Но он конечно же промолчал о том, что после того, как Тигран предпочел кандидатуру Мины, не раз задумывался о смерти своего учителя. Рубен видел в этом проявление высшей справедливости, и теперь, когда Тиграна не стало, считал, что учитель сделал ему подарок. Теперь все было так, как надо. Покойный мастер наверняка видел большой творческий потенциал Рубена и вовсе не считал его ограниченным. Кроме Тиграна, в Рубена верил только Аво. Аво… Он, вероятно, полагал, что Рубен ничего не чувствовал по отношению к покойному, но на самом деле Рубен страдал настолько сильно, что внутренняя боль не давала ему сосредоточиться. Молчание, отсутствие слез можно было принять за черствость, но это была своего рода дань Тиграну, проявление чувства вины перед ним. Рубен покривил душой – Бог ему не помощник, он и так в деталях запомнит тот вечер, когда случилось непоправимое; запомнит, как ныли руки, когда он помогал нести тело обратно в лагерь, запомнит, как цеплялись за бороду старика хворостинки, запомнит прилипшие к одежде мертвеца песчинки и то, как скрежетал по песку ящик с рыбой. Они останавливались двадцать четыре раза, как только приказывал Дев. Дев еще привязал леской к телу отца его трость. И труп совсем не напоминал цветок, плывущий вниз по течению реки Евфрат…



А вот Аво почти ничего не мог припомнить. Он еле дотащил тяжеленный ящик до лагеря, понимая, что с Миной переговорить не удастся. Какое там переговорить – он даже не мог посмотреть ей в глаза, не говоря уже о попытках утешить девушку. Сама мысль о том, чтобы приобнять рыдающую Мину, казалась ему кощунственной. Ни сегодня, ни завтра – никогда он не сможет рассказать ей о том, что сотворил.

После возвращения в Кировакан Аво несколько дней избегал проходить мимо ее дома, мимо горнолыжного подъемника и рощицы лимонов. Родители Рубена не могли взять в толк, почему парень целыми днями сидит дома. Тот ссылался на усталость, хотя усталость тут была ни при чем – Рубен встречался с Миной, и Аво там не было места. Как он считал, у Рубена с Миной есть общие дела. Разумеется, Мина не поедет в Париж без Тиграна, и если эти двое играют в нарды, то явно не к зарубежному турниру готовятся, а просто чтят память мастера.

«Ну и пусть, – думал про себя Аво, – Тигран свел их вместе, и вполне логично, что и после его смерти они продолжают общаться». Действительно, зачем тревожить их своим появлением? Пусть переживут это горе вдвоем. Немного терпения, и все восстановится – они снова будут втроем.

Однако тянулись бесконечные дни, и Аво начинало казаться, что Рубен и Мина никогда не закончат свою партию…



Что до Мины, то она, как ни странно, отнеслась к потере прагматично. Ей надо было продолжать тренировки, и она убедила Рубена, чтобы тот ассистировал ей. Рубен согласился, расценив просьбу как дань уважения к Тиграну. Они раскладывали доску, кидали кости, переставляли фишки, но вскоре запал угасал, и они говорили лишь о Тигране.

Как-то раз Мина начала рассказывать Рубену о том, как учитель подарил ей ту самую редкую книгу, но осеклась на полуслове.

– Жаль, что я не смогу поехать в Париж… Он бы гордился, если б я смогла победить.

Мина посмотрела на доску, потом завела за уши черные прядки.

– Да, это было бы здорово, – кивнул Рубен.

Следующие несколько ходов они сделали в полном молчании.

– Я давно не видела Аво, – вдруг произнесла Мина. – Мне кажется, он корит себя за то, что произошло. Я была бы очень благодарна тебе, если бы ты объяснил ему, что он ни в чем не виноват. И ты тоже…

Мина коснулась руки Рубена. Тот перевел взгляд на ее пальцы.

– Ты всегда хорошо относилась ко мне, не то что остальные, – сказал он. – Я не умею ладить с людьми, как Аво, но ты… ты хорошая. И мне это приятно.

– Ты тоже хороший, – ответила Мина. – И Аво тоже. Я хотела бы повидать его.

Рубен поправил очки и бросил кости.

– Да, я ему передам.

Мина благодарно улыбнулась, а когда бросила кости, у нее выпала победная комбинация. Она собрала фишки и предложила:

– Ну а если ты?.. В смысле если бы ты занял место Тиграна в этой поездке? Я думаю, Тигран был бы не против.

– Благодарю! – отозвался юноша, прижав руку к сердцу.

Немного погодя пришли документы на выезд.



Ночью в доме протекла крыша – и конечно же прямо над головой главы семейства. Отец Рубена спал чутко и просыпался с воплями «А! Что? Кто здесь?!», даже если его будил воображаемый скрип половой доски. А тут – потоп, и вскоре вся деревня стояла на ушах от его криков.

– Что за…? – орал он. – Какого черта?!

Наутро Аво было велено залатать прореху. Тот взял инструменты, залез на крышу, снял треснувшую черепицу и стал прилаживать новую. Работая, он слышал пение Сирануш, растапливающей тонир:

– Тесто, тесто, белое тесто! Ты знакомо лишь с огнем, что под тобою… – Старуха не замечала, что ее подслушивают.

Чуть погодя до носа Аво донесся запах тлеющих углей.

– Где там огонь подо мною?.. – пела Сирануш.

Она встала на колени перед тониром: у нее это была вырытая в земле яма где-то в метр шириной. Рядом располагались разделочная доска, щедро посыпанная мукой, и еще одна – для готовых лепешек. Пока угли набирали жар, Сирануш раскатывала тесто, пришлепывала его к глиняным стенкам тонира и разглаживала рукой в рукавице. Тесто ложилось на стенку, как простыня на кровати, а предыдущий пласт уже пузырился черными пятнами. Старуха ловко отдирала готовые пласты и складывала на доску. Работа шла беспрерывно, и вскоре на доске уже высилась приличная гора готовых лавашей.

«Надо же, крутится как молодая», – думал Аво, восхищенно наблюдая за руками Сирануш.

А та продолжала свои нехитрые действия: раскатывала, сплющивала, раскладывала, прихлопывала, раскатывала… и так далее.

– Черные пузырики, пузырики мои… Что, видно вам, где во мне горит огонь? – напевала она.

Аво замер, наблюдая за старухой. Но тут молоток заскользил вниз и с глухим стуком упал на землю.

Сирануш подняла голову и увидела парня.

– Эй, верзила! Что ты там делаешь? А где брат твой, Рубен? Что, неплохо у меня получается, правда? Причем само по себе.

– Да, впечатляюще, – отозвался Аво.

– Спустись-ка сюда, – крикнула Сирануш.

Аво спрыгнул вниз и подошел к тониру. Уселся напротив старухи – сквозь огненное марево печи та казалась ему быстро мелькающим темным пятном.

Сирануш, не прерывая беседы, продолжала лепить тесто.

– Вы снова встретитесь, – сказала она.

Она имела в виду Рубена – он что-то давненько не попадался ей на глаза.

С момента отъезда брата и Мины прошло уже две недели. Аво не пригласили на вокзал – он пришел сам. На перроне стояла мать Рубена и родители Мины. Утро выдалось на удивление ясным, и вчерашние лужи, скопившиеся между шпалами, сверкали почти нестерпимо. Мина сразу села в вагон. Сначала они доедут до Еревана, а уж оттуда самолетом в Париж. Родители девушки обступили Рубена, давая указания насчет дочери. А его мать отошла в сторону – она-то первой и заметила Аво. Но стоило ей махнуть рукой, подзывая Аво к себе, как Рубен резво заскочил в вагон, едва не уронив с носа очки. Аво показалось, что они неминуемо упадут на бетон перрона, но Рубен ловко подхватил их на лету. Похоже, он и сам немало удивился своему проворству, проверяя, цела ли оправа.

– Вы снова встретитесь, – повторила Сирануш.

В ее голосе прозвучали возвышенные нотки, даже какая-то выспренность, что-то неестественное, как оттенок ее рыжих волос. Аво подумал было, что старуха имеет в виду не Рубена, а кого-то другого – его погибших родителей или Тиграна, а то и самого Всевышнего в Судный день.

– Тетя Сирануш, – тихо произнес Аво, мучимый чувством вины, – я не верю в Бога. Мне не хотелось бы проявить неуважение по отношению к вам, но и в ангелов я тоже не верю. Мне кажется, что в этом мире нет иной справедливости, кроме той, что творят люди.

– Ты слишком много общался с Рубеном, – покивала Сирануш. – Кроме того, ты мог бы быть и поскромнее, а не показывать, какой ты оригинальный мыслитель. Насколько я помню, у тебя вроде было чувство юмора.

Она раскатала кусок теста, чуть расплющила его и прилепила на стенку тонира.

– Вот так, значит, – сказал Аво. – Но это ваше ви́дение. Вы сами-то верите в то, что говорите?

– Ну… – отозвалась Сирануш, не отвлекаясь от работы. – Если бы ты видел то, что довелось видеть мне, то и ангелы показались бы тебе вполне реальными. Знаешь, когда видишь, как пытают и убивают людей прямо на улице, поневоле встаешь перед выбором. Либо ты начинаешь верить в Бога, который допустил такой ужас, и пытаешься понять, какое такое благо может случиться взамен сотворенного зла, либо понимаешь, что люди – скоты. Слишком большие скоты, чтобы говорить о какой бы то ни было цивилизации. Меня спас турок – здоровый амбал, страшный, как сама смерть. В феске… Благодаря ему я осталась жива и была признательна за это. Но потом я спросила его, что случилось с моей семьей, с моими подругами и близкими. Знаешь, что он сказал мне? Что никого из них никогда и не было, что все это мои грезы. Он сказал, что теперь я его сестра, что его семья стала моей семьей. У меня больше не было прошлого – только он и его родня. Но он спас мне жизнь… впрочем, нет… он спас мое тело. Мою жизнь он хотел стереть, уничтожить. Мне удалось бежать от него, и я не забыла своих родных. Понимаешь, когда я думаю о Боге, мне на ум всегда приходит этот турок. Спасибо за то, что я еще могу дышать, но все-таки будь он проклят!

Сирануш подмигнула Аво сквозь поднимающееся от тонира марево. Руки ее не останавливались – раскатывали тесто, плющили, шлепали в печь.

– У меня все еще есть чувство юмора, – произнес Аво, испытывая неодолимое желание надавать самому себе пощечин за то, как жалко и неубедительно прозвучал его голос. Он стыдился самого себя; впрочем, он ведь не хотел убивать Тиграна. С другой стороны, если он оказался способен на такое, то вся благость его намерений автоматически аннулировалась. Оставалось лишь залезть куда-нибудь повыше и спрыгнуть вниз головой.

Аво посмотрел на крышу, откуда он недавно так легко соскочил, и призадумался.

– Тетя Сирануш, вам помочь с лавашами?

– Может быть, – сказала Сирануш, отмахнувшись от предложения Аво, – может быть, я и говорю страшные вещи, но это ничуть не страшнее того, что произошло с нами. Пока был жив Ергат, я молчала, потому что мой муж искренне веровал. Но ведь мне пришлось видеть, как обезглавливают человека тупым ножом. Всего шесть ударов, а потом ему буквально отпилили голову… Мне довелось видеть, как четверо турок держали за руки и за ноги мою соседку и поджигали ей волосы. Но за что?! За то, чтобы из этого родилось какое-то «благо»? Нет уж, спасибо!

Ее руки снова раскатали, расплющили и шлепнули тесто на стенку тонира.

– Единственное, что я терпеть не могу, – продолжала Сирануш, – это когда одни люди начинают учить жизни других. Нет, Аво-джан, так нельзя. Я никогда так не делала. Просто вы должны жить, и жить как можно дольше. Люди, как мне кажется, самые выносливые животные. Так что надо жить и помогать выживать остальным. Насколько это возможно.

Аво подумал, что должен рассказать старухе о смерти Тиграна. Мине – нет, не смог бы, потому что та любила своего учителя, как родного отца. Ему хотелось сознаться, поведать темному пятну, мелькающему в раскаленном воздухе, пятну, которое он мог бы принять за Мину, историю своего злодеяния, пронзить словами этот тяжелый, как сама Истина, воздух…

Он не рассчитывал сбросить груз. Если подумать, все это напоминало ситуацию, когда тебя запирают в чулан в разгар праздничного вечера. Он не мог сказать Сирануш всей правды – это выглядело бы как истерика запертого в чулане ребенка. Но вот если бы удалось намекнуть ей, дать понять о том, что он совершил… возможно, боль хотя бы чуть-чуть отпустит. Дверь приоткроется, и ему принесут кусочек праздничного пирога, дадут понять, что его не бросили, не забыли о нем.

– Тетя Сирануш, – произнес Аво. – Тетя Сирануш, я недавно причинил человеку зло… случайно.

– Мне всегда казалось, – отозвалась она, – что ты слишком уж высокий. У тебя мозги далеко от рук. Понятно, что тут не обойдется без неприятностей.

– На самом деле это случилось намеренно…

– А знаешь, раньше мы пекли лаваши на продажу, – сказала Сирануш. – Пекла, само собой, мама, а я помогала. И каждую неделю мы ездили в Карс. Потом я этим не занималась, но вот когда умер Ергат, пришлось. Все возвращается… Может, снова начать продавать? Наняла бы тебя – делом бы занялся. Мне кажется, что тебе все равно руки девать некуда.

– Да я ж работаю на текстильной фабрике, – справедливо возразил Аво. – Там еще работает друг моих родителей…

– Ну и что? Тебе бы хлеб продавать – так и с людьми научишься общаться. Ты, в общем-то, общительный, хотя и ведешь себя странно. Кроме того, меньше будешь дышать всякой гадостью. И меньше риска получить травму. Меньше… ну, ты понимаешь меня, всякое может случиться на фабрике.

– Хорошо, – сказал Аво.

– Я все равно раздаю хлеб бесплатно, – сказала Сирануш. – Считай, уже месяц кормлю всех тут даром. Вот ты, например, небось ел, а не знал, кто этот лаваш пек. Вот я и подумала, что можно начать торговлю… хотя я пеку только потому, что так научила мать. Я и на дудуке играю, потому что отец научил. Я вообще считаю, что всякий человек должен делать то, чему он научился от родителей. Это… я хотела сказать, что это продлевает жизнь нашим родителям, да куда уж! Нет, тут вообще странное дело. Это поможет тебе жить. Не выживать, а именно жить. Понимаешь, в чем тут разница? Мне-то, если честно, куда как больше нравится шлепать тестом по тониру, чем получать за это деньги. Мне нравится смотреть, как оно прилипает к стенкам. А потом хлеб, он ведь никогда не хрустит одинаково. Каждая лепешка получается отличной от другой. Думаю, это прекрасный способ заработать – лучше любого другого.

– Вы сами-то едите свой хлеб?

Сирануш так сильно сморщилась, что лицо стало напоминать резиновую маску.

– Желудок, – объяснила она. – Последнее время вообще ничего есть не могу, одни только сухофрукты. Вот, держи. – Сирануш сняла готовую лепешку со стенки тонира и протянула Аво. – Ну как? Прямо с пылу с жару.

Лепешка была горяченной, и Аво стал перебрасывать ее из руки в руку. Наконец ему удалось оторвать от нее кусок, который он сунул в рот, даже не подув. Изо рта вырвался пар. Чтобы не обжечься, жевать приходилось, не смыкая челюстей.

– Ведь это Рубен подбил тебя на это дело, да? – спросила вдруг Сирануш, пока онемевший Аво пытался справиться с лавашем. Он не мог солгать ей или как-то уйти от вопроса – выражение его лица говорило о том, что старуха попала в точку. – Твой брат? Да что я такое говорю? – Сирануш снова принялась лепить тесто. – Он же ведь не родной тебе…



Прошло несколько дней, и, как показалось, желудок Сирануш чудесным образом пошел на поправку. Она снова могла есть обычную пищу: кёфте [10], плов и табуле [11] – ее любимые блюда, которые ей было нельзя есть в течение многих лет. Сирануш наслаждалась вкусом, и ей не требовалось вскакивать с постели посреди ночи и бежать в уборную, мучаясь от колик. Ее будто бы полностью исцелил тот разговор с Аво. А однажды вечером она присела вздремнуть на кресло Ергата, которое сама когда-то вынесла из дома на улицу, и умерла на нем вслед за мужем.

После прощания с Тиграном для Аво это были третьи в его жизни похороны. Во время церемонии он вдруг рассмеялся. На него недоумевающе оглядывались, и Аво, зажав себе рот, попытался выдавить слезы. Он понимал, что смеяться нельзя, но едва его лицо исказилось для плача, он понял, что не в состоянии уронить ни слезинки. Тогда он обратил взор поверх голов скорбящих, надеясь разглядеть кого-нибудь из хороших знакомых, хотя у него и не было таких.

Толпа стала расходиться от могилы, потянувшись к припаркованным неподалеку машинам. И тут Аво все-таки услышал знакомый голос:

– Некогда я махал лопатой, чтобы расчистить от снега дорогу к дому Сирануш, – заговорил с ним бывший учитель, товарищ В. – А вот сегодня пришлось потрудиться, чтобы прикопать старушку. Тебе не кажется, что в этом что-то есть? Как бы свыше задумано, почти…

– Почти? – опешил Аво. – Да вы же сами отобрали лопату у могильщика! Я слышал, как он рассказывал об этом в хвосте процессии.

– Черт тебя дери, а! – вскинулся товарищ В. – Ты и этот Левонов сынок, твой приятель, никогда не дадите рассказать хоть что-то о себе, ведь так же? Кстати, а где сейчас Рубен? Он же обычно ходит за тобой как приклеенный.

– Чем вы старше, – ответил Аво, – тем страннее делаетесь. И более вызывающим.

– Ах да, он же сейчас в Париже! Изящно звучит, правда? Ест, наверное, французский сыр…

Кажется, впервые после того давнишнего происшествия в классе учитель решил подтрунить над Рубеном. Однако на этот раз Аво не стал защищать брата.

– Я вот только беспокоюсь о девушке, что поехала с ним, – продолжал товарищ В. – Как только родители позволили ей отправиться во Францию с этим щегленком? Впрочем, вряд ли я смогу знать это. У меня вот четверо сыновей, но, если вдруг появится дочка, она и шагу влево-вправо не ступит без моего разрешения. Будет катиться, словно дрезина по рельсам, куда я укажу. Школа, дом – а больше девчонке никуда и не надо. И никаких там Франций! Будь у меня дочь, я бы так и назвал ее – Дрезина. Именно так – чтобы все знали, что она не свернет со своего пути.

– Ага, прекрасная мысль – назвать девочку Дрезиной! – отозвался Аво.

– Помолчал бы! На похоронах такое обсуждать! Вы, ленинаканцы, вечно ищете, к чему бы прицепиться! Имя как имя, а тебе лишь бы позубоскалить. Тут все же кладбище, и нечего выделываться.

Как только последние из провожавших Сирануш покинули место скорби и добрались до деревни, Аво вернулся к простенькому казенному надгробию, что возвышалось над свежим холмиком земли, и пересказал Сирануш свой разговор с учителем.

Глава восьмая

Глендейл, Калифорния. 1989 год



Утром в среду мы с Фудзи сменили автостраду и вскоре добрались до места, которое было указано на визитной карточке наставницы Броубитера. Я полагал, что это будет жилой дом или школа, и трижды перепроверил адрес, но все было точно. Поэтому ничего не оставалось, как подняться на второй этаж торгового центра Hi Plaza в небольшой ювелирный магазинчик.

Оштукатуренное здание с рекламными щитами на нем светилось в лучах восходящего солнца, словно храм. Не желая оставлять Фудзи в салоне машины, я взял ее с собой. Едва мы успели прочитать режим работы магазинчика, как раздался звон дверного колокольчика, дверь распахнулась, и появившаяся из-за нее старуха стала тыкать в меня шваброй. Старуха выглядела дряхлой, зубастой, кожа ее имела красновато-коричневый оттенок. Короткие седые волосы двумя прядями прикрывали скулы. Она что-то пробормотала на своем языке.

– Валентина, – сказал я. – Вас ведь так зовут?

Старухино лицо изменилось. Она жестом попросила меня подождать, закрыла дверь и, судя по шагам, исчезла в глубине магазина.

Я повернулся и показал Фудзи панораму города, что открывалась со второго этажа торгового центра. Среди припаркованных и проносящихся по усаженной пальмами улице машин мы разглядели три магазина одежды, четыре пекарни, винный магазин, пять ресторанов с уличными террасами, галерею, церковь, два рынка и еще одну церквушку. На террасе одного из ресторанов выделялась группа седовласых мужчин, что-то бурно обсуждавших за утренним кофе.

– А моя тетка подумала, что ты какой-нибудь бродяга, – послышался голос позади нас, и я повернулся.

В дверях стояла высокая женщина почти одного со мной возраста. Ее запястья украшали несколько золотых браслетов, а пальцы были буквально унизаны кольцами. Завязанные в узел бордовые волосы, а цвет губ, когда она говорила, напоминал красное вино.

– У тебя что, кошка?

– Ну да, – сказал я, придерживая Фудзи.

– Так что же, ты попросил меня выйти из-за кошки? Неужто хочешь прикупить ей что-нибудь? Например, ошейник с драгоценностями.

– Да нет, кошка здесь ни при чем.

– Ну, слава богу! Терпеть не могу, когда наряжают животных.

Я поглядел поверх ее плеча, которым женщина загораживала дверной проем.

– Что ж, уверяю, эта животина смогла бы изменить ваше мнение. Но я приехал затем, чтобы потолковать с вами об одном человеке, которого мы оба знали. У вас найдется пара минут?

– Меня ждет тетя. Если вы обратили внимание, у нас торговля, и мы должны поторопиться открыть магазин к нужному часу, – ее тон немного смягчился.

– Мы можем войти? – спросил я.

– Мы? В смысле?

– Фудзи не вызывает у людей аллергии, не линяет и не пахнет. На самом деле она куда чистоплотнее меня самого.

– Вы мне сейчас напомнили пару анекдотов, – сказала женщина.

Я расправил завязанные в хвост встрепанные волосы.

– Ну и как? Может, сделаете исключение для моей красавицы, как некогда Лонгтин позволял вам приводить собаку в «Выстрел»? Он же и познакомил меня с одним из ваших учеников, Аво Григоряном.

Казалось, Валентина теперь и взглянула на меня по-другому. Моя шевелюра больше не выглядела бахвальством молодящегося перестарка – она означала упорство в ее отращивании. А шрамы на лбу, татуировки были началом моей повести.

Я объяснил ей, как нашел ее адрес и зачем приехал в этот город на пару часов: узнать, где сейчас может быть Аво. Это все равно что потерять ребенка, добавил я, и женщина сделала приглашающий жест.



Когда я рассказал Броубитеру о своем брате, тот сразу стал выискивать Гила в толпе. Я описал его таким, каким запомнил в начале пятидесятых. После этого Броу принялся наблюдать за зрителями, молодыми парнями на бензоколонках, присматривался к гостиничным швейцарам или к студентам колледжей, которые наполняли бары после боев.

Куда бы он ни бросал взгляд, он тотчас узнавал копию моего брата. И ведь точно – та же квадратная челюсть, те же волнистые, умащенные брильянтином, волосы, та же трикотажная рубаха и подвернутые джинсы. В пятидесятых это было бы в порядке вещей, так одевались все – но теперь, в конце семидесятых – начале восьмидесятых, это заставляло мое сердце подпрыгивать в груди. Некоторые даже щеголяли с зачесанными налево вихрами, совсем как у Гила, но стоило мне подойти поближе и присмотреться, как парень настораживался, спрашивал, что мне нужно, и инстинктивно загораживал свою подружку или товарищей, как будто я представлял бог весть какую угрозу для них. И конечно же вблизи тот или другой парень совсем не был похож на Гила. Стоило им заговорить или даже шевельнуться, и всякое сходство с братом удивительным образом пропадало. С Аво было совсем наоборот – хоть он и был внешне полной противоположностью Гилу, но его жесты, повадки, привычка медленно моргать обоими веками сразу, пережевывать еду – сразу же делали его копией моего брата.

Даже то, что он постоянно таскал на себе эту красную поясную сумку с деньгами, напоминало мне Гила, о чем я и сказал Броубитеру:

– То, что ты щупаешь ее на себе каждую минуту, еще не означает, что это твой текущий счет. Ты не доверяешь банкам? Гил тоже не очень-то верил им. Все свои деньги он хранил в стареньком проигрывателе. Все колонки были забиты купюрами, а сам проигрыватель заполнен монетами, словно дно колодца желаний. Мне кажется, он бы тебе понравился. А ты – ему.

По тому, как шарахались от меня случайные прохожие, можно было подумать, что я какой-то маньяк или грабитель… Но как же загорался Аво, стоило мне заговорить с ним о моем брате! Довольно долгое время эта тема оставалась единственной в наших разговорах.



После перепалки с теткой (я все равно ничего не понял) Валентина провела меня в помещение магазина. Витрины блестели желтым и белым золотом, платиной, жемчугами, изумрудами, топазами и лазуритом. Последний вызвал в моей памяти далекий образ – серьги из лазурита постоянно носила моя бывшая жена.

Женщина открыла металлическую дверь, за которой находились касса и сейф, напоминавший кладбищенский склеп. Торчавшая у сейфа тетка смерила меня подозрительным взглядом. Мы прошли через подсобное помещение и оказались в небольшой задней комнате с викторианскими креслами и накрытым кофейным столиком. От маленьких чашечек поднимался пар.

– Только не говорите мне, что ваша тетя сервировала кофе специально для меня.

– У нас всегда все готово для приема гостей.

Тетка, оставшаяся сторожить сейф, немного подалась вперед, чтобы одновременно видеть и нас, и входную дверь.

– Скажите ей, что я сейчас чувствую себя как будто на смотринах у родителей моей девушки.

Валентина перевела. Тетка что-то ответила. Женщина засмеялась, но слова ее тетки остались без перевода.

Я поинтересовался, почему она предпочла работу в ювелирном магазине урокам английского. Женщина пояснила, что раньше бизнес принадлежал ее мужу, но тот умер в семьдесят шестом, и она взяла дело в свои руки, а язык преподает в свободное время. Потом бизнес унаследуют ее взрослые сыновья. Ей доставляло удовольствие заниматься бизнесом в наступившую эпоху торговых центров. Она заметила, что для нее это представляет некоторую трудность, однако для армян, которые, пережив несколько империй, сохранили свою национальную идентичность, на самом деле это не является серьезной проблемой.

– Национальная идентичность – это тоже своего рода малый бизнес, – сказала Валентина.

Я откровенно признался, что мало разбираюсь в этом вопросе, и она дипломатично изобразила на лице удивление.

– То есть вы и ювелир, и учитель одновременно, – заметил я.

– Это не так уж и трудно, – улыбнулась женщина. – Все ведь происходит в этом помещении. Перед тем как умер мой муж, я преподавала язык в муниципальном колледже Глендейла. Но как-то все не ладилось. Было очень много пропусков на занятиях, и явно не хватало чего-то, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки. Путем проб и ошибок я поняла, в чем дело – ко мне не было доверия. И тогда я стала приглашать своих учеников сюда. Мне было приятно видеть их в этой комнате, особенно тех, кто приехал из-за границы. После закрытия магазина мы собираемся вместе, вот здесь, я начинаю готовить кофе, они раскладывают принесенную еду. Тут полно драгоценностей, вон сейф стоит – кто знает, сколько там денег и прочего… Я хочу, чтобы мои ученики сразу же оказались в атмосфере полного доверия. Они ведь попали во враждебную им среду – эта страна признает только своих, вроде вас, а так они смогут повысить свою самооценку, учатся верить людям.

– Мне, например, мало кто доверяет, – заметил я. – Я тот еще тип.

Фудзи направилась в сторону сейфа. Как мне показалось, она учуяла собачий запах. Дойдя до сейфа, кошка потерлась о туфли тети, и та, наклонившись, нежно почесала ее за ушками.

– А что, ваша собака, с которой вы появлялись в «Выстреле», еще жива?

– Нет, – грустно ответила женщина. – Ее звали Дарья. Я даже представить не могу, чтобы кто-то мог ее заменить.

Я было пустился в рассуждения о том, что никакой новый питомец не должен быть заменой ушедшего, но, я был уверен в этом, Валентина меня не слушала. Как только я замолчал, она сказала:

– Удивительно. Вы работали с Аво, но так ничего и не узнали об истории Армении. А ведь у него это был пунктик. Он работал над своим выпускным проектом, переводил на английский свидетельства тех, кто пережил геноцид. Вы же слышали о массовых убийствах армян в 1915 году, да? Тогда погибло более миллиона человек. Мои дед с бабкой тоже были убиты. Голубая мечта Гитлера, хотя все произошло еще до него. Что, не слышали?

Наша мать всегда требовала доедать все с тарелок, упоминая при этом голодающих армян. Собственно, до моего знакомства с Броубитером я больше ничего не знал об этой нации. Да и он рассказал лишь пару-тройку историй. Однажды, поддав после очередного матча, Броу поведал мне о том, как получил главный приз на соревнованиях борцов-юниоров. По его словам, он подавал надежды на олимпийское золото, а обладая силой взрослого мужчины, да еще благодаря своим длинным рукам, мог справиться даже с тренерами. Аво Григорян мог стать лучшим советским борцом, и на него даже обратили внимание в Москве. После победы в турнире юниоров его родителям пришла оттуда посылка – уникальная запись голоса Чайковского, сделанная в 1890 году на фонографе Эдисона. Копий этой записи не больше дюжины, и она была поистине бесценна. Родители Аво ценили музыку Чайковского превыше всего, и теперь могли насладиться ценным подарком, который, по сути, сделал для них сын. Аво прямо-таки светился, когда рассказывал мне про этот случай, – положительно, я никогда еще не видел столь гордившегося своим успехом человека.

Затем Броу рассказал мне, что послужило причиной его неудачи. Рост – из-за которого я и обратил внимание на него в баре Лос-Анджелеса. Для меня – самое то, но на родине это обстоятельство разрушило его карьеру. Габариты сделали Аво уязвимым на борцовском ковре. Соперники тыкались в его огромные ножищи, и из-за большого объема грудной клетки Аво постоянно приходилось удерживать равновесие. Нужно было сохранять контроль над собственным телом, отчего его движения становились неуклюжими, словно он пытался бежать под водой. После того как ему исполнилось тринадцать, его перестали посылать на турниры. Но что самое обидное и непонятное – из Москвы прибыл чиновник, чтобы изъять запись Чайковского…

Я спросил Валентину, общается ли она сейчас с Аво, но та отрицательно покачала головой. Скорее всего, он перестал посещать ее уроки в семьдесят восьмом, когда я встретил его в «Выстреле», но говорить об этом мне показалось излишним.

– Я почему-то думаю, что он сейчас где-то отшельничает и переводит стихи, – сказала женщина.

– Стихи?

– Он решил создать проект… свидетельства тех, кто пережил геноцид. Поначалу Аво хотел перевести на английский произведения Туманяна – это наш национальный поэт. Туманян сам пережил Катастрофу. Я сказала, что это очень хорошая мысль, однако дело в том, что поэзия – это совершенно другой способ выражения мыслей, и посоветовала ему начать с чего-нибудь попроще. Аво вроде согласился, но как-то неохотно.

– Стихи… – произнес я. – А как долго вы были его преподавателем?

– Несколько лет. Мы познакомились в семьдесят пятом, когда он только переехал в США. У него была пара друзей – ребята учились у меня, а потом он и сам присоединился. Он совсем не говорил по-английски, но мы быстро достигли значительного прогресса. Было довольно забавно: тут ведь как здороваются – «Хай!» А по-армянски «хай-ка» означает: а где тут армянин? Так вот, поначалу у него было совершенно опрокинутое лицо, и он буквально вздрагивал, когда слышал «Хай!». И все спрашивал: «Откуда, мол, все тут знают, что я из Армении?» Так что пришлось объяснять, что просто здесь так приветствуют друг друга. А он-то думал, что его хотят обидеть.

Женщина рассмеялась и добавила:

– К тому времени, как ему удалось устроиться на работу в том баре, «Выстрел», он уже вполне сносно говорил. Ну, если не считать некоторых слов-паразитов.

Я понял, что имела в виду Валентина, – словечко «бро». Аво подхватил его у завсегдатая бара, сына священника-пятидесятника, который называл остальных людей братьями и сестрами. Ну, если точнее – «бро». Как бы то ни было, редуцированное словцо намертво застряло в лексиконе Аво и пустило обширные корни. Аво употреблял его, словно некий знак препинания: «Эй, бро, когда следующее выступление?» Или: «Слушай, бро, мне нравится этот штат – лошадей здесь поболее будет, нежели людей!» Еще он мог сказать: «А расскажи-ка мне что-нибудь о твоем младшем, брателло!» Поначалу это звучало довольно забавно, потом я привык, и вот теперь, оглядываясь в прошлое, я испытывал какое-то трогательное чувство. Все это никак нельзя измерить, сосчитать, дать количественную оценку, но мне кажется, что именно это слово – «бро» – превратило Аво в настоящего американца, а все прочее – гражданство, музыка, еда, стиль одежды и так далее – не оказало на него никакого влияния.

– «Выстрел»… – вздохнула Валентина. – Как же я скучаю по тем временам! Я специально возила туда Дарью прогуляться, чтобы посидеть в баре. Это была своего рода уловка – тайно от всех прийти туда.

– Н-да, все очень изменилось, – сказал я. – Теперь там розовые волосы и все такое…

– Да странно все это. Действительно, все меняется. Мы состарились. После того как Лонгтин уволился, меня уже не пускали в бар с собакой. Пришлось забыть про это место.

– Валентина, – сказал я, – тут вот парни из этого бара сказали мне про одного невысокого мужичка в костюме. Он что, тоже учился у вас?

Женщина подцепила печеньице, что лежало на тарелке между нами, и поднесла ко рту.

– Вы сыщик? Полицейский?

– Что, похож на копа? – рассмеялся я.

– Ну, тот человек тоже спрашивал меня про Аво, хотя и зашел с другой стороны.

Валентина проглотила кусочек печенья и продолжила:

– Мы с Аво на тот момент не виделись около двух лет. Я понятия не имела, где он. А может, он вернулся в Армению. Не всем подходит эта страна торговых центров, особенно если ты приехал из Советского Союза… Тот мужчина в костюме – это его двоюродный брат. Мне он показался довольно-таки милым человеком, помоему, он разыскивал своих родных, вот и все. Когда он пришел ко мне, он сидел как раз на вашем месте, и костюм у него был прямо-таки с иголочки, какого-то оранжевого цвета, и еще шелковый голубой жилет и галстук… Он вежливо попросил, чтобы я не позволяла Дарье прыгать ему на колени, – понятно, костюм был очень уж хорош и прекрасно подогнан по его щуплой фигуре, ведь обычно на таких костюмы болтаются, как на вешалке. Было довольно странно, что они с Аво родственники. Короче, он сел на этот самый стул, и мы немного поговорили. Молодой человек хорошо владел английским, ну, разве что речь его отличалась некоторой манерностью. Я сказала ему, что Аво собирается перевести на английский язык стихи Туманяна, и он заверил меня, что, скорее всего, так и будет – Аво не отступится. Аво крупный, сказал он, но у него утонченное восприятие. Готова подтвердить. Однажды я помогала Аво переводить показания свидетелей преступлений турок, и там был рассказ одного мальчика, который забрался на дерево и видел, как солдат отрезал голову его отцу. Я бы употребила именно этот глагол – «отрезать», но Аво считал, что более уместным будет глагол «сорвать». Я стала объяснять, что срывают цветы или фрукты, но Аво не согласился. «Сорвал», – сказал он. У него действительно очень тонкое восприятие, даже на уровне языка. Я постоянно рассказываю эту историю моим ученикам. У нас на витринах, где выставлены недорогие изделия, написано «фианит» или «цирконий», никто не будет писать «заменитель бриллианта». А я, разговаривая с вами, употребляю слово «геноцид», но мне оно кажется чересчур академичным. С теткой мы говорим «потрясение» или «разрыв». Согласитесь, смысл меняется. Слово может резко менять восприятие мира.

Я размышлял о языке, которому сам обучил Аво, – о языке рестлинга. Я показал ему, как можно рассказывать свою историю при помощи тела, как сосредоточиться на каждом мускуле, каждом сухожилии; о мимике, о том, как правильно раздвигать пальцы, как дразнить соперника и как выделываться перед публикой, как выбрать кого-нибудь из толпы зрителей и одарить своим вниманием. И еще чемпионский пояс – обязательно через левое плечо, и уже потом сбросить, когда вышел на ринг. Я не хотел, чтобы Аво, как все, пролезал через канаты. Ему хватало роста, чтобы переступить верхний канат, и это еще больше подчеркивало его габариты. Я разъяснил ему, как прижать соперника, которого он ценит и уважает, и как прижать джоббера одной лишь ногой. Я научил его приему no-sell, то есть притвориться обессилевшим, не оказывать сопротивления сопернику, отскакивать от него, словно мотоцикл при столкновении с прицепом фуры. Научил приему «двойной топор» [12], причем трехкратному, чтобы на середине ринга зажать захватом «беби-фейса» [13] и поввыпендриваться перед негодующей публикой, прижимая соперника к полу. Показал, как поиграть на чувствах толпы, которая уже не верит, что их любимец сможет вернуться в бой. Я научил его уловкам, как грамотно бить соперника по глазам, как не обращать внимания на рефери и наслаждаться негодующей реакцией зала. А когда «беби-фейс» рвался в бой, я сказал, чтобы Броу ложился на пол и терпел захват, но его рука при этом должна была сохранять силу. Важно было дотянуться до огораживающего ринг каната. Я сказал, что большой палец его руки должен дергаться, словно смертельно раненная, но все еще опасная ядовитая змея, хотя прикосновение к канату формально знаменовало его – Броубитера – поражение. Убедив публику в том, что их любимец победил, Броу красиво завершал свою уловку. «На ринге ты рассказываешь историю, – объяснял я ему, – а твое тело – это и есть твой язык. Люди платят не за то, чтобы увидеть подлинную жизнь, – они хотят показной справедливости. Мы же до последнего оттягиваем финал, и справедливость наконец торжествует. Максимальный эффект! Понимаешь меня?» – «Конечно, я все понял!» – отвечал Аво.

Мне приходилось слышать это самое «конечно» от разных людей, но только лишь когда собеседник иронизировал или хотел показать свое полное безразличие. Однако Броу употреблял это слово исключительно в прямом значении, то есть он считал, что это правда: конечно, само собой. Как-то раз мы оказались с ним в Манчестере, штат Нью-Гэмпшир. Заглянули в закусочную, и Аво битый час простоял, рассматривая каменную арку. Он пришел к выводу, что мастер, который сложил ее, был армянином, как и он сам.

– Конечно, – произнес он низким и протяжным голосом, проводя пальцами по камням, до которых только он и мог дотянуться.

– Вообще, мне это напоминает формочку для печенья, – заметил я. – Ты способен заметить разницу?

– Конечно! – повторил он несколько возмущенно.

Тут я понял, что он употребляет это свое «конечно» в значении «я уверен». Я хотел было объяснить ему, что это не совсем правильно, но не смог подобрать нужных слов.

Валентина взяла себе еще одну печеньку.

– Тетка позволяет мне есть печенье, только когда я принимаю гостей. А ваша кошка, я смотрю, ей понравилась.

Действительно, тетка Валентина подхватила Фудзи на руки и бродила с ней по магазину, как носят детишек в салоне самолета.

– Этот молодой человек, двоюродный брат Аво, – сказал я. – Вы не помните его имени?

Валентина сразу откусила полпеченья и стала жевать. Она несколько раз кивнула мне, как бы давая понять, что скажет, как только доест. А я пока сунул себе в карман пару печений.

– Его звали так же, как и моего мужа, – Рубен. Только мой муж всю жизнь звался Роб. А вот фамилия… Петросян.

В этот момент в комнату влетела Фудзи, едва не сметя со стола кофейные чашки. Тетка что-то сказала, и я вдруг понял, что именно она говорит:

– Рубен Петросян? Рубен Петросян?

Глава девятая

Международный турнир по игре в нарды

Шантийи, Франция

23–25 августа 1974 года



ДНЕВНИК МИНЫ БАГОСЯН. КОМАНДА – АРМЯНСКАЯ ССР



ДЕНЬ ПЕРВЫЙ



Мама мне часто говорила, что на Западе много чего бесплатного, но все равно я никак не ожидала, что в самолете мне предложат бесплатную еду или что подарят записную книжку-ежедневник с логотипом турнира.

Честно говоря, мне не очень хочется писать о турнире. Когда умер Тигран, нарды мне разонравились. Я бы вообще не стала ничего писать, если бы можно было с кем-нибудь поговорить. Но французского я не знаю, по-русски едва говорю, а единственный армянин рядом со мной – самый паршивый человек во всем мире. Знаете, о чем мы разговаривали? Ни о чем. Ни единого слова, ни одного вопроса. Нуль. Так что я взялась вести дневник.

Ни Рубен, ни я ни разу не летали на самолете. Мне всегда было интересно, как выглядят верхушки облаков. Я думала, они отличаются от из низа – но ничего подобного, такая же скукотища. Единственное, что было интересно во время полета, – так это наблюдать за тем, как изгибается горизонт. Я и так знала, что Земля круглая, но тут все же задумалась о том, что если мир в вправду круглый, то я смогу вернуться к началу и снова увидеть Тиграна. А Рубен весь полет промолчал.



В расписании турнира значился Париж. Там даже было изображение Эйфелевой башни. Но нас отвезли в Шантийи – это час езды от «города любви». Я несколько разочарована. Вот будь со мной Тигран, я бы упросила его съездить в Париж. Я всегда говорила, что люблю учителя, как родного дядюшку, но это не совсем так. Я действительно любила его, но это было скорее не физическое влечение, а своего рода соперничество с ним. Совсем юной я мечтала о том моменте, когда его жена отведет меня в сторонку и скажет: «Слушай, я уже довольно старая, у меня уже не та прыть – а ему нужна женщина помоложе. И хоть мне этот расклад не по нраву, но ты единственная, кому бы я доверила своего мужа». Мечтать-то мечтала, но мне это казалось чем-то чудовищным, а теперь я бы вполне приняла такое предложение. Но – нет…

Кто скажет, как я буду вспоминать учителя в будущем? И что будет связано с воспоминаниями – Москва, Париж, Шантийи?

Всего три дня – небольшой срок, чтобы хорошо узнать то место, куда мы приехали. Особенно если учесть, с кем я путешествую. В самом деле, можете представить себе поездку во Францию с Рубеном Петросяном? Унылый мальчишка оказался в таком жизнерадостном месте! После ужасного несчастья с Тиграном нам, в общем-то, везло, но Рубен все равно остался нудным до колик. Ему восемнадцать, выглядит он на десять, а ведет себя, как столетний старик. Заграничный паспорт, чтобы он смог отправиться со мной во Францию вместо Тиграна, ему оформили буквально в последнюю минуту. Это было настоящее чудо, но он даже не улыбнулся! Он всегда думает о чем-то другом – но дело не в этом. Каждому приходится думать о нескольких вещах одновременно. Однако Рубен считает, что его размышления самые важные и глубокие, другие люди перед ним ничто. Поэтому, как мне кажется, он никогда и не задает вопросов. И не считает, что я могу чем-то его удивить или порадовать.



Нас поселили в очень красивый отель. Рубен ушел к себе в номер, который прямо напротив моего, через холл. Я стала делать записи в дневник и поняла, что скучаю. Скучаю по Тиграну и по своему дому. Всю жизнь я думала, что на Западе хорошо, все время мечтала уехать из Армении, а теперь меня тянет в Кировакан. Ну и что с того, что все новинки – и музыкальные, и кино – так долго доходят до наших магазинов и кинотеатров? Ну и пусть, что моему отцу приходится тайно вести свои дела. Раза три в месяц он ездит в Ереван сыграть в покер и пообщаться с нужными людьми. Этим нужным людям он вынужден платить деньги, чтобы скрыть свои доходы от государства. Когда к нам приходят гости, мы с сестрой должны быстро спрятать манекены, убрать все, что имеет отношение к тайной работе отца. Теперь это кажется мелочью. Париж, точнее этот отель в Шантийи, полон стремительных разговорчивых людей, от которых пахнет шоколадом, здесь все доступно – и все же я скучаю по дому. По запаху дождя. А здесь все как-то нереально, не по-настоящему. Я скучаю даже по своей кошке, которая не боится воды и, как мне кажется, любит ее. Когда начинается дождь, она не заходит в дом, и нам даже пришлось огородить все окрестные колодцы, чтобы она не залезала в них.

Здесь же такого не увидишь. Может быть, я просто одинока? Ужасно длинный день в обществе Рубена, который постоянно молчит. А вот Тигран непременно превратил бы эту поездку в веселое путешествие. Он бы шутил по поводу запаха шоколада…

Нет, нарды меня больше не интересуют. Я хочу домой.



ДЕНЬ ВТОРОЙ



Проснулась, чувствуя себя совершенно разбитой после вчерашнего дня, когда я выплескивала на страницы свои жалобы. Как-то неловко перед самой собой.

Теперь все видится по-другому. Перед началом турнира был завтрак. В отеле есть большой ресторан с хрустальными люстрами. Для гостей поставили около сорока больших круглых столов. Нас с Рубеном посадили вместе с шестью игроками и тренерами из России, Грузии и Украины. Тренера из России зовут Антон – он был знаком с Тиграном еще с самого начала их спортивной карьеры. Антон рассказал, что Тигран всегда забирал кубик из того набора, на котором ему удавалось выиграть. Я сказала, что хотела бы посмотреть на эту коллекцию, и Антон уверил меня, что кубики должны храниться у вдовы Тиграна в Кировакане. Как только мысль о том, что кубики лежат в сохранности, дошла до меня, я расслабилась, склонила голову на плечо русского тренера и сказала ему спасибо, – перед глазами тут же возник Тигран. А когда мы закончили с завтраком, Антон повернулся ко мне и спросил:

– Ты понимаешь, отчего так угрюм твой Рубен? Да он просто завидует твоему таланту!

И тут передо мной снова явился Тигран, и мне захотелось выиграть у всех.



Потом, собственно, начался турнир. Моей первой соперницей была девушка из ГДР. Кроме меня и ее, здесь больше не было девчонок. Я уделала ее одной левой, но девчушка была явно не промах. После игры она пожала мне руку. Как мне показалось, организаторы специально поставили нас вместе, чтобы на турнире осталась одна-единственная женщина.

Ха! Они думали так легко разобраться со мной? Мне хватило восьми часов и двадцати семи минут, чтобы разделаться со всеми – то есть выиграть пять матчей с участниками из ГДР, Канады, Израиля, Швеции и Чехословакии. После этого я почувствовала себя готовой к завтрашней схватке, которая, судя по всему, будет продолжительной. Три встречи… Интересно знакомиться с людьми из разных стран. Каждый из них выглядит по-разному, но кости бросают все одинаково. Завтра, кстати, будет матч против принимающей стороны, и я надеюсь, что задам им перцу!



Пока я шла от победы к победе, чувствовалось что-то странное. Рубен наблюдал за мной из-за стола армянской делегации, которая состояла из нас двоих. Я несколько раз бросила на него взгляд, чтобы посмотреть на его реакцию, но его взгляд оставался безжизненным и холодным. И не важно, получался ли у меня удачный бросок, или болельщики начинали негодующе шуметь после очередной моей победы (американцы, кстати, поддерживали меня как теперь уже единственную участвующую в турнире девушку), – Рубен выглядел отстраненным. А потом произошло нечто странное: к Рубену подошли трое в дорогих костюмах, очень похожие на армян (я-то думала, что здесь, на Западе, кроме нас с Рубеном, армян нет). Двое были пожилыми, один – молодой. Симпатичный и идейный, как мне показалось. Увидев их, Рубен поднялся со своего стула. Они начали о чем-то говорить, но мне нужно было сосредоточиться на игре. А когда мне снова удалось посмотреть в ту сторону, то я увидела, что Рубен куда-то исчез.

После того как игровой день закончился, я отправилась в свой номер. В лифте я столкнулась с Рубеном, и – до сих пор не верю в это! – он задал мне вопрос. Даже не один, а целых два. Он спросил, как я себя чувствую перед завтрашним турниром. Не нервничаю ли я. Я ответила, что да, есть немного, и Рубен на это отозвался:

– А, пустяки! Ты на голову выше всех.

А затем – это произошло около часа назад, и я до сих пор чувствую себя ошеломленной – он проводил меня от лифта до моего номера, пожелал мне спокойной ночи и – вот тут уж вообще конец света! – поцеловал меня. Всего один раз, и то в щечку, именно так, как сделал бы мой дядя. Это слегка напоминало предложение руки и сердца, и конечно же мне это не понравилось. С Рубеном я всегда чувствовала себя не в своей тарелке. Но было что-то большее в этом его поцелуе, словно целовал меня не Рубен, а кто-то другой. Поначалу мне казалось, что через Рубена поцелуй мне мог передать тот человек, который должен был сопровождать меня в поездке, – Тигран. А потом меня осенила мысль – а что, если это родной дом поманил меня назад? Мой любимый Кировакан.

Я сейчас пишу это и невольно улыбаюсь.



ДЕНЬ ТРЕТИЙ



Турнир закончился вот уже два месяца назад. Я в Кировакане, дома. Конец октября. Сейчас очень поздно – кажется, все спят, кроме меня.

Дневник, впрочем, как и все остальные вещи, был изъят у меня сразу по возвращении в Армению, в августе. Моих родителей вызвали на допрос в соответствующие органы. Вызывали и меня – интересовались теми тремя мужчинами, которых я описала в дневнике. Я ответила, что ничего про них не знаю, как ничего не знаю и про Рубена – кроме того, что утром в день отлета его не было в гостиничном номере. Он не появился ни на вокзале, ни в аэропорту. Просто исчез, и все.

А я вот теперь не могу спать. Наверное, весь город уже храпит, а я сижу.

Дневник мне вернули через неделю, и я сунула его подальше в бельевой шкаф. Международный турнир по нардам не принес мне ничего, кроме неприятностей. Мне казалось, если я забуду об этом дневнике, то быстрее оправлюсь.

Но неделю назад до нас дошли новости из Парижа, отчего я окончательно потеряла сон. И вот буквально минуту назад меня осенило: а что, если все так вышло, потому что я не описала третий день? Опишу – и снова смогу спать! Все дело в том, что никому – ни родителям, ни органам – я не могу рассказать правду о том, что случилось с Рубеном. И пока пустые странички не заполнятся правдивым рассказом, мне не будет покоя. Так что я выудила дневник из груды белья – и вперед!



В последний день турнира (за сутки до отлета домой) мне пришлось общаться с французской прессой за завтраком. Рубен сидел рядом со мной – после вчерашнего чудесного преображения его было не узнать. Он охотно переводил мне вопросы, которые задавали на английском и русском языках. На некоторые он отвечал самостоятельно. Журналисты были настроены по отношению ко мне едва ли не враждебно, к тому же Рубен, который, казалось, умел говорить на любом языке, ни слова не знал по-французски. Потом он что-то произнес по-английски, и все, кроме французов, засмеялись. А потом вообще произошло то, чего я никогда не видела: Рубен тоже рассмеялся!



Мне понадобилось два часа, чтобы обыграть французского игрока. Тут все стали аплодировать, даже участники турнира – вероятно, потому, что моя победа казалась состоявшейся, а им еще нужно было побороться между собой. Мне оставалось выиграть всего две партии, чтобы получить золото.

Следующую партию я должна была играть с представителем Ирландии. В перерыве мне удалось отделаться от болельщиков и журналистов, и я побежала искать Рубена, который опять выскользнул из зала.

Я увидела его на улице под большим навесом при входе в отель. Рядом стояли те же прилично одетые люди – двое постарше и один молодой. Они приветливо махнули мне, приглашая в компанию. Предложили сигарету. Я согласилась, закурила и поблагодарила за теплый отзыв о моей игре. И тут вдруг молодой человек спросил меня:

– А вы знаете, с кем сейчас будете играть?

– Да, конечно, с ирландцем.

– А вы что, не слышали, что команду Ирландии обвинили в жульничестве? Большой скандал. Ирландия дисквалифицирована. Следовательно, их место занимает другой противник.

– О, – выдохнула я. – И кто же?

Мужчины засмеялись – кроме Рубена.

– Турция, – сказал он, взглянув мне в глаза.



Да, разумеется, я изучала историю нашей страны. Но мама всегда говорила мне, что прошлое – это всего лишь прошлое, а те армяне, которые обвиняют турок в геноциде, просто таким образом пытаются компенсировать свое чувство вины перед соотечественниками, потому что живут за рубежом.

Услышав слово «Турция», я поняла, что матч предстоит куда более сложный, чем с ирландцем. Но мужчины и Рубен, казалось, хотели сказать нечто большее, чем просто сообщить мне о смене соперника.

Только сейчас я это поняла…



Другой полуфинал был между Марокко и США. Американец одержал победу. Теперь все смотрели на нас с турком. Я почти прижала соперника, но все же проиграла. Мы просидели за доской около четырех часов, дыша друг другу в лицо. Я встала и протянула парню руку, однако он не захотел принять мое приветствие, и ответил рукопожатием только после того, как его заставил это сделать наставник. У турецкого тренера было доброе лицо, черные усы и зачесанные назад волосы. Он поздравил меня, сказав, что я прекрасно играла и что могу гордиться своими достижениями. Потом они ушли готовиться к финалу, и все, кто был в зале, повалили за ними.

У меня было такое ощущение, что я осталась одна на всем белом свете, и по щекам потекли слезы. Но плакала я не потому, что проиграла и потеряла веру в себя. Я оплакивала Тиграна. Его очень не хватало…

Однако оказалось, что в зале еще есть люди. С другого конца раздался голос:

– Эй, девушка!

Это был самый молодой и самый шикарно одетый из той троицы. Лет ему было, на мой взгляд, двадцать пять, не больше.

– Тебе нельзя плакать! Они и так уже заставили рыдать многих наших женщин.

– Я не из-за проигрыша плачу, – ответила я.

– А вам известно, кто я такой? – спросил молодой человек.

Его тон заставил почувствовать себя невежественной дурой. Молодой человек провел рукой по волосам, словно пытался как можно больше открыть свое лицо. Шевелюра у него была густой, волосы черные. Кожу между бровями прорезала глубокая морщина, словно большую часть времени он проводил в глубоких раздумьях. Борода – у него была борода – аккуратно подстрижена, а воротник модной сорочки лежал на лацканах коричневого пиджака.

«Еще минут пять с ним наедине, – мелькнуло у меня в голове, – и я сделаюсь вся его, без остатка!»

– Нет, не знаю, – честно ответила я.

– Ну, скоро узнаешь, – подмигнул он мне. – Не могу не сказать, что меня очень сильно впечатлил твой парень – ну, такой маленький. Рубен, да? Мал, а как хорошо знает историю, и языками владеет.

– Это вовсе не мой парень!

– Меня зовут Акоп. Вообще, я живу в Бейруте. А вы там бывали?

– Нет, только в Грузии. На Черном море, – добавила я, как будто это имело какое-нибудь значение.

– Армянки такие простушки, – отозвался Акоп. – Вы хотели бы путешествовать по всему миру?

– Да, – молвила я, потому что именно такого ответа он и ожидал от меня.

На самом-то деле мне дико хотелось вернуться домой и уже остаться там навсегда.

– А куда бы вам хотелось отправиться? Я могу предложить любую страну. И даже оформить гражданство. Любое. Хотите стать американкой?

– Нет, спасибо, – ответила я.

– Такой ответ по-французски называется «клише». А ведь почти все ваши сверстницы в Армении прямо-таки мечтают перебраться в Америку! А вот вы – нет. Кстати, скажите, а почему вы проиграли этому турку? Он жульничал?

– Нет.

– Вы уверены? Если дело было нечисто, то я могу восстановить справедливость.

– Он честно победил.

– Вы любите справедливость? Правду?

– Я даже себе стараюсь не лгать.

– Деревня, – разочарованно протянул Акоп. – Вот твой кавалер – парень что надо. Кругозор у тебя узковат.

Он явно хотел меня унизить, и это вызывало некий страх. Однако меня все равно тянуло к нему. И даже не из-за его пристального взгляда – он щурил глаза, когда говорил, и это еще больше притягивало меня. Я была готова отправиться с этим человеком хоть на край света, но тут в зал вошел Рубен, и чары мгновенно рассеялись.

– Собирай-ка вещи, – произнес он. – Нам завтра рано вставать.

– А что, ты не будешь смотреть финал?

– Нет, мне хочется погулять по городу.

Рубен взглянул на Акопа, и тот едва заметно покачал головой. У меня возникло ощущение, будто я только что провалила некое важное испытание.

– У нас есть кое-какие дела, – добавил Рубен. – Возможно, я вернусь очень поздно, и даже спать не стану ложиться. А ты посмотри финал и иди отдыхать. Завтра вставать рано.

Они ушли, а я отправилась посмотреть финальную встречу, на которой победил американец. Я направилась к себе в номер и залезла под одеяло.

Утром я спустилась в холл, ожидая, что вот-вот подойдет Рубен. Может, проспал? Я поднялась в его номер, но увидела распахнутую дверь и горничную, которая прибиралась. Рубен свой номер уже сдал.

Я отправилась на вокзал – Рубена там не оказалось. После дошла до церкви, которую мы договорились осмотреть, – пусто. Поезд домчал меня до аэропорта, и я все ждала и ждала, пока не объявили посадку. Но Рубен так и не пришел.