Помолчи, Франсис, сказала Марейд.
Марти кривится, будто попробовал какую-то гадость, и, отвернувшись к воде, тихо вздыхает.
— Пойдём. А я просто так посижу.
Ты знаешь, что я не стану молчать.
– В курсе.
В небольшом, отделанном камнем зале пиццерии они заняли крохотный столик у окна. Саша заказал салат, пиццу «Корлеоне» и кружку «Эфеса». Оксана долго изучала меню, не обращая внимания на ожидающую официантку, наконец выбрала овощной салат, отварной язык с майонезом и спросила, подают ли в бокалах французское вино.
Знаю, Айна.
– Марти, блин, какое, на хер, «в курсе»?!
— Нет, дорогие вина отпускаются только бутылками, — сказала молоденькая девушка в не очень белом фартучке, постукивая карандашом по блокноту.
Ты всегда своего добиваешься, Михал.
Он прикрывает ухо ладонью, демонстрируя, что не выносит, когда женщина при нем выражается.
Значит, как-нибудь дотерпим.
– Фрэнк уверяет, что уже пару недель с ней не встречался. Я опросил всех своих. С Фрэнком ее не видели, возле «Полей» она не появлялась.
— Ну почему же, — с достоинством возразила Оксана. — Совсем рядом с вами, в «Маленьком Париже», любое вино подают на розлив.
Только если ты мне дашь еще денег. Поровну за обоих.
– Тогда где же она?
— Не знаю, — официантка пожала плечами. — У нас такой порядок, у них другой.
Да англичанин у тебя почти не бывает. Почти ничего не ест.
– Сейчас не в этом дело.
Она была ровесницей Оксаны, и, наверное, ей не нравилось обслуживать чрезмерно требовательную девчонку, пришедшую с видным молодым человеком.
Тогда я и француза вытурю.
– Ну уж нет, Марти. Как раз, на хрен, в этом.
— Ладно, тогда принесите мне тоже пиво, — Оксана положила меню на краешек стола.
Михал рассмеялся.
Он качает головой:
— Откуда ты всё это знаешь? — спросил Саша, когда официантка отошла.
Ну давай, Айна.
– Твоя дочь пропала. Я всем сердцем сочувствую. Однако что бы там с ней ни случилось, это не должно мешать мне вести свои дела в нашем районе.
— Что знаю? — не поняла Оксана.
Они повернулись спиной к утесам и зашагали обратно; пока добрались до деревни, небо успело совсем потемнеть. Марейд заперла курятник, дважды стукнула кулаком по железной двери.
– Никто не мешает тебе вести дела.
Спите спокойно, курочки.
— Французские вина, порядки в разных ресторанах… И вообще, ты так уверенно держишься… Такое впечатление, что, пока меня не было, ты только и ходила по злачным местам…
– Ты мешаешь. – Марти не повышает голос, но в нем звучат суровые нотки. – Ты.
Она рассмеялась.
– Да чем же, блин?!
Вечером в воскресенье, пятнадцатого июля, Патрик О’Ханлон выпивает в баре при боулинге в Западном Белфасте. Он нынче справляет шестьдесят девятый день рождения. Выясняется, что двое каких-то мужчин повредили его машину. Патрик выбегает на улицу. Двое на «форде-кортине» вмазались в его припаркованный автомобиль. Он подходит к этим двоим — оба республиканцы. Они стреляют в него, женатого, отца троих детей, католика, механика на пенсии и владельца автомастерской — он дважды заявлял в полицию, что у него угнали машину. Патрик О’Ханлон умирает сразу после госпитализации.
– Все внимание сейчас обращено на нас. Представляешь, что поднимется, когда грянет кошмар с басингом? Слетятся репортеры с камерами, будто у нас новая высадка на Луну. А тут еще гибель цветного парня, к которой, возможно, причастна твоя дочь. Больше камер. А знаешь, куда не должны быть направлены их объективы? На меня и мои дела. Однако, дорогуша, если ты продолжишь в том же духе… боюсь, от любопытных очей нам не укрыться.
— Ну, не только… Ещё я училась, готовила курсовую работу, помогала маме по хозяйству. Но пару раз выходила в свет, как раз в «Белый медведь» и «Маленький Париж». Один раз с Леночкой Карташовой, другой с одногруппниками. На Восьмое марта мальчишки разорились на ресторан…
– Я просто хочу найти свою дочь.
Странно. Курсант выпускного курса военного училища получает денежное содержание в несколько раз больше, чем стипендия студента гражданского вуза. Но не может даже зайти в вестибюль «Белого медведя».
– Так ищи, кто тебе не дает? Только не среди моих людей.
Джеймс принес в будку яйца, свежее молоко, ветчину, две зажаренные рыбины, плюшки и фруктовый пирог. Постучал в дверь. Ллойд работал за мольбертом.
— Чего ты нахохлился? Ты что, не рад меня видеть?
– А что, если кто-то из твоих людей знает что-нибудь и молчит?
Вам бабушка прислала.
— Да нет, почему не рад… Наоборот, очень рад. Просто меня не было здесь четыре месяца, а ты за это время как-то изменилась…
– Исключено.
Спасибо.
Оксана сморщила смешную гримаску, вытаращила глаза:
Ллойд вскрыл пакет.
Они уже рядом с парком, и Мэри Пэт замечает, что там на удивление безлюдно. В летние дни Шугар-Боул никогда не пустует. Однако сейчас только один мужчина сидит на центральной скамейке.
Похоже, бабушка твоя очень хочет, чтобы я отсюда никуда не дергался.
— Ау, Сашенька, это я, и я точно такая же, как была! Хочешь — потрогай!
«Все, это конец? – думает она. – Неужели мое прегрешение настолько серьезное?»
Джеймс рассмеялся.
Мэри Пэт прекрасно знает, что Марти Батлер не раз (и даже не пять раз) следовал принципу «нет человека – нет проблемы».
— Ладно, верю, — он улыбнулся. — Но научилась понты колотить, — это точно!
Очень на то похоже.
Они доходят до конца насыпи, и мужчина встает со скамейки им навстречу. Мэри Пэт никогда прежде его не видела. На нем синий прогулочный костюм и белая водолазка. Каштановые волосы зализаны назад. В правой руке у него медицинский саквояж. Высоченный мужчина глядит на Мэри Пэт сверху вниз.
Передай ей мою благодарность.
Вы тут сколько будете?
– Познакомься, Мэри Пэт, – говорит Марти, – это мой приятель из Провиденса. Можешь звать его Льюис. Видишь сумку у него в руке?
В этот раз дольше.
— Фи, товарищ курсант, — Оксана вздёрнула подбородок. — Что за слова вы употребляете в разговоре с приличной девушкой?
Она кивает. Льюис смотрит на нее хищно, будто ворона на червяка.
Как дела-то?
– Это для тебя, – продолжает Марти. – Хотя у Льюиса были иные планы. Своим шумом ты вредишь не только моим делам, но и делам Льюиса. И делам людей, с которыми он работает в Провиденсе.
— Виноват, исправлюсь!
Идут.
– Я просто…
Вскоре принесли заказ. Саша жадно ел горячую пиццу, чтобы не обжечься, запивал холодным пивом. Его спутница так же энергично расправлялась с салатом и языком.
У меня тоже.
– Хватит! Никаких больше «я просто хочу найти свою дочь». Ты прекрасно знаешь, что дело не только в этом. У Льюиса в таких случаях разговор короткий. Но я убедил его сначала попробовать разрешить ситуацию по-моему.
— Давай выпьем за нас! — с воодушевлением он поднял высокий, расширяющийся кверху стакан. — За наше будущее!
Ллойд кивнул.
Льюис вручает ей саквояж.
Оксана не возражала. Стекло глухо звякнуло о стекло.
Тогда ступай работать, Джеймс.
– Открой, – говорит Марти.
— Когда мы поженимся? — в очередной раз, отхлебнув пива, спросил Саша.
А можно мне сегодня здесь побыть?
Нет.
К своему немалому стыду, Мэри Пэт замечает, что у нее трясутся руки. Она отщелкивает застежку по центру сумки и раскрывает ее. Саквояж наполовину заполнен деньгами: потертые сотенные банкноты, расфасованные в пачки и перетянутые резинками.
Девушка со скучающим видом перевела взгляд на сицилийский пейзаж, нарисованный над барной стойкой.
Я вам деревенские новости расскажу.
– Брайан утверждает, что Джулз уехала во Флориду, – говорит Марти.
— А зачем тебе на мне жениться? — спросила она. — Разве тебе так плохо? Ведь ты получаешь всё, что положено мужу. А забот у тебя гораздо меньше. Тебе не приходится одевать меня, обувать, кормить, обеспечивать…
Никаких разговоров, Джеймс. Никаких сплетен.
Саша со стуком поставил стакан на пустую тарелку.
Гость из Провиденса смотрит на нее не мигая.
Могу и помолчать. Ничего вам не скажу.
– Он в этом почти уверен.
— Ты как-то странно рассуждаешь… Зачем люди женятся? Чтобы жить вместе, заботиться друг о друге, родить и вырастить детей…
Не пойдет, Джеймс.
– Мне она ничего такого не говорила… – еле слышно произносит Мэри Пэт.
— Ну, разве что детей, — засмеялась Оксана и многозначительно облизнула губы.
Хотите, тупиков покажу?
– Ну тут уж извини, что имеем, то имеем. Твои друзья – которым, как тебе известно, никто врать не станет, – ради тебя провели поиски. И Джулз не нашли. Так что тебе придется поверить, что ни в городе, ни в окрестностях ее, скорее всего, уже нет. Впрочем, слепой веры я от тебя не жду. Съезди и убедись во всем самостоятельно.
Саша накрыл своей рукой узкую девичью ладонь.
Нет. Я работаю. Никаких разговоров. Никаких сплетен. Никаких тупиков.
– И как ты предлагаешь это сделать?
— Знаешь что… Давай не будем пить кофе. Поедем сразу ко мне.
Вы же сказали, что хотите видеть тупика. Ллойд швырнул кисть.
– Возьми деньги, купи билет до Флориды, сними там гостиницу и ищи дочь, пока не найдешь. Этой суммы тебе хватит на несколько лет.
На этот раз Оксана возражать не стала.
Да чтоб тебя, Джеймс. Ладно. Пошли смотреть тупика.
***
Льюис закуривает, внимательно рассматривая ее сквозь огонек зажигалки. Марти становится перед Мэри Пэт и пристально заглядывает ей в глаза.
Они отправились на утесы по тропке, по которой обычно ходил Ллойд.
— Это трудно передать словами… Она просто гипнотизирует, создаётся впечатление, что она читает твои мысли и все знает про тебя, — размягчённый Александр Кудасов рассказывал то, чего не доверил никому из товарищей. — Рассказывают, что она даже разговаривает с некоторыми. Мысленно, конечно.
Ничего там нет, Джеймс. Я эти места уже хорошо знаю.
– Мы с приятелем сейчас пойдем назад, а ты постой тут, взвесь все и прими окончательное решение. Захочешь оставить сумку – с Богом. Надеюсь, ты правильно употребишь ее содержимое. Если захочешь вернуть, то знаешь, где меня найти. Но в любом случае, чтобы больше этот вопрос мы никогда не поднимали. Договорились?
— Ой, Саша, ты такой фантазёр! Ну как может железная ракета читать мысли и разговаривать? — засмеялась Оксана. — Это просто сказки. Или галлюцинация. Но разве могут быть галлюцинации у офицера-ракетчика?
А вы погодите.
— Я ещё не офицер. Приказ подпишут после защиты диплома, перед распределением.
Не в силах выдавить из себя хоть слово, она просто кивает.
Они двинулись дальше, Джеймс внимательно вглядывался в землю. Потом сел на корточки.
– Вот и славно, дорогуша.
— И куда молодого лейтенанта распределят? — игриво спросила Оксана и пробежала быстрыми острыми коготками по груди юноши, поводила кругами, будто хотела намотать на кончики пальцев редкие волосы. Родители Саши могли вернуться в любую минуту, поэтому они не раздевались, избрав походный вариант. Розовая блузка была расстёгнута, бюстгальтер сдвинулся вверх, обнажая маленькие нежные груди с розовыми сосками. Юбка тоже была бесстыдно задрана, открывая всё, что можно было открыть.
Там целая колония у вас под ногами, мистер Ллойд. Копошатся под землей, а вы и не видите. Джеймс засунул руку в нору и вытащил тупика — протестующая птичка крутила головой с оранжево-кадмиевым клювом и дергала лапами.
Марти хлопает ее разок по плечу, а затем удаляется с Льюисом по насыпи в сторону города.
— От этого ведь зависит ответ на твой вопрос, помнишь, в кафе? Зависит наше будущее, за которое мы недавно выпили. Я люблю цивилизацию, развлечения, общение. Я бы поехала с тобой в Москву. Или осталась в Тиходонске. Но скажу тебе сразу: ни в какую тайгу и другую глухомань я не поеду. Не обижайся. Так куда тебя распределят?
Какой крошечный, сказал Ллойд. Меньше, чем я думал. И коготки острые.
Как только они отходят достаточно далеко, Мэри Пэт перестает сдерживаться. Будто комок желчи, у нее из горла вырывается всхлип. Она смотрит на деньги, и купюры покрываются влажными разводами от льющихся у нее из глаз слез.
Ими копать удобно.
— Не знаю. Спорил по глупости с философом: что первично, что вторично… А надо было тарабанить по учебнику, и всё было бы в порядке. Когда обозначаешь свою позицию, преподов это почему-то раздражает. Кивнул, согласился, прогнулся — тогда, может, и на красный диплом бы вышел. Больше баллов — на хорошее место больше шансов…
Она понимает, что Джулз больше нет.
Ллойд заглянул в нору.
— Да брось, глупенький! Думаешь, в баллах дело? Дело совсем в другом: в умении «решать вопросы». Сейчас так и говорят: «Цена вопроса». Можно добиться всего, чего угодно, надо только заплатить нужную цену. Не обязательно деньгами, можно услугами, вниманием, чем угодно. Если ты расплатился, а другой нет, то у тебя все шансы, а ему «не хватит баллов».
Ее дочь мертва.
А там птенчика нет?
— Ничего себе, — поморщился Александр. — Где ты научилась такой мудрости?
Может, есть, а может, и нет.
Девушка снова засмеялась и лёгким движением поправила причёску.
Глава 11
Джеймс засунул руку поглубже, вытащил комок мягких серых перьев. Взял самку в одну руку, птенца в другую, засмеялся, потому что самка пыталась разодрать его клювом и когтями, дергалась и вырывалась, пытаясь дотянуться до детеныша. Птенец не шевелился, неотрывно глядя на мать.
— Я же изучаю психологию, а там есть раздел о правилах ведения бизнеса.
Нужно их посадить обратно, Джеймс.
Бобби Койн в сопровождении Винсента Притчарда едет через весь Южный Бостон допросить последнего – на данный момент – очевидца из списка тех, кто видел Огги Уильямсона в ночь его гибели. Это крановщик по имени Шеймус Риордан. Он согласился встретиться с детективами в контейнерном терминале Бойда, что вдоль Саммер-стрит, в свой обеденный перерыв.
А подержать не хотите?
— Я бизнесом не занимаюсь. А эта твоя психология — для «новых русских», а не для российских офицеров!
В Южке сразу чувствуется своя особенная атмосфера. Бобби вырос всего несколькими милями южнее – в Дорчестере, в полностью белом приходе с преимущественно ирландским населением. Ему всегда казалось, что в Америке расстояние в несколько миль между двумя диаспорами с общей этничностью едва ли означает коренные культурные различия. Однако в Южке его не покидает ощущение, будто он угодил в ареал обитания ранее неоткрытого племени. Не то чтобы враждебного или опасного, но труднопостижимого.
Нет. Спасибо.
— А вот и нет! — торжествующе закричала Оксана и высунула язык. — Ещё в шестидесятых годах Дейл Карнеги написал книгу: «Как заводить друзей и оказывать влияние на людей».
На Бродвее молодой парень, сойдя на остановке, помогает старушке сесть в автобус. За всю жизнь Бобби нигде, кроме как в Южке, не видел больше людей, кто помогал бы старушкам перейти через дорогу, обойти лужу или канализационный люк, донести пакет с продуктами или найти ключи в сумочке, набитой четками и мокрыми платочками.
Они на зиму в море улетят. Рыбаки их серомордыми называют.
— И как?
Мордочки у них действительно серые, сказал
Здесь все знают всех, при встрече справляются о здоровье супругов, детей, двоюродных и троюродных родственников. Зимой вместе расчищают тротуары, выталкивают машины из сугробов, делятся солью и песком, чтобы посыпать лед. Летом – собираются у подъездов или на садовых стульях вдоль тротуаров почитать ежедневные газеты, послушать, как Нед Мартин комментирует матч «Ред Сокс»
[28] на пятом канале, или просто поболтать. Они пьют пиво будто воду, курят сигареты так, словно пачка в полночь превратится в тыкву, и окликают друг друга – через дорогу, в машинах и из машин, даже просто из окон на верхних этажах, – будто промедление смерти подобно. Они обожают ходить в церковь, но не питают любви к мессам. Из проповедей они уважают только те, в которых их стращают, а к тем, которые призывают любить ближнего, относятся с недоверием.
— Очень просто. Надо заинтересовать нужного тебе человека, сказать приятные слова, сделать подарок, оказать внимание. Так вот, сейчас все в нашей стране пользуются его советами. И ты должен вести себя как все. Иначе ничего не добьёшься.
Ллойд.
У каждого есть прозвище. Джеймс не может зваться просто Джеймсом – только Джимом, Джимми, Джимбо, Джей-Джеем или, как было один раз, Капризулей. А еще здесь так много Салливанов, что просто «Салли» недостаточно. За годы службы в этом районе Бобби встречал Салли Первого, Салли Второго, Старого Салли, Молодого Салли, Салли Белого, Салли Смуглого, Дважды Салли, Салли Носатого и Мелкого Салли (который был просто верзила). Он знавал парней, откликавшихся на имена Застежка, Бильярдный Шар, Рагу и Мошонка (кстати, сын Салли Смуглого). Попадались еще Косяк, Буфера, Трубочист, Розовый Глаз (слепой), Ногатый (хромой) и Рукатый (без рук).
Они лежали на нешироком, застеленном видавшим виды ковром диване. Александр гладил голый живот девушки, то и дело опуская ладонь на бритый лобок. Как шулер, специально стачивающий наждаком кожу, чтобы ощущать незаметные точки крапа, он воображением обострял чувствительность пальцев, чтобы почувствовать начинающие отрастать волоски. Время от времени он незаметно поглядывал на часы. Нервы были на взводе. Родители ушли уже давно и могли вернуться с минуты на минуту. Надо было собираться, но он оттягивал момент, когда всё закончится. Если бы они поженились, то он мог бы всё свободное время наслаждаться этим гладким роскошным телом… И совершенно легально.
У каждого мужчины контуженый взгляд. У каждой женщины тяжелый характер. Каждое лицо белее чистейших белил, но под кожей кроется несмываемая ирландская пунцовость, просачивающаяся порой наружу через прыщи.
Путёвые птички.
Но сегодня дольше продлевать блаженство было нельзя. Он думал, как деликатней сказать, что надо приводить себя в порядок. Но Оксана его опередила. Аккуратно убрала обострённо-чувствительную руку партнёра, одёрнула юбку и села, принимая вполне приличный вид девушки, приглашённой молодым человеком в родительский дом. Вставила изящные ступни в красивые босоножки со стразами и на высокой шпильке, из-за которой она и ходила мелкими шагами, не полностью распрямляя колени.
Это самые дружелюбные люди, каких вообще можно представить. До тех пор, пока вдруг не меняются. И тогда они готовы родную бабку переехать, лишь бы размазать твой поганый череп по кирпичной стене.
Хватит их мучить, Джеймс.
— У тебя обновка? — спросил Саша.
Джеймс сунул птенца обратно в норку, выпустил самку. Она кинулась вслед за детенышем.
Бобби понятия не имеет, откуда это все берется: верность и скорый гнев, чувство братства и подозрительность, доброта и ненависть. Однако чувствует, что это связано с потребностью видеть в жизни смысл. Детство Бобби пришлось на сороковые-пятидесятые. Тогда, как он помнит, все точно знали свое место. Без вопросов.
— Да, отец подарил. Нравятся?
Как она напугалась, сказал Ллойд.
Она вытянула гладкие блестящие ноги с перламутровым лаком на ноготках.
И именно это «без вопросов» никак не давало ему покоя. Пока его носило по Вьетнаму. Пока он баловался с иглой. Пока работал патрульным в самом сердце черных районов города: в Роксбери и Маттапане, в Эглстон-сквер и на Апхэм-корнер.
Успокоится, сказал Джеймс. Я ей ничего не сделал. Вряд ли птичка с тобой согласна.
— Правда, они подчёркивают, что у меня красивые лодыжки?
Он хочет задавать вопросы. Он не может их не задавать. Как-то в клубе Сайгона вьетнамская танцовщица, которую он считал подругой, подошла к нему и попыталась перерезать ему горло зажатым в зубах лезвием. Бобби сначала показалось, будто она наклонилась его поцеловать, но в последнюю долю секунды внутренний голос заорал: «Нет! Берегись!» И даже спихивая девушку с коленей на пол, он все равно по-человечески ее понимал: будь он сам несчастной вьетнамской шлюхой, то повел бы себя так же.
Ну вы ж хотели посмотреть, мистер Ллойд. Хотел.
— Лодыжки? Гм… Да, очень красиво…
И обозревая теперь однородно-белое многолюдье Бродвея – вот белая мать везет в коляске белого ребенка, вот трое белых здоровяков в обтягивающих белых футболках выходят из аптеки, вот пожилая белая пара сидит на скамейке, вот носится рядом с ними по тротуару стайка белых девчушек, вот на почтовом ящике с потерянным видом восседает белый мальчишка, и дальше, и дальше, куда ни глянь, еще и еще белые люди, – Бобби вспоминает, как его девчонка в Хюэ говорила, что ее никогда больше не примут в родной деревне, ведь она спала с белым мужчиной. (Не с Бобби, а с кем-то задолго до него.) Сама мысль, будто кого-то можно презирать за связь с белым человеком, Бобби, помнится, глубоко поразила. На родине у него такое было попросту немыслимо. Он честно ей об этом сказал. И добавил: «Мы решаем проблемы. Именно за тем мы здесь». А Кай, та его девчонка, ответила: «Людей нужно оставить в покое. Пусть сами разбираются».
Вот и посмотрели.
Александр не мог определить: то ли босоножки украшают Оксанины ступни, то ли наоборот.
Посмотрел.
«Может, в этом и кроется ключ? – думает он, глядя на Бродвей. – Может, всем просто нужно на хрен отстать друг от друга?»
— Наверное, дорогие?
Что-то вы этому не радуетесь.
Вот Шеймус Риордан, похоже, думает именно так. Собственно, он прямо об этом и говорит, когда они усаживаются в трейлере для отдыха:
Как-то некрасиво вытаскивать их из собственного дома.
Оксана пожала плечами.
– И охота вам тут со мной канителиться?
Джеймс пожал плечами.
— Не мой вопрос, милый!
Шеймус Риордан родом из Южки, так что с ним нужно держать ухо востро. Его хлебом не корми, дай позубоскалить над копами.
Ну, вы ж хотели, мистер Ллойд.
Кудасов почесал затылок. Раньше в её лексиконе такого оборота не было.
– Что вы делали на станции той ночью? – спрашивает Бобби.
Я пойду дальше работать, Джеймс.
– Возвращался.
— Давай поужинаем вместе с родителями, — предложил он. — Есть хороший лещ, молодой картошки отварим, зелень… Я за пивом сбегаю.
Джеймс ушел, а Ллойд глубже прежнего погрузился в одиночество.
– Куда? – спрашивает Винс.
Девушка достала из сумочки щётку, расчесала густые волосы.
– Домой.
— Не сегодня. У меня в шесть консультация.
Бойцы ИРА ставят фургон для перевозки свиней, набитый взрывчаткой, рядом с автобусной остановкой в Росслеа, деревне в графстве Фермана. Протягивают провод от свиновозки до дома на колесах, который стоит напротив остановки. В доме на колесах живет мужчина с женой и тремя детьми. Их берут в заложники; бойцы ИРА ждут в их фургоне, следят за дорогой, остановкой и бомбой.
– Откуда? – уточняет Бобби.
— Какая консультация?
— Обыкновенная. По психологии. Не забывай, я ведь тоже сдаю госэкзамены.
Утром во вторник, семнадцатого июля, на остановке собираются четверо. Они ждут автобус на Эннискиллен, туда ездят за покупками. Автобус должен прийти в 10:05. Все четверо — жители Росслеа. Двое — брат с сестрой, второго брата держат в заложниках в фургоне. Другие двое — пожилая мать с тридцатидвухлетней дочерью Сильвией Кроув, протестанткой, сотрудницей книжного магазина «Миссии веры».
– Не из дома.
— Так поздно? Почему?
Слышен гул двигателя. Это не автобус, а «ленд-ровер», патрульная машина Полка обороны Ольстера. «Лендровер» подъезжает к остановке. Бойцы ИРА взрывают бомбу, в результате Сильвия Кроув погибает, остальные трое получают ранения, как и четверо пассажиров «лендровера».
– Итак, вы были не дома, – спокойно произносит Бобби. – Где-то конкретно?
— Опять вопрос не ко мне. Не я ведь составляю расписание.
– Ага. – Шеймус складывает руки на груди.
— А пропустить её нельзя?
– Где?
— Кого?
– Конкретно?
— Консультацию.
– Да.
Девушка отрицательно помотала головой.
– Ну… вы понимаете.
— Ты поссорился с преподавателями, потому что не следовал советам Карнеги. Наоборот, я приду, сяду в первом ряду, буду есть нашего профессора глазами, задам какой-нибудь вопрос, который поможет ему продемонстрировать свою мудрость. И тогда ещё одна цель будет достигнута. Причём без всяких затрат.
– Не понимаю.
Оксана встала и направилась к двери, но остановилась на полпути и рассмеялась.
– Встречался кое с кем.
— Ой, я совсем забыла! Отдай мои трусики!
– С кем-то знакомым?
— Ах да, — Кудасов вынул из кармана крохотный матерчатый треугольничек с двумя витыми золотистыми шнурками.
– Определенно.
Она снова пришла в будку.
Зрелище одевающейся Оксаны стало последним замечательным аккордом сегодняшнего дня. Как только дверь захлопнулась и он остался один в полутёмной квартире, сразу навалилась тоска.
– Алё! – не выдерживает напарник. – Может, хорош пургу нести?
Спасибо, сказал он.
Включив везде свет, Саша тремя шагами пересёк тесное пространство старенькой квартирки хрущёвского типа и зашёл в свою комнатушку. Вдавил кнопку воспроизведения магнитофона, притулившегося на подоконнике, и атмосферу грусти приятно разбавил мелодичный голос Джо Дассена. Он плюхнулся на диван, блаженно вытянул ноги, а обе руки заложил под голову. В такой расслабленной позе он часто думал о жизни и своём месте в ней.
Он вышел, она разделась, завернулась в простыню так же, как в прошлый раз. Позвала его.
Винсент как будто вот-вот лопнет. Подобно другим парням, которые слишком стараются держаться так, словно все вокруг должны испытывать к ним уважение, он легко срывается, когда чувствует (и совершенно справедливо) обратное. Это приводит к регулярным скандалам, и за прошедшие полтора года против Винсента были поданы две жалобы за превышение полномочий. То, что он в свои относительно молодые годы дослужился до убойного – полицейской элиты, – означает лишь наличие мохнатой лапы, которая тащит его наверх, несмотря на все неудачи. За парнем по-любому стоит кто-то, обладающий большим авторитетом в департаменте. Либо он чей-то племянник, либо двоюродный брат, либо «голубок».
Без Оксаны он чувствовал себя опустошённым. То, что произошло несколько минут назад, размягчало его душу и поддерживало уверенность в себе, но этого было недостаточно. Он хотел видеть её каждую минуту, наблюдать украдкой, как она приводит себя в порядок перед зеркалом, как листает конспекты, как готовит что-то на кухне… Интересно, а она умеет готовить? Впрочем, какая разница, не в пище дело!
Та me reidh, мистер Ллойд. Я готова.
Да и роль «злого полицейского» выходит у него из рук вон плохо. Винс скорее похож на «вредного копа», «ноющего копа» или «сына-подростка, которого папа-коп зачем-то взял с собой на работу».
Однако, вопреки этой мысли, он ощутил голод. Пицца уже переварилась — молодой организм требует много энергии, особенно при физических упражнениях.
Он подправил ее позу, подправил простыню, начал рисовать. Она закрыла глаза.
Именно поэтому лицо Шеймуса Риордана расплывается в улыбке.
Он прошёл на кухню, помыл картошку и прямо в кожуре поставил варить. Достал из холодильника завёрнутого в газету леща, порезал крупными кусками, распорол каждый снизу, чтоб легче чистить.
За этим занятием его и застали родители, которые деликатно задержались на добрые полтора часа.
– Нести что, прости?
Нужно ему сказать, сказать Джеймсу, чтобы сказал ему, что я хочу быть в простой раме, белой или бежевой, а не золотой, никакого дорого-богато, без изысков. Островная женщина в простой раме. И на белой стене, мистер Ллойд. Только на белой стене. Простая рама и простая стена для вдовы, для молодой вдовы, живущей здесь, на краю света. Молодая вдова из островных. Так меня называют на материке. Называют, когда я хожу по их улицам, заглядываю в магазины, там их глаза, пальцы, рты, смотрят на меня, показывают на меня, говорят про меня, вон глядите, вон там, в магазин зашла, вышла из магазина, это она, молодая вдова из островных, вы ж ее знаете, знаете ее историю, молодая вдова из островных, у которой муж, отец и брат погибли в один день, все утонули, все разом, это она, помогай ей, боже, храни ее, боже, возлюби ее, боже, впрочем, господь-то к ней добр, даровал ей сына, сын очень похож на отца, так что муж ее как бы живет дальше, благодарение богу, благодарение господу нашему, отец живет в образе сына, в его образе, с ним, в нем, благодарение богу, глаза-то отцовские, и волосы, и подбородок, отец, сын и святой дух, святой дух мужчины, мужа, любовника, друга, так-то от него ни следа, ни в скалах, ни в травах, ни в волнах, ни в тучах, ни в ливнях, ни в молитвах, ни в четках, ни в крестах, нигде, ничуточки. Я искала дни и ночи, ночи и дни, охотилась, как вон Джеймс охотится на кроликов, но ничего не нашла, остались только фотографии, черно-белые, щурится на наше островное солнце, улыбка по всему телу, а больше ничего, море все забрало, раздробило его на фрагменты и отправило их в плавание вокруг света, чтобы в пути они еще сильнее расчленились и распылились, превратились в еще более мелкие частицы, и дарована ему будет атомарная вечность, ах, господи, но более ничего, мне-то не за что держаться ночью, не на что смотреть утром, хотя она ведь продолжает жить, эта спящая женщина, проживет триста лет или больше, останется молодой, красивой, ее не изуродует море, соль, такая живая, что я вот, клянусь, чувствую запах ее дыхания, горьковатый лишь от сна, а кожа безупречная, не тронутая возрастом, ей дарована живописная вечность, ах, господи, а вот Лиаму нет, ибо никакого запаха не исходит от тех фотографий, никакого дыхания, есть лишь моя память о нем, о мускусе его кожи, подмышек, промежности, о мужской сладостности, какой больше я не видела нигде, ни у Франсиса с его грязным противным рыбным запахом, ни у Джей-Пи с его чистоплюйством, ни у этого англичанина, от которого пахнет плесенью, краской, застарелым потом, может, еще и лавандой, но ни от него, да и более нигде на острове не пахнет ладаном, миррой или сандалом — эти погребальные запахи никогда не окутывали тела моего мужа, его гроба, ибо нечего было хоронить, оплакивать, обряжать в свадебный костюм, обмывать, целовать, обнимать. Нечего. Не сняла я последний вкус морской соли и табака с его губ, с его языка. Впрочем, она продолжает жить, эта спящая женщина, как будто художник только что ее поцеловал и вскоре поцелует еще раз, ибо он знал ее хорошо, как вот я знала Лиама, а Лиам знал меня, как мы познавали друг друга до и после свадьбы, на утесах в летние ночи, на пляже, а потом в моей постели, которая стала нашей постелью, и спала я тогда так же умиротворенно, как и она, на триста лет раньше, спала сном, который теперь ко мне не идет — я мечусь, ворочаюсь, хожу по комнате, поднимаюсь на утесы, не спать мне больше так, как спит она, как раньше и я спала, как хотела бы спать снова, да уже не придется, хотя, может, этот художник, этот художник-англичанин, и даст мне поспать так, как она спала, нарисует меня такой, какой была она, так что и я буду жить дальше и спать дальше, и дарованы мне будут вечная жизнь и вечный сон.
– Пургу.
— Прекрасно погуляли, — Татьяна Федоровна с улыбкой поцеловала сына в щёку. — Отличная погода. И фильм хороший. Просто замечательно.
Откройте глаза, Марейд. Пожалуйста.
Винс затягивается и выпускает струйки дыма из ноздрей. От этой привычки, кстати, растительность у него в носу гуще, чем обычно бывает у парней, которым еще нет тридцати.
Мама всегда отличалась оптимизмом и всегда пребывала в хорошем настроении.
Шеймус Риордан переводит взгляд на Бобби:
— О, ты хозяйничаешь? — приятно удивилась она и, заглянув в кастрюлю, укоризненно покачала головой: — Надо было почистить!
Она вгляделась в него, в карандаш, метавшийся по бумаге, — глаза перебегают туда-сюда, язык то и дело облизывает губы, увлажняет, будто готовит к поцелую, готов вкусить, как вот тот, другой, художник некогда вкушал свою спящую, как будто ему, этому англичанину, нужно меня вкусить, чтобы правильно нарисовать, познать меня, как тот познал ее, хотя мне он ни к чему, ни к чему мне его вкус, нужно мне одно: чтобы он увез меня отсюда, поселил в другом месте, молодую вдову из островных, чтобы я висела на стене в неведомом доме, в чужом краю, где я останусь навеки, хотя буду и дальше ставить чайник на огонь, тарелки на стол, весь день в суете, вдыхаю частички мертвого мужа, живу теми его крупицами, которые не забрало море. Как вот и она, та бедная мать, в доме, где раньше жила ее дочь, глотает воздух в надежде вобрать частицу ее, остаток ее, хоть что-то, что оставила ей бомба, бомба, разорвавшая ее дочь на крохотные кусочки. Они что, не видели их там, на автобусной остановке? Не видели, что там стоят старуха с дочерью, брат и сестра мужчины, которого они взяли в заложники? Но они все-таки взорвали бомбу. Дернули за проволоку. И автобусная остановка взлетела на воздух. Кто закладывает бомбы за автобусными остановками? Ты теперь будешь как я, старуха. Когда станешь ездить в город, ходить по улицам, заглядывать в магазины. На тебя будут смотреть глаза. Тебя будут обсуждать рты. На тебя будут показывать пальцы. Старушка-мать девушки с остановки. Это она, помогай ей, боже, храни ее, боже, возлюби ее, боже. А потом ты, старуха, будешь возвращаться домой, как и я, и сидеть у себя дома и втягивать частички дочери, которую у тебя отобрали.
– Меня в чем-то подозревают?
— Ничего, сойдёт и так, — поддержал его отец. — На нашу долю положил?
– Вовсе нет.
— Конечно. Может, за пивом сбегать?
На сегодня хватит, сказал он.
– То есть я всего лишь потенциальный свидетель?
— Я не хочу. Да и тебе зачем? Сейчас всю страну спаивают пивом, в первую очередь молодёжь, сам подумай, к чему это приведёт?
И поднялся.
– Да, верно.
Можете одеться.
Олег Иванович относился к редкой и стремительно вымирающей категории правильных людей. Если бы ему предложили совершенно безнаказанно украсть миллион, он бы никогда этого не сделал. Не только потому, что не верил в безнаказанность и многочисленные её примеры считал нетипичными отступлениями от нормы, сколько потому, что любая кража ему была глубоко противна.
Go maith.
– Значит, если мне не нравится тон этого засранца, я могу просто встать, подняться обратно к себе в кран и баста?
— А к чему приведёт? — Саша чуть заметно улыбнулся.
Простите?
Бобби кладет готовому вскипеть напарнику руку на грудь.
— Привычка к выпивке, снижение самоконтроля, пивной алкоголизм, — вот к чему! Если целенаправленно приучать молодых людей к алкоголю, при этом не считая его алкоголем…
Хорошо, сказала она. Очень хорошо.