Может, Франсису и понравится, Джеймс. Кровь

солдат течет в море.

Он будет смотреть только на маму. Потом на себя.

Ты прав, Джеймс.

Джеймс засмеялся.

У них пар из ушей пойдет, мистер Ллойд.

Тебя послушать, ты этого ждешь не дождешься. Это верно.

А прабабушка что скажет?

Поди догадайся. Она всегда священников меньше бабушки слушала.

Но она же молится?

Еще как. Днем и ночью. Но только Богу. На священников с их предписаниями у нее времени нет.

То есть она с ним напрямую.

Без посредников, мистер Ллойд.

Джеймс вернулся к работе над картиной. Ллойд остался стоять перед холстом, разглядывая Марейд, сияние ее кожи, отсветы которого мерцают на окруживших ее островных, животных, камнях, высушенной ветром траве. Прошелся вдоль холста, проверяя, анализируя, поглядывая в зеркало, не сбился ли где в масштабе, бормотал на ходу — себе, Джеймсу: это моя лучшая картина, Джеймс, мой шедевр, этот мастодонт станет моим возвращением, новой визитной карточкой, он вскружит голову наполовину жене, превратит забытого отвергнутого непризнанного художника в знаменитость, поставит его в один ряд с Фрейдом, Ауэрбахом, Бэконом. Нет, рассмеялся он. Нет. Даже выше. Выше их всех. Выше всех этих душечек дельца — мое эпохальное произведение отодвинет их в сторону, сведет на нет их потуги, да и сами они покажутся настолько незначительными, что жена наполовину станет женой полностью и, став полностью женой, будет меня продвигать, повесит это судьбоносное произведение искусства на стену своей прославленной галереи, недосягаемой мечты каждого, и на открытии станет превозносить меня как Гогена Северного полушария, английского художника-экзистенциалиста, который почти четыре месяца прожил на богом забытом ирландском острове — один, вдали от цивилизации, отшельником в хижине, без электричества, водопровода, на рыбе с картошкой, она прославит меня как великого английского художника, который слущил с реальности все покровы, задался теми же вопросами, что и Гоген: «D’ou venons-nous? Que sommes-nous? Ou allons-nous?»: «Откуда мы? Кто мы? Куда идем?» Вот вам, пожалуйста, дамы и господа в шелковых шарфиках и при «Ролексах», уважаемые журналисты и журналистки из «Таймс», «Телеграф», «Гардиан», с Би-би-си — этот великий английский художник в очередной раз ставит перед нами все те же вопросы. Но не на материале французской колонии на Таити, где писал свои картины Гоген. Гораздо ближе к дому. Ближе ко всем нам, собравшимся здесь нынешним вечером. Он ставит эти вопросы применительно к Ирландии. К нам. К отношениям между Британией и Ирландией. С Ирландией, бывшей британской колонией. Ллойд, как и Гоген, задается доселе не получившими ответов вопросами о том, как мы все вместе существуем на этой земле, на этих островах, люди, животные, духи, все мы проходим одни и те же стадии рождения, жизни и смерти, бок о бок, в тесной связке, в рамках своего сосуществования, взаимозависимости — и все это он осознал так точно, так проникновенно, потому что жил на острове, на скале, окруженной морем, где все существование сведено к жизнеобеспечению, и все взаимоотношения на этой удаленной скале полностью обнажены, и этой великолепной работой художник задает нам вопрос, нет, бросает нам вызов: осмыслите свои взаимоотношения с землей, друг с другом, взаимоотношения Британии и Ирландии — разделяющее нас море по-прежнему окрашено кровью простых людей, мужчин, которые моют дома посуду, женщин, которые идут с матерями в магазин, детей, которые катаются с дедушкой на катере, а еще кровью молодых английских солдат и молодых ирландцев, называющих себя борцами за свободу, осмыслите хаос, проистекающий из этих смертей, из кровопролития, сосуществующий с красотой народа, пейзажа, изуродованного, выкорчеванного райского сада, оказавшегося в подвешенном состоянии, состоянии незавершенности, где призраки прошлого продолжают мерцать в настоящем. Спонтанный взрыв аплодисментов в рядах публики в шелковых шарфиках и при «Ролек-сах», в рядах журналистов и журналисток. Эту великолепную картину, дамы и господа, Ллойд создал, опираясь не только на Гогена — да еще и кивнув по ходу дела в сторону «Герники» Пикассо, — он также опирался на примитивное и наивное искусство, на свой давний интерес к этим способам творчества, и этот интерес подстегнуло его знакомство с Джеймсом Гилланом, мальчиком с острова: его изумительные наивные работы вы сегодня тоже можете здесь увидеть. Ллойд сдружился с Джеймсом, известным также под своим ирландским именем Шимас, и был поражен врожденным живописным талантом мальчика. Его врожденной способностью видеть глазами художника, осмыслять как художник. Творчество мальчика с самого начала связывалось в сознании Ллойда с работами древних китайских мастеров, писавших в линейном стиле, ставивших в один ряд людей, животных, духов: этот подход был забыт в европейском искусстве в эпоху Возрождения, когда линейный нарратив — сегодня мы можем его видеть в наскальной живописи — был отвергнут, чтобы дать художнику возможность сосредоточиться на единственной точке, единственном человеке, создать в картине доминанту.

Создать доминанту в обществе. Ллойд, великий английский художник, отверг привычные нам традиционные подходы, он возвращает нас к равноправию, царившему в период наивного искусства. Дамы и господа, предлагаю всем вместе поднять тост за Ллойда, великого английского живописца, творчество которого сегодня выглядит в Лондоне столь же радикальным, каким выглядел когда-то на парижском Салоне «Завтрак на траве» Мане. Мане сочетал классику с современностью, Ллойд же радикальным образом соединяет в единое целое примитивизм, наивное искусство, импрессионизм и постимпрессионизм, создавая совершенно оригинальный и новаторский стиль.

Ллойд улыбнулся. Потом засмеялся.

Чего смешного, мистер Ллойд?

Любит моя жена указывать другим, что им думай.

Ваша наполовину жена.

Моя жена.

Ллойд пересек мастерскую, встал рядом с мольбертом. Посмотрел на картину Джеймса с изображением утесов, на розовые и синие сполохи в солнечном свете.

Очень хорошо, Джеймс. Думаю, нужно взять ее для выставки.

Значит, это будет шестая моя работа.

Джеймс отнес картину в угол сохнуть. Снова поставил «Мпа па hEireann» на мольберт.

Тут надо кое-что доработать.

Мне она очень нравится, Джеймс.

Я не соглашусь ее продавать.

Ллойд кивнул.

В таких случаях именно ее-то все и хотят купить.

Джеймс стал дорабатывать фигуру матери: глаза, мерцающие линии под поверхностью кожи: вот-вот проступят, вырвутся на поверхность.

А большая эта галерея, мистер Ллойд?

Как раз нужных размеров. И в самом центре.

Люди очень любят туда ходить.

А я туда попаду?

Разумеется. Это же твои работы.

А мне нужен будет костюм? Пиджак?

Лучше как есть, Джеймс, — прямо что надо.

Джеймс кивнул.

Можно надеть джемпер, который сейчас вяжет мама.

Отлично.

Он будет совсем неношеным.

Замечательно.

Я буду ходить по галерее в образе островного мальчика, в островном джемпере.

У тебя отлично получится, Джеймс.

Знаю, мистер Ллойд.

А мама твоя приедет в Лондон, Джеймс? На выставку.

Джеймс покачал головой.

Она отсюда никуда.

Совсем?

Она отца ждет.

Ллойд вздрогнул.

Но он же погиб, Джеймс. Утонул.

Она все равно его ждет.

Джеймс указал на свою картину.

Они все ждут, сказал он. Ждут, когда их мужчины вернутся из моря.

Может, тебе поменять название? На «Зал ожидания».

Джеймс еще раз посмотрел на свою картину.

Ну, может, мистер Ллойд.

Ллойд вернулся к своей картине.

Пожалуй, Джеймс, можно сказать, что работа

закончена. Пусть просохнет как следует.

Сколько на это нужно времени?

Несколько дней.

А потом уедем, мистер Ллойд?

Да, Джеймс. Потом уедем.

Ллойд еще раз посмотрел на свою картину.

Ты подтолкнул меня в нужную сторону, Джеймс.

Своими линейными нарративами.

Так она ж не линейная, мистер Ллойд. Линейная, Джеймс.

Мама-то там в середине. А остальные как бы вспомогательные.

Ты неправ, Джеймс.

Похоже на обложку для альбома, мистер Ллойд.

Джеймс засмеялся.

«Boomtown Rats», мистер Ллойд. Боб и крысы.

Марейд и островные.

Ллойд покачал головой.

Нет-нет, Джеймс. Тут все куда многозначнее. Может, мистер Ллойд. Но моя картина совсем другая.

Ну это вряд ли, Джеймс.

На моей картине все равны, у каждого своя история. А у вас не так. Там мама главная.

Она очень красивая.

Джеймс пожал плечами.

Это не придает ей особой ценности, мистер Ллойд.

В моих глазах — придает.

Значит, вы пишете не как я, сказал Джеймс. Вы пишете как вы. Как англичанин на ирландском острове.

В каком смысле?

У вас остров становится тем, чем не является.

Что-то я запутался, Джеймс.

Мама у нас не центр вселенной. Она не главная.

А кто главный?

Джеймс пожал плечами.

Когда кто. Это все время меняется. Зимой. Летом. В зависимости от того, что нужно делать. Ллойд покачал головой.

Ты заблуждаешься, Джеймс. Главный Франсис.

Только когда он здесь, мистер Ллойд.

Так он всегда возвращается.

Это верно.

В таком случае, Джеймс, это моя интерпретация острова.

Ну, это путем, мистер Ллойд. Просто это никак не связано с моей картиной. Моя особенная. А ваша такая же, как у всех.

Это не очень вежливо, Джеймс.

Красивая женщина в центре. А вокруг все остальное. Картина готова. Работа сделана. Все вы так пишете. Уже много веков.

Ты очень плохо знаешь историю искусства,

Джеймс.

Джеймс пожал плечами.

Я много читал, мистер Ллойд. Смотрел. Знаю

достаточно.

Мне совсем не нравится твой тон, Джеймс. Это совершенно самобытное произведение.

Правда, мистер Ллойд?

Да, Джеймс, правда.

Джеймс снова пожал плечами.

А по мне, это похоже на то, что уже делали раньше. Совокупность влияний.

Джеймс рассмеялся.

Сорочье искусство, мистер Ллойд.

Так твоя картина лучше, Джеймс?

Ну вот приеду я в Лондон, и узнаем.

Да уж, Джеймс.



В понедельник, десятого сентября, Хью О’Халлоран, двадцативосьмилетний католик, отец пяти детей, скончался в больнице от ран, полученных двумя днями раньше: банда республиканцев избила его хоккейной клюшкой и рукояткой кувалды.



Они там с ума посходили, мам.

Верно, Марейд. Забивают своих до смерти.

Марейд протерла тряпкой подметенный матерью пол.

Франсис сказал бы «наших».

Верно, Марейд.

Аты так не говоришь.

А я нет.

Марейд полезла с тряпкой под стулья.

А раньше говорила.

Да.

А теперь нет, мам?

Я уж и не знаю, что думать, Марейд.

Кто-то постучал по буфету. Ллойд. Бан И Нил выключила радио.

У меня вопрос, сказал он.

Бан И Нил принялась было звать Джеймса. Марейд остановила ее.

Fag ё mar a bhfuil её, сказала она. Да, мистер Ллойд?

Когда Михал вернется?

Amarach. Завтра. B*fh£idir. Вероятно.

Спасибо. Тогда я и уеду. С ним.

Марейд кивнула.

А что Джеймс? — спросила она.

Он бы хотел поехать со мной, Марейд.

Она потянулась тряпкой под буфет.

Tuigim. Ясно.

Мне забрать его, Марейд?

Она одним движением провела слева направо, вернулась на свободное пространство пола, двинулась к двери, где так и стоял Ллойд.

Вы хотите, чтобы он со мной уехал, Марейд?

Она подтолкнула тряпку к нему поближе.

Idir, сказала она.

Что это значит?

Между, ответила она.

Вытерла пол вокруг его ног.

Между вами и Джеймсом, мистер Ллойд.

Она всунула тряпку в зазор между его ботинками. Ллойд сделал шаг в сторону, потом вышел, отправился на утесы, по тому же маршруту, которым следовал в первый свой вечер, через огороды, вдоль озера и вверх по склону холма — икры больше не реагировали на крутизну, ветер ерошил волосы, тело приноровилось, он шагал, слегка наклонившись вперед, — так ходили все островные. Добравшись до верхней точки, упал на колени, на живот, свесился с края — взглянуть еще раз, в самый последний раз на скалу, серебрившуюся в вечернем свете, на птиц, собиравшихся на ночлег как оно было

в начале

так и теперь

Он рассмеялся.


автопортрет: в поисках бога


Он остался на утесах до захода солнца, вбирал в себя впадины, расщелины, запоминал и их, и последние сполохи света, скользившие по камню, волнение на море — волны одна за другой разбивались о скалы, подтачивали берег, от их мощи и силы содрогались и камни, и его костяк

и так будет вовек

Он поежился, встал. Дошел до будки, поспел к наступлению темноты. Зажег лампы, перемещался из света в тень, в будке явно опрятнее, чем до его ухода, рисунки сложены в четыре аккуратные стопки, подушку, матрас и одеяло водрузили на кровать, стол вытерли. Он затопил печку, встряхнул банку с чаем — чайная ложка загремела среди сухих листьев. Заглянул внутрь. На последнюю чашку хватит. Попробовал воду в ведре

вполне свежая спасибо, джеймс

Поставил воду на огонь, взял рисунки, сел у медленно занимавшегося огня. Просмотрел одну стопку. Птицы. Головы у крачек слишком большие, у чаек слишком маленькие. Начал отправлять листы в огонь, вспышки света и дуновения тепла истребляли его тогдашнее невежество, потребность в наставничестве островного мальчика, который теперь повадился грубить, чванливо рассуждать про совокупность влияний и сорочье искусство. Он

рассмеялся

заносчивый щенок

Отобрал еще несколько рисунков — свет на море, на утесах, начал лист за листом бросать в пламя.


автопортрет: игра в бога


Вода закипела, он заварил чай и вернулся к огню, прихлебывал горячую черную жидкость, пересматривая портреты Марейд, их он почти все решил забрать с собой — пригодятся для будущих выставок, посвященных эволюции его творчества. Потом занялся четвертой стопкой: Джеймс, Джеймс с кроликами. Пересмотрел все листы, остался доволен ими — свежестью жизни и смерти, проникновенностью, полнотой, потом вдруг замер. Оказалось, это не его работы. Вгляделся. Рисунок Джеймса. Его рука. Не моя. Его рисунки затесались между моими, из его изображений только что убитых кроликов сочится правда, которой не хватает в моих. Он смял лист. Еще один. Шесть штук. Семь. Бросил их в огонь, глядел, как пламя корежит и пожирает творения мальчика, творения, которые лучше сотворенного мной.

Он собрал портреты Марейд, погасил лампы, плотно закрыл за собой дверь будки — нынче последний его вечер на мысу. Огляделся, но походя, поверхностно, а потом торопливо зашагал к деревне, бурча, бормоча и чертыхаясь на ходу, протестующе шлепая себя кулаком по ляжке, злясь на Джеймса, ученика, превзошедшего учителя.

Он влетел к себе в коттедж, в мастерскую, зажег все лампы на полу. Выдавил свежую краску на отмытую палитру и переписал Джеймса: теперь в руках у мальчика были не кролик и кисти, а четыре рыбы, по две в каждой руке.


автопортрет: статус бога


Он погасил свет и лег спать, хотя Марейд еще не ложилась, сидела у очага, сшивала половинки джемпера, вставив серую шерстяную нить в штопальную иголку, накрепко притачивала одну сторону к другой, закрывая все отверстия, чтобы не пробились ни ветер, ни дождь, который всегда лупит островных сбоку. Потом она пришила рукава, сперва правый, потом левый, растянула готовый джемпер на коленях, погладила косички, которые не дадут ему замерзнуть, когда он будет пересекать Ирландское море, ромбики, которые станут защитой для его груди, пока он будет ждать на ветру поезд в Лондон. Прочь. Отсюда. От меня. Впрочем, я же поеду с тобой, Джеймс. Буду с тобой на лодке, в поезде, буду с тобой на белых стенах — оба мы, мать и сын, будем рядом на белых стенах, выставка, прославление, моя красота увековечена до ее заката, твоя в момент ее возмужания, расцвета, превращения юного художника-ирландца в великого художника-ирландца, потому что кролики у тебя получились лучше, чем у него, Джеймс. Птицы тоже. На твоих рисунках их движения в воздухе выглядят правдоподобнее, чем у него. Как будто ты лучше их понимаешь. Подробнее их изучил. Она заправила рукава за спинку, сложила джемпер. Пока ты его не превзошел, Джеймс. Но превзойдешь. В свое время. Она улыбнулась. И он это знает, Джеймс. Что ты его превзойдешь. В свое время.

А время у тебя есть. У тебя много времени. Времени, которого не было у твоего отца. Она рассмеялась. Он тоже не хотел быть рыбаком, Джеймс. Терпеть не мог море. И лодки. Но не умел ничего другого. Некому было его учить.

Она вернула шерсть, спицы и иглу в коробку рядом со стулом, встала. Джемпер положила на кухонный стол — пусть Джеймс утром увидит, — а сама вышла в ночь, в изобилие звезд, под почти что полную луну. Было студено, лето закончилось, и все же Марейд медлила, не спешила в коттедж к Массону, не сводила глаз с луны и звезд, наслаждалась покоем, пока все спят, а она бодрствует, весь остров в моем распоряжении, как когда-то был в нашем, Лиам, там, на утесах, у моря, напротив — в будке, на полу перед печкой, куда я ложилась для художника, куда я ложилась с тобой, где мы зачали Джеймса. Она улыбнулась. Наше малое произведение искусства, Лиам. Совместное творение. Она открыла дверь в дом Массона. Вошла: запах плесени притушен ароматом кофе, крупинки которого горели в каменном очаге. В последний раз, Джей-Пи, ибо ты не вернешься, я тебя больше не увижу, потому что не будет съемочных групп, журналистов, никто сюда не примчится смотреть на Бан И Флойн, последнюю ирландоговорящую жительницу острова, потому что плевать им всем, Джей-Пи, на твое исследование, на язык, его историю, его умирание, на сдвиг к двуязычию в самом удаленном уголке Европы. Съемочные группы и журналисты приедут сюда только поговорить про военных, винтовки и бомбы, вот это сейчас в чести — писать про смерть, ненависть, страх, око за око, отмщение за отмщением, тошнотворная нисходящая спираль, и под конец убийцам, крадущимся по улицам в самый темный час, уж и не вспомнить, за что они мстят.

Она поднялась по ступеням и скользнула к нему в постель.

Утром Джеймс увидел свитер.

Спасибо, мам.

В нем тебе будет тепло, Джеймс.

Я его надену в день открытия, сказал он.

Она обхватила себя руками.

Молодцом будешь выглядеть, Джеймс.

Джеймс Гиллиан, художник, уроженец острова.

Он отнес Ллойду завтрак, постучал в дверь. Не услышал ответа. Дверь не была заперта, он вошел, в коттедже царила сонная тишина. Джеймс тихонько поставил завтрак на стол и пошел в мастерскую посмотреть, высохла ли «Мпа па hEireann», втянуть носом запахи масла и краски, которые скоро будут и моими запахами, мальчик с ирландского острова в Лондоне, от него больше не пахнет соленой водой, дохлой рыбой и протухшей кроличьей кровью, пахнет лимонной охрой, кармином, берлинской лазурью, персидским синим, гренадином, серой Пейна, оливково-зеленым, пунцовой киноварью, льняным маслом и растворителем. Он рассмеялся. Мои новые запахи. Мой новый уклад. Никакой больше школы. Никаких священников. Никакого Франсиса. Никакой рыбы. Он дотронулся до «Мпа па hEireann».

Просохла. Готова к отправке. Одна из шести. Нужно выбрать еще пять. Которые я возьму с собой. Другие оставлю на острове, здесь, в этой комнате, пусть мама их отыщет, когда придет делать уборку, отскребать краску от стен, от пола, чтобы и комната, и коттедж стали опять такими же, как были в начале лета, до приезда Ллойда, до того, как я узнал, что вместо рыбалки можно заниматься живописью. Он зашел за холст Ллойда, чтобы добраться до своих картин в углу. Пересек с ними комнату, расставил на полу под окном. Двадцать одна картина. Пришло время выбирать, Джеймс Гиллан. Решать, кто тут твои душечки. Он прошелся по комнате из угла в угол, глядя вниз, отбирая и одновременно следя за собственным творческим прогрессом, за стремительным, за одно лето, превращением детского примитивного искусства в репрезентативное, в дистиллят островной жизни. Оглядел свои портреты Бан И Нил, Бан И Флойн, сместился в другой конец мастерской посмотреть на полотно Ллойда, уточнить, многое ли английский художник у него позаимствовал. Рассмеялся. Многое. Все до точки. Одежда, жесты, позы совершенно те же, как будто Ллойд пришел среди ночи и все с меня срисовал.

А потом он замер. Перед собственным изображением. Изменившимся. Почему я раньше не заметил? Как только переступил порог? Мальчик с рыбами. Островной мальчик с рыбами. Более не художник, не ученик. В руке у него не кисти, а рыбы.

Я — мальчик с рыбами. Островной мальчик. Охотник. Собиратель. Добытчик. Но не художник. Он не видит во мне художника. Не хочет, чтобы во мне видели художника. Ибо художник здесь только один. И это не ты, Джеймс Гиллан.

Тут он услышал, как Ллойд спускается по лестнице. Усмирил дыхание, усмирил гнев, проскользнул назад в кухню, встал у стола, заложив руки за спину, с неподвижным лицом. Джеймс Гиллан, малолетний прислужник.

Доброе утро, Джеймс.

Доброе.

Ллойд налил себе чаю.

Будешь?

Джеймс покачал головой и повернулся к окну, в сторону моря.

Хороший день, сказал Ллойд.

Да.

Ллойд взял миску с кашей.

Без стульев плоховато, Джеймс.

Да уж ясное дело, мистер Ллойд.

Ллойд ел. Джеймс молчал.

Ну, что думаешь? — спросил Ллойд.

О чем? — спросил Джеймс.

Я слышал твои шаги, Джеймс. В мастерской.

Джеймс посмотрел на свои ноги.

Зачем вы это сделали, мистер Ллойд?

Ллойд отправил в рот еще ложку каши.

Что сделал?

Переписали меня. Сделали рыбаком.

Это моя картина, Джеймс.

Джеймс повернулся к нему.

Но этот человек я, мистер Ллойд. И я не рыбак. Это репрезентация острова, Джеймс. И только.

Не только.

Неправда.

Вы хотите, чтобы я стал таким. Чтобы меня таким видели.

Чушь не пори, Джеймс.

Вы художник, мистер Ллойд. А я — островной

мальчик, который ловит рыбу.

Джеймс, ты ищешь несуществующие смыслы. Джеймс поднял голову, сдерживая набежавшие на глаза слезы.

Художник видит лишь существующие смыслы, мистер Ллойд.

Ты не художник, Джеймс. Пока.

И не стану им, если вы меня представите в таком виде.

Пожалуйста, успокойся, Джеймс.

Вы обещали, что я буду частью выставки. Художником на выставке.

Так и будешь.

Джеймс провел руками по волосам, заодно тыльной стороной ладони согнал с глаз влагу.

Нет, мистер Ллойд. Я буду экспонатом. Рыбаком. Ллойд пожал плечами.

Это репрезентация острова. И только.

Ллойд налил себе еще чаю.

Это я в том образе, в каком вы хотите, чтобы меня видели, мистер Ллойд. Каким вы хотите, чтобы меня воспринимали.

Ллойд долил молока, выпил.

Я уже сказал: ты пока не художник, Джеймс.

И не стану им, если вы представите меня в образе рыбака.

Ллойд собрал посуду, подтолкнул к Джеймсу.

Мне нужно собираться, сказал он.

Джеймс покачал головой.

Холст еще не высох, мистер Ллойд.

Только местами, Джеймс. Все будет нормально.

Я прикрою сырую краску сухим холстом.

Мальчик глубоко вздохнул.

А так можно, мистер Ллойд?

В крайнем случае. По крайней мере, не прилипнет.

Джеймс собрал посуду со стола.

Холст я буду завтра сворачивать, Джеймс. Поможешь?

Джеймс пожал плечами.

Наверное.

Он вернулся домой, в заднюю кухоньку. Мать с бабушкой пекли хлеб.

Принесешь сегодня кроликов, Джеймс?

Джеймс ополоснул лицо.

Да, бабуля.

Мужчины сегодня приедут, сказала она.

Я слышал.

А потом ты уедешь с ними.

Вроде так задумано.

Ты, мистер Ллойд и Джей-Пи.

Он кивнул.

На лодке будет людно, бабуля.

А на острове тихо, Джеймс.

Джеймс пошел к двери.

Тебе двух кроликов или трех?

Трех.

Он затаился в траве и ждал, солнце пригревало спи ну, перекликались коростели, а вот тупики уже улетели, потянулись над морем к югу, по давно проложенному маршруту. Проложен и мой маршрут. Завтра на лодке с Михалом, взять с собой картины и рисунки, помахать на прощание маме, бабушке, прабабушке, три женщины на бетонном спуске, в темной одежде, сбились в кучку, плачут, «Мпа па hEireann», «На причале», а потом вперед, через всю страну к другому морю, море меньше, судно больше. В сеть запрыгнул кролик. Джеймс затянул ее, схватил бьющегося кролика за задние лапы, ударил о землю, размозжив ему голову. Вытащил кролика, снова поставил ловушку, опять сел ждать. А потом на поезде в Лондон, к Ллойду домой, жить среди запахов краски, вместе с наполовину женой, которая опять станет женой полностью. Из норы вылез еще один кролик. Попал в сеть. Джеймс затянул ее. Появился третий кролик, несмотря на всю суету. Какие эти ублюдки тупые. Джеймс схватил третьего руками, поднял вверх, стукнул о землю. До смерти мне надоело кроличье жаркое. Надоело ловить все время одну и ту же тварь. Он пнул третьего кролика, хотя тот уже был мертв. Надоело быть охотником. Собирателем. Он вскинул второго кролика над головой, ударил о землю, забрызгал траву кровью. Надоело быть добытчиком. Убийцей кроликов.

Он вернулся в деревню.

Отличная добыча, Джеймс, сказала Майред.

Верно, мам.

В Лондоне, небось, разучишься.

Вот уж я не расстроюсь.

Расстроишься. Сильнее, чем думаешь.

Ну, буду их убивать в Гайд-парке.

Майред рассмеялась.

Тебя арестуют.

Рассмеялась снова, закрыв лицо руками.

Представляешь себе физиономии детишек? А их мамочек?