ему об этом.

— Я не притворяюсь.

— Мередит, тебя что-то беспокоит? — Он повернулся и прислонился к кухонному столу, скрестив длинные ноги. — Можешь мне рассказать. Я же хочу помочь.

— Не думаю, что у тебя получится. В любом случае это не входит в твои обязанности, так ведь? Ты не психотерапевт. Ты приходишь не для того, чтобы меня лечить, а просто чтобы убедиться, что я еще жива. Не лежу на диване мертвая и обглоданная Фредом.

Кстати, это было шуткой лишь наполовину. Время от времени я об этом думаю. Что будет со мной, если я умру? Прежде чем меня обнаружат, может пройти немало времени. Сейчас я вполне здорова, но никто не застрахован от сердечного приступа или аневризмы мозга. Тогда меня не станет за секунду.

— Ну, в том числе. Хотя не думаю, что Фред стал бы тебя обгладывать, если только от тебя не будет пахнуть тунцом.

— Ха-ха.

— И я в курсе, что прихожу сюда не для того, чтобы лечить. Я прихожу пить чай и есть твое печенье.

Я невольно улыбнулась.

— Давай я просто выпью чаю и оставлю тебя в покое, идет?

— Идет. Вообще-то… Ладно, мне тоже налей. Раз уж ты все равно поставил чайник.

— Отлично!

— Дело не в том, что я не хочу с тобой разговаривать, Том. Просто это…

— Тяжело. Я прекрасно понимаю.

— Пока ты не появился, я почти никому ничего не рассказывала. Нет, я общаюсь с Сэди, но она знает меня сто лет, знает, как все было… раньше. Она знает Фиону… Много чего знает.

— Она часть твоей жизни.

— Именно. А тебе… Тебе нужно столько всего объяснять. От одной мысли об этом голова болит.

— Ну, может, не обязательно рассказывать мне все? Только то, о чем стоило бы поговорить?

— Может быть…

Я почувствовала комок в горле. Сделала глоток чая, и мне стало больно. Не знаю, это ли вызвало слезы, но они покатились у меня по щекам.

— Мередит…

От его мягкого голоса я расплакалась еще сильнее.

— Прости, я веду себя глупо.

— Не извиняйся, хорошо? Пей чай.

Он достал из кармана чистый платок и положил его передо мной. Никогда еще не встречала мужчину, который бы носил в кармане джинсов настоящий дорогой носовой платок.

— Какую картинку ты на этой неделе собираешь?

— Вокзал Антверпен-Центральный.

— Ух ты, сложно. Слушай… А что ты делаешь, если не можешь найти какой-то фрагмент? Кусочек заката, например. Разносишь все в пух и прах?

— Нет, конечно. Никогда. Я… делаю перерыв. Поливаю цветы. Читаю. Звоню Сэди. Пеку.

— А потом находишь нужную деталь?

— Ну да. В конце концов нахожу. Или перехожу к другой части картинки.

— Этим мы и занимаемся, Мередит.

— Пытаемся собрать меня по кусочкам?

Том улыбнулся:

— Мы не торопимся. Пробуем разные вещи. Никуда не спешим.

— Удачная аналогия.

— Спасибо. Ты же понимаешь, о чем я, да? Дружба требует времени. Все требует времени.

— Я вчера виделась с сестрой. Она ко мне заезжала.

— Ого. И как все прошло?

— Я все еще пытаюсь это переварить, Том. Не знаю, что я должна чувствовать.

— Еще бы.

— Ее муж меня изнасиловал.

Я произнесла эти слова и тут же усомнилась, что действительно их сказала. Может, я сказала что-нибудь другое? Например: «Хочешь сырную булочку? Извини, что соврала тебе. Вчера я пекла. Вообще-то, я занималась этим ночью. К четырем утра я испекла семьдесят две сырные булочки, потому что не могла заснуть. И если бы я осталась в постели с мыслями о своей жизни хоть на секунду дольше, я бы, наверное, взяла на кухне самый острый нож и перерезала себе вены».

Но, похоже, я все-таки сказала то, что сказала, потому что Том посмотрел на меня так, словно у меня выросло две головы или что-то в этом роде.

— Муж твоей сестры?

Я кивнула:

— На кухне в доме матери. Они с Фионой сидели в гостиной. Фиона тогда мне не поверила, хотя теперь говорит, что верит. С матерью я с того дня не виделась.

Том побледнел:

— Мередит… Господи. Очень сочувствую, что с тобой такое произошло. Какой…

— Кошмар.

— Ну… да, кошмар. То есть… Я даже не могу подобрать слов. Прости, я… Я не был готов к такому.

— Я тоже не была готова.

— Как ты думаешь, что теперь будет между тобой и твоей сестрой?

— Понятия не имею.

— А чего ты хочешь?

— Понятия не имею, — повторила я, чувствуя себя беспомощной. — Она ушла от него. Хочет все исправить.

Вчера вечером Фи прислала мне сообщение: «Я с тобой. Всегда и везде, как только я тебе понадоблюсь. Разреши помочь тебе, Мер».

Вот чего я ждала от тебя тогда, подумала я. Но, перебрав в уме множество разных ответов, просто написала: «Мне нужно время».

Она сразу откликнулась: «Конечно. Люблю тебя».

Ты не имеешь права так говорить, подумала я, швырнув телефон в ящик тумбочки. Схватила ближайшую книгу — Сэди принесла что-то про эмоциональную детоксикацию — и четыре раза прочитала один и тот же абзац, прежде чем снова открыла ящик.

«Я тоже тебя люблю», — написала я, потому что это была правда, несмотря ни на что.

— Хорошо, что ты пришел, — сказала я Тому. — Думаю, сегодня мне было бы очень тяжело оставаться одной.

Он посмотрел на меня своим заботливым взглядом, дающим уверенность, что никаких неприятных сюрпризов не последует.

— Давай просто посидим здесь и ничего не будем делать? — попросила я.

Он потянулся за пультом.

— Именно так мы и поступим.

2015

В тот вечер я, как всегда, пошла от мамы пешком. От двери до двери это заняло двадцать семь минут. Фиона и Лукас одновременно сели в свою машину. Я видела, как сестра помахала мне рукой, когда они проезжали мимо, мои же руки оставались в карманах куртки, крепко сжатыми в кулаки.

Я смотрела вслед, пока машина не свернула в сторону их нового дома с двумя спальнями на окраине города. Я пыталась представить себе, о чем они говорят. Возможно, сравнивают наш чоу мейн навынос и жареный рис с тем, что обычно заказывают сами. Или смеются, вспоминая мамину попытку сыграть «Оду к радости»: как она всматривается ввалившимися глазами в пожелтевший песенник, прикусывая верхними зубами уголок нижней губы, а ее худые пальцы тянутся к клавишам. Ну, или размышляют, почему Мередит не замужем, почему не может просто расслабиться и выпить, почему у нее такие проблемы с общением.

Они давным-давно перестали предлагать меня подвезти, потому что я всегда отказывалась. Мне нравилось ходить пешком. Минут через десять я окончательно скинула маску притворства и послушания, думая о том, с каким облегчением буду орать в подушку, когда вернусь домой.

— Мередит! — Тишину разрезал громкий голос.

Я остановилась.

Мама была босиком и в старом плаще поверх платья с блестками. Она в нем почти тонула, по́лы подметали тротуар. Пояс отсутствовал, и она скрестила руки на груди, чтобы плащ не распахнулся. Я никогда раньше его на ней не видела. Мне даже стало интересно, где она его взяла, но я решила, что не хочу этого знать.

К лучшему или к худшему, но жизнь может измениться за считаные секунды. Люди делают свой первый и последний вдох. Машины разбиваются, самолеты падают в океан. Процесс исцеления после десятилетий душевной боли может начаться с простого жеста.

Или с вопроса: «У тебя все хорошо?»

Скажи она в тот вечер что-то подобное, это могло бы немного облегчить боль. Дать слабую надежду, что, возможно, когда-нибудь мне удастся оправиться от того, что сделал Лукас.

Но все оказалось гораздо прозаичнее.

— Мне нужны деньги.

У нее было обиженное выражение лица, будто это я просила об одолжении, а она хотела быстрее попасть домой и орать в подушку.

Я глубоко вздохнула:

— На что?

Она пожала плечами:

— Ну, на то, на се. Выручи мать-старушку, ладно?

— У меня нет с собой наличных. Я переведу тебе на счет, когда вернусь домой.

— Ты хорошая девочка, куколка. — Почему-то из ее уст это прозвучало очень обидно, словно «хорошая» была единственной характеристикой, на какую я могла рассчитывать. — Может, вернешься и выпьешь со мной? Пропустим по стаканчику на ночь. Только мы вдвоем.

— Нет, спасибо, мама. — Я отступила на пару шагов. — Я устала. Спасибо за ужин. Деньги я тебе перечислю, пятьдесят фунтов. Больше не проси.

— Слушаюсь, мэм. — Она, дурачась, поднесла руку к виску.

Я повернулась и пошла. Оглянулась, только пройдя несколько домов. Она все еще стояла на тротуаре, похожая на маленькую девочку, надевшую одежду своей матери. Я не смогла разглядеть ее лица.




Меня не удерживали.
Меня не накачивали наркотиками.
На меня не нападали в темном переулке посреди ночи.
Он не заклеивал мне рот скотчем.
Он не связывал мне руки за спиной.
Он не срывал с меня нижнее белье.




На улице похолодало. Я ускорила шаг и, чтобы отвлечься, стала искать глазами дома, которые помнила с детства. Некоторые из них с тех пор изменились: появились пристройки и новые окна; на подъездных дорожках стояли более красивые машины. Другие дома, в том числе мамин, остались прежними, просто состарились и приобрели более запущенный вид — обшарпанные стены, выцветшие занавески и неухоженные газоны. Я заметила дом мистера Линдси, учителя математики, у которого был роман с учительницей английского миссис Макгоуэн. Мне стало интересно, кто живет в его одноэтажном домике с серой дверью.

Через четыре дома от бедного мистера Линдси жила Джулианна Адэр, с которой я училась в начальной школе. Дом по-прежнему принадлежал ее родителям. Все лето, которое они проводили в своем фургоне на озере Лох-Ломонд, он пустовал. Мама не очень хорошо отзывалась об Адэрах, говорила, что они зазнались, когда выиграли в лотерею двадцать четыре тысячи фунтов. Маме не нравились люди, которые много о себе воображали. Похоже, она воспринимала чужую удачу или даже награду за труды как личное оскорбление.

Остаток пути я думала о Джулианне Адэр. Я не видела ее много лет и понятия не имела, где она сейчас и поехала ли с родителями на озеро. Вспоминала, как ее дразнили из-за проблем с глазом, а потом, лет в одиннадцать, ей сделали операцию, и она стала настоящей хулиганкой. Кажется, у Сэди была с ней стычка в школьном туалете, надо будет спросить. Такие вещи Сэди помнила лучше, чем я.

Продолжая думать о Джулианне Адэр, которая ни тогда, ни сейчас ничего для меня не значила и которую мне, возможно, не суждено было больше увидеть, я смогла дойти до дома.




Я не пыталась убежать.
Я не сопротивлялась.
Я не царапалась и не впивалась в него ногтями.
Я не истекала кровью.
Я не кричала.


День 1341

Четверг, 21 марта 2019

На улице стояла удивительная для этого времени года жара — наступившая весна больше напоминала лето. В последние несколько дней вишневое дерево в саду Джейкоба покрылось цветами и сейчас выглядело как огромное облако из сахарной ваты. Я отправила фото Селесте и показала дерево Тому, который приехал сегодня утром.

— Через пару недель все цветы осыплются. Тротуар превратится в пушистый розовый ковер.

— Короткая жизнь, — задумчиво произнес Том. — Как и у нас.

— Да, но оно цветет каждый год. Воскресает.

Он еще пару секунд смотрел на дерево, а потом сказал:

— Нам следует уделять больше внимания собственной жизни.

— Ты какой-то странный, — заметила я и ушла в дом, оставив его у двери одного.



Я распахнула все окна, наполнив комнаты светом, искрящимися облаками пыли и далекими голосами играющих во дворах детей. Оставила открытой заднюю дверь, и мы с Томом придвинули кухонные стулья поближе к моему крошечному участку, который едва ли можно назвать садом. Но ограда вокруг была высокая, а небо голубое.

Я перевернула вверх дном большой цветочный горшок — получился столик. Сегодня мы решили не пить чай. Мы сошлись на том, что едим слишком мало фруктов, поэтому для разнообразия я приготовила смузи в новомодном блестящем блендере, который теперь украшал мою кухню.

— Чудесный день.

Я вытянула босые ноги и залюбовалась педикюром, который сделала себе накануне. Лак насыщенного бордового цвета — вечером он казался почти черным, а при ярком свете отливал кроваво-красным. Я была собой очень довольна.

Я подумывала предложить Тому снять обувь и носки, но не решилась. Мне кажется, он вряд ли будет чувствовать себя комфортно, расхаживая здесь босиком. Рядом с его кроссовками мои ноги выглядели крошечными. Я с наслаждением пошевелила пальцами.

Том несколько раз выразил восхищение, что я смогла выйти из дома и пройти по дорожке, но больше ничего не сказал, что было на него не похоже. Обычно он болтает без умолку.

— С тобой все нормально? — Я постаралась, чтобы голос звучал непринужденно.

— Все отлично, — ответил он, не глядя в мою сторону. Его глаза были устремлены куда-то вдаль.

— Я тебе не верю, — заявила я, думая о цветущей вишне.

Он вздохнул:

— Просто день такой.

— Паршивый.

Том кивнул:

— Ну да.

— Как тебе смузи? У меня в зубах постоянно застревают косточки малины, ужасно бесит. Вот она, ошибка новичка.

— Очень вкусно. То, что доктор прописал.

Некоторое время мы сидели в тишине. Я смотрела, как птица садится на забор, а потом снова взлетает. Интересно, где она была и куда летит? И вообще, каково это — иметь возможность лететь куда захочешь и когда захочешь? Быть настолько маленькой, чтобы сидеть на самой тонкой ветке и взирать оттуда на мир?

— Если бы тебе пришлось стать животным, кем бы ты стал?

Он рассмеялся:

— Интересные вы задаете вопросы, мисс Мередит Мэггс. Признаюсь, я об этом никогда не задумывался. Ну, к примеру, мне нравятся кошки.

Том кивнул в сторону Фреда, который лежал на бетонной плите рядом с задней дверью. Он определенно домосед, не рискует уходить далеко.

— Ты бы хотел быть котом?

Том рассматривал Фреда, моего лучшего четвероногого друга.

— Гм, не уверен. Может быть, обезьяной. Всегда мечтал быть ловким, как акробат. Качаться в джунглях на лианах в компании хвостатых приятелей — по-моему, отличная перспектива.

Я представила Тома, висящего вниз головой, и не смогла сдержать смех. И поскольку у меня был полный рот смузи, все тут же полетело на свитер.

— Черт. — Я огляделась по сторонам в поисках чего-нибудь, чем вытереться. Кухонное полотенце висело на ручке духовки в другом конце кухни. — Ну что я за человек, а? Со мной только в приличное общество выходить!

Я быстро стянула свитер через голову.

И тут нам обоим стало не до смеха. Том не мог оторвать взгляд от моих рук — эту часть тела я никогда никому не показываю.

— Мередит…

— Не надо, Том. Не надо.

Я вскочила слишком резко, что вызвало цепочку мелких происшествий, из-за которых скрыться от него и от его потрясенных глаз стало еще труднее. Я опрокинула стул: одна ножка задела перевернутый горшок, и смузи Тома полетел на пол. Стакан разбился, Фред в испуге подпрыгнул, а я в слезах выбежала из кухни.

Пробыв в ванной около получаса, я услышала, как закрывается входная дверь. Интересно, сколько времени понадобилось Тому, чтобы понять, что я не собираюсь выходить.

Я выдохнула с облегчением.

Освещение у меня в ванной мягкое — не люблю яркий свет, — но не настолько, чтобы скрыть многочисленные серебристые шрамы, ровные и четкие, покрывающие всю внутреннюю сторону предплечий. Они служат фоном для более свежих ярко-красных линий. Настолько свежих, что это даже еще не шрамы. Настолько уродливых, что Том не в силах был отвести от них взгляда — так люди смотрят на раздавленных животных или разбившиеся на автостраде машины.

Я так и не сказала Тому, каким животным хотела бы стать. Я закрыла глаза и представила себя дельфином в безбрежном океане: вода струится по моему гладкому, без шрамов, телу, и я плыву вперед, все дальше и дальше… Я сняла с крючка на двери халат, просунула в него руки и затянула пояс потуже.

2015

Четыре утра. Меня одновременно знобило и бросало в жар, я бесконечно устала и была полна энергии. Люди — как правило, те, у кого есть дети, — иногда говорят, что их будто тянет в миллион разных сторон одновременно. У меня было именно такое ощущение.

Я лежала на кровати, полностью одетая, с тех самых пор, как вернулась от мамы. Не помнила, как запирала входную дверь. Возможно, я вскипятила чайник, но не помнила, чтобы пила чай. Я не перевела ей деньги, значит, днем следует ожидать гневного телефонного звонка.

Я чувствовала себя грязной. Потянула за юбку, ощутила скольжение ткани по голой коже. По голеням побежали мурашки. Мне хотелось сорвать с себя одежду, но она создавала некий защитный слой, от которого я не готова была избавиться. Я перевернулась на живот и крепко зажмурилась.



Пять утра. У меня появилась сильная боль в глазах. Я собралась с силами, перевернулась на бок и свернулась калачиком. Представила себя ребенком, засыпающим в заботливых руках. Мне стало интересно, каково это — чувствовать, что ты в полной безопасности, что с тобой никогда не случится ничего плохого.



Шесть утра. Я услышала стук соседской двери, мягкие шаги, звук автомобильного мотора. Саира была врачом «скорой помощи» и часто работала по воскресеньям. Мы редко встречались, она возвращалась поздно, иногда ночью, но я знала, что она тоже живет одна. Когда мы виделись, то махали друг другу и улыбались, спрашивали: «Как дела?» — и отвечали: «Спасибо, хорошо». Я подумала, может, она даст мне таблетку, чтобы я смогла уснуть.



Семь утра. Мне стало холодно. Стараясь двигаться как можно меньше, я завернулась в одеяло, как в кокон, и снова закрыла глаза.

В голове возник детский голос Фионы: «Вспомни о чем-нибудь приятном». Легко сказать. Однажды кто-то спросил, какое у меня любимое воспоминание о летних каникулах. Я придумала какую-то историю, как мы пошли на пляж, я нашла там краба и так напугала сестру, что та уронила мороженое в песок. Но на пляж мы никогда не ходили.

Я вспомнила, как мы с Фионой лежали на заднем дворе, постелив полотенца на траву и намазавшись растительным маслом, потому что слышали, что это отличное средство для загара. Мы листали журналы, отмечая понравившуюся одежду и макияж, который Фиона опробует на мне в следующий раз, когда мама уйдет в паб и у нас появится доступ к ее туалетному столику. Мы сосали фруктовый лед, от которого подбородок становился липким, и щурились на солнце через дешевые солнечные очки. Разумеется, мы сгорели и проснулись на следующее утро с красной и горячей на ощупь кожей.

Еще я вспомнила, как однажды теплым июльским вечером мы с сестрой выскользнули из дома и пошли в уличное кафе в пижамах и шлепанцах. Не знаю почему, но мы легли спать без ужина. Мы макали чипсы в уксусный соус и ели их на качелях в парке, запивая газировкой. Так мы качались, ели и почти не разговаривали, пока пакеты не опустели, а руки не покрылись жирным налетом.



Было темно. В спальне все приобрело незнакомые очертания. Шкаф казался огромным, листья стоящего рядом растения напоминали хватающие руки.

Жажда пересилила нежелание двигаться. Я осторожно села и поморщилась от тупой боли в голове. Снова легла.



Шесть вечера. Я проспала весь день, но после сна чувствовала себя еще хуже. Включила лампу у кровати и прищурилась от внезапного света. Постепенно картинка стала привычной: шкаф снова был просто шкафом, растение больше не представляло никакой угрозы.

В ванной я подставила голову под холодную воду — мне показалось, что я простояла так несколько часов. Вода стекала по шее, ворот футболки намок. Мне было все равно.

Я решила, что с таким же успехом могу заняться тем, чем обычно занимаюсь в воскресный вечер. Погладила одежду на следующий день, повесила платье на вешалку над дверцей шкафа. Вытерла столешницу на кухне — больше мыть было нечего, так как я весь день не готовила и не ела. Я сознавала, что желудок пуст, но на еду не могла даже смотреть. Полила цветы и вытащила картонный контейнер для мусора на край тротуара. Опустила жалюзи, задернула шторы, убрала назад в холодильник упаковку замороженного рататуя.

Потом я сняла кофту, длинную юбку, нижнее белье. Ногами плотно задвинула их в угол ванной. Никогда больше ничего из этого не надену. Наполнила ванну горячей водой — настолько горячей, насколько могла выдержать, — и опустилась в нее. Я терла себя мочалкой, пока кожа не стала розовой, как филе лосося. Дискомфорт был мне приятен. Я дважды вымыла голову. Потом слила воду и пустила из душа холодную. У меня перехватило дыхание, но я продолжала сидеть под ледяными струями, пока кожа не онемела и я не перестала ее чувствовать.

Стуча зубами, я завернулась в полотенце и пошла в спальню, оставляя на полу мокрые следы.

Я высушила волосы, потому что иначе за ночь они распушились бы и утром выглядели бы ужасно. Я сделала это быстро, небрежно, повернувшись к зеркалу спиной. Скоротала время, пересчитывая книги на стеллаже. Пару раз сбивалась, но вроде бы насчитала сто двенадцать.

Наконец я почистила зубы и забралась обратно в постель. Оставила лампу включенной, закрыла глаза и попыталась вспомнить что-нибудь приятное.

День 1342

Пятница, 22 марта 2019

Мне не трудно прятать руки. Я почти всегда одна, но даже наедине с собой редко ношу короткие рукава. Предпочитаю без необходимости не смотреть на изборожденную шрамами кожу. При минимальной бдительности могу вообще игнорировать ее неделями. Стоя в душе, закрываю глаза, а когда принимаю ванну, приглушаю свет. В Глазго не часто стоит такая жара, чтобы нельзя было ходить с длинным рукавом, а когда такое все же случается, я открываю все окна. Не такая уж большая хитрость.

Вчера на кухне было не слишком жарко. В самый раз. У меня получился отличный педикюр, и я прекрасно себя чувствовала, пока не задала глупый вопрос, не глотнула в неподходящий момент смузи, и день не оказался испорчен.

Я пообедала — осилила полтарелки томатного супа, остальное поставила на пол для Фреда, — и у меня было уже шесть пропущенных звонков от Тома. Интересно, когда он сдастся? Я бросила взгляд на телефон, лежащий рядом на кушетке. Он еще и сообщения слал. Тринадцать непрочитанных — обычно со мной такого не бывает. Я не открыла ни одного, потому что понятия не имела, что написать в ответ.

Нужно было чем-то заняться. Я включила радио — на полную громкость — и начала наводить порядок в кухонных шкафах. Это требовало сосредоточенности, но не слишком перегружало мой невыспавшийся мозг. Прошлая ночь выдалась тяжелой. Я просидела над пазлом с изображением Эйфелевой башни, поклявшись не ложиться спать, пока не закончу верхнюю часть. Около трех ночи я наконец признала свое поражение, но еще час пролежала без сна. До утра я просыпалась еще несколько раз, словно выныривая из странных, причудливых снов, населенных медленно движущимися фигурами и безликими противниками. Фреда рядом не было, его обычное место в правом нижнем углу кровати пустовало.

Даже спустя несколько часов глаза у меня были опухшие, а зрачки походили на черные дыры. На подбородке экзема, щеки красные. Видок не лучший, но для разбора кухонных шкафов сойдет.

Я наполнила миску теплой водой и жидким мылом — заодно и вымою все. У меня семь шкафов, так что несколько часов работы мне обеспечено. Принимаясь за дело, я почувствовала, как немного расслабились плечи. Целый день, который нечем заполнить, — это мой личный ад. Но сейчас, по крайней мере, эта проблема решена.

Я переставила миску Фреда на столешницу, чтобы освободить место для содержимого первого ящика, и заметила, что еда в ней нетронута.

Фреда не оказалось ни на пурпурном кресле в гостиной, ни на удобном кресле на верхнем этаже у лестницы, ни под кроватью. Я трижды обошла дом, проверяя все места, где он обычно любит валяться, и даже те, куда он точно не смог бы попасть, например шкаф с одеждой и шкафчик в ванной, — потому что так поступают люди, когда они в отчаянии. Я звала его по имени, пока не начала рыдать так сильно, что уже не в состоянии была произнести ни слова.

В доме его не было. Я широко открыла заднюю дверь и осмотрела свой крошечный двор. Там стоит круглый столик с двумя стульями, когда-то ярко-синими, а теперь выгоревшими и ржавыми. Несколько пустых цветочных горшков, в которых собирается дождевая вода: из них любят пить маленькие птички. Запертый ящик со случайным набором инструментов, который не открывали годами. Фреду негде было спрятаться, некуда попасться в ловушку. Может быть, он перепрыгнул через забор. Я никогда не видела, чтобы он прыгал так высоко, но знала, что кошки на это способны. Он мог перепрыгнуть и быть сейчас где угодно.

Сгорбившись за кухонным столом и обхватив руками голову, я попыталась вспомнить, когда видела его в последний раз. Прокручивала события в обратном порядке, как кинофильм, заставляя себя пережить их заново. Он спал на теплом бетоне, пока мы с Томом сидели у задней двери. Проснулся, когда разбился стакан. Вскочил и побежал, но не в дом. Когда я спустилась вниз, Том уже ушел, осколки были убраны, а задняя дверь закрыта.

Надо позвонить Тому, подумала я. Делать этого не хотелось, но он был единственным, кто мог мне помочь.

Он ответил сразу же:

— Мередит?

— Я звоню не для того, чтобы обсуждать вчерашнее, — быстро сказала я. — Фред пропал. Ты видел его до того, как ушел?

— Не уверен. Как ты себя чувствуешь? Я так волновался.

— Том, пожалуйста. Я потеряла Фреда. Это единственное, что меня беспокоит.

— Хорошо. Дай подумать… По-моему, я его не видел, нет. Во всяком случае, не в доме. Разве он не лежал снаружи? Я не помню, чтобы он после этого приходил. Черт… Я закрыл заднюю дверь. Прости, Мередит. Я не подумал.

— А он не мог незаметно проскользнуть мимо тебя? — Не знаю, зачем я это спросила. Фреда в доме не было.

— Наверное, мог. Может, он где-нибудь прячется?

— Я везде смотрела.

— Мередит, прости. За все.

Я понятия не имела, что ему сказать. Смотрела в кухонное окно, кусала губу. Представлять себе жизнь без Фреда было абсолютно невыносимо.

— Я пойду его поищу.

— Спасибо, — прошептала я.



После двухчасовых экспериментов с расстановкой кухонной утвари я все еще не могла решить, должны ли кружки стоять в левом углу над чайником или в правом рядом с тарелками. Я чувствовала тупую боль в глазах и понятия не имела, который час. Есть не могла: мне казалось, что желудок ссохся до размеров горошины. Вылить предназначенный Фреду суп я тоже не могла, так что он покрылся морщинистой пленкой.

Раздался звонок, и я бросилась к входной двери. Я готовилась к плохим новостям, но при виде Тома с пустыми руками сердце все равно сжалось.

— Мне так жаль, Мередит. Я обошел всю улицу и ближайшие четыре, его нигде нет. Но я уверен, что он вернется. Он же домашний кот.

— Спасибо, что попытался.

Я обвела глазами пространство позади него в надежде заметить рыжий комочек. Голос у меня звучал странно: я не знала, как теперь вести себя с Томом.

— Я оставил свой номер в каждом доме. Но, слушай, я правда думаю, что он вернется. Возможно, он свернул не туда, но он сообразительный, разберется. Соскучится по тебе и захочет вернуться.

— От этой мысли мне еще хуже, — пробормотала я.

— Прости.

Том выглядел так, будто вот-вот заплачет.

— Перестань извиняться, Том. Ты ни в чем не виноват.

Я натянула рукава свитера на ладони. Сегодня похолодало — не самый подходящий день, чтобы выставлять на солнце босые ноги.

— Можно я зайду на пару минут?

— Я устала. Не могу… Я сейчас думаю только о Фреде.

— Я понял. Давай составим план. Повесим несколько объявлений, у тебя есть его фотография?

Я кивнула:

— Я только его и фотографирую.

— Понятно. Пришли мне на почту свежую фотографию, я ее распечатаю, сделаю несколько объявлений. Вернусь завтра, расширю область поиска. Зайду в другие дома. Мы найдем его, Мередит.

— Ты такой хороший, Том.

Он пожал плечами:

— Я действительно думаю, что он вернется. Возможно, он уже сейчас сидит у задней двери.

— Надо пойти проверить.

— Да, но… не сиди на кухне всю ночь, хорошо? Поспи немного. Выглядишь измотанной.

— Дерьмово я выгляжу.

— Измотанной. Послушай, ты ведь знаешь, что можешь поговорить со мной? О чем угодно. Хочешь, скажи, чтобы я отвалил и не лез не в свое дело. Я переживу. Но никогда не прощу себе, если с тобой случится что-то, что я мог бы предотвратить.

— Если я покончу с собой — ты это имеешь в виду?

Я скрестила на груди руки и просунула большой палец правой руки под левую манжету. Потерла покрытую рубцами кожу.

— А ты думаешь об этом? — Том пристально посмотрел мне в глаза. Провел руками по волосам. — Господи, Мередит. Не могу поверить, что мы обсуждаем это у тебя на пороге.

Я смотрела на него в ответ и продолжала тереть руку.

— Думаешь?

— Иногда, — прошептала я.

— Мередит…

Он потянулся ко мне, но я отстранилась. Сказала одними губами «прости» и смотрела в его грустные карие глаза, пока не закрылась дверь. Повернула замок, накинула цепочку и медленно пошла на кухню ждать Фреда.

2015

Я услышала, как что-то щелкнуло. Шаги. Затем Сэди оказалась на коленях, а ее лицо — в нескольких дюймах от моего. Я никогда не видела ее такой серьезной. Она шевелила губами, но я не могла расслышать ни слова. Я попыталась ей улыбнуться, но было странное ощущение, будто мой рот уже и так растянут и не способен вернуться в нормальное состояние. Хотя ничего не казалось мне нормальным. С прошлого месяца — с тех пор, как моя жизнь разбилась вдребезги на кухне у матери.

Я почувствовала теплую ладонь Сэди у себя на лбу, а потом ее руки с силой, но мягко нажали мне на плечи, опуская меня на пол. Ее пальцы вцепились мне в подмышки, и она медленно потащила меня из-под кухонного стола.

Как я там оказалась? Я хотела спросить ее, но слишком устала, чтобы говорить. Я не особо понимала, что она делает, но мне стало теплее, чем было до ее прихода. Под головой и вокруг ног лежало что-то мягкое.

Прошло несколько секунд, а может, и часов. Я все время смотрела в ее серьезное лицо. Время от времени она встречалась со мной взглядом, по-прежнему шевелила губами. Жаль, что я не могла ее услышать.

Она надела одноразовые перчатки, какие надевают, когда красят волосы, и достала что-то из большой зеленой сумки, которую я, кажется, раньше не видела. Мне никогда не доводилось наблюдать, как она работает. Я хотела сказать, как горжусь ею — ведь она посвятила свою жизнь помощи другим, — но не смогла вымолвить ни слова. Она что-то говорила, хотя уже не мне, а кому-то по телефону. Я почувствовала, как меня будто ужалило, и она сжала мне плечо. Поднесла мне ко рту соломинку, и я сделала глоток, ощущая, как вода течет по подбородку и одновременно в горло. Она снова переключилась на телефон.

— Я сейчас вернусь, — сказала она, и на этот раз я ее услышала.

— Хорошо, — смогла прохрипеть я.

Тело отяжелело. Где-то чувствовалась боль, я не понимала, где именно, но, по крайней мере, ощущала, что тело принадлежит мне.

Пока Сэди не вернулась, я сидела, уставившись в потолок. Она принесла подушку, мой халат — правда, надела его на меня задом наперед, — и укрыла мне ноги чем-то мягким.

— Тебе тепло?

Она стянула перчатки и снова приложила ладонь мне ко лбу.

Я кивнула.

— Что со мной случилось?