– Я слишком стара, чтобы ты называла меня мамой, – сказала Галлея Фань Ли. – Зови меня бабушкой – или «бабичкой», по-словацки.

За завтраком они говорят на чешском языке, в обед – на французском, а по вечерам – на английском. Так повелось на ферме Немцовых с тех пор, как у них поселилась Фань Ли, и дети никогда не пытаются оспорить странный распорядок, хотя фермерам вроде Халида, Миро и Андреаса его соблюдение дается с трудом.

– Жаль, что мы совсем не знаем китайского, – сказала Галлея Фань Ли, когда девочка впервые попала на ферму. – Я бы хотела, чтобы ты сохранила язык, который знала с рождения.

Но память Галлеи не хранит слов на этом языке. Поэтому раз в неделю Фань Ли посещает кантонскую семью, живущую в Попраде, для изучения китайского. Сейчас она свободно говорит на четырех языках. Она носит узкие очки на кончике носа и похожа на молодую юристку в черной юбке, облегающей фигуру, и кожаных сапогах. Она помогает на ферме, но только тогда, когда это необходимо. А вообще, она художница. Она создает произведения искусства из местных камней. Она раскрашивает их пейзажами Татр и продает на попрадских рынках. Ее девушка живет в Праге и работает медсестрой. Они встречаются уже год.

Милану всего десять. Его спасли с лодки, плывущей из Ливии, и отправили в Попрад. Пока что он плохо говорит по-чешски, а по-английски и по-французски – и того хуже. Но он учится.

Мориц – русский. Ему пятнадцать. У него угрюмо сдвинутые брови. Все его мысли заняты девочками. Он напевает под нос итальянские песни. Плачет чуть что.

– Постарайтесь не огорчать Морица, – обычно предупреждает Галлея семью. – Он очень ранимый.

Но в пятнадцать лет все ранимые.

Мориц набивает рот едой, торопясь раньше всех выйти из-за стола.

– Не торопись, – упрекает его мама Сара. – Потом живот будет болеть.

Шиллинг – англичанка. У нее кожа бледная как мел, и волосы рыжие, как осень. Ей двенадцать. Она читает «Грозовой перевал». По третьему кругу.

За столом сидят и другие. Скотник Миро, который ведет себя как член семьи, и однорукий Андреас, заведующий молочным хозяйством, который делает масло и мороженое, и мама Сара Уиллис из Белфаста, которая попала на ферму в качестве няни для Фань Ли, а теперь присматривает за домом и играет роль матери для всех здешних детей, и пан Черни, который заходит раз в неделю, помогать с бухгалтерией. Иногда людей бывает больше. Иногда меньше. Завтрак на ферме Немцовых – величина переменная.

Прошел год с тех пор, как умер Карло. Фактически он стал для Галлеи мужем, хотя официально они так и не поженились. Но почему это должно иметь значение? Когда Карло появился на ферме, ей было сорок четыре. Ему – глубоко за пятьдесят. У него уже были взрослые сын и дочь, которые разъехались по разным городам. Кто-то из них работал врачом. Кто-то – нет.

Галлея сидит в самом конце длинного стола, у окна. Это ее место; она облюбовала его так давно, что никто уже и не помнит, было ли когда-то иначе. У нее удобное кресло с подлокотниками. На сиденье лежит любимая подушка, продавленная точь-в-точь по форме ее ягодиц. Бывают дни, когда она может просиживать здесь часами. Время от времени кто-то из новичков, ничего не подозревая, усаживается в кресло Галлеи (когда ее самой нет в комнате), и тогда все взгляды устремляются в его сторону.

– Мы бы на твоем месте здесь не сидели, – говорит семья. – Это кресло бабички.

Галлея не рассказывает о своем даре. Зачем? Что толку будет, если весь мир узнает о нем? Когда она умрет, все ее внуки унаследуют по бочонку золота из банковского хранилища в Невшателе. Остальное отойдет организации по защите дикой природы. Миру нужно больше дикой природы.

Ферму никогда не продадут. Она навсегда останется в собственности траста, который будет присматривать за ней до скончания веков. Любой член семьи, а также их наследники и потомки смогут здесь поселиться. Сейчас их хозяйство занимает две тысячи гектаров. Галлея скупила все фермы в долине.

– Здесь полным-полно домов, в которых можно жить, – сказала она детям.

И все же они остаются в усадьбе Немцовых. Но это не навсегда. Фань Ли уже положила глаз на ферму Свободы.

– Переезжай, когда будешь готова, – говорит ей Галлея. И возможно, скоро та последует ее совету.

– Я хочу прогуляться, – говорит Галлея семье после завтрака.

– Мне пойти с тобой, бабичка? – спрашивает Шиллинг.

– Сиди дома и делай уроки.

– Но кто-то должен пойти с тобой.

– Я возьму собак. Со мной все будет в порядке.

* * *

Сейчас осень. Галлея любит это время года. Старик Кристоф говорил, что осенью деревья пакуют свои чемоданы, собираясь домой. Золотые деревья, масляно-желтые, и всех цветов земли. Она пинает ногами листья, как в детстве. Собаки наворачивают вокруг нее круги.

Тропинка ведет к старому каменному мостику, а оттуда – в лес. Здесь дорога забирает в гору, но подъем Галлее пока под силу. На скалистом мысу Карло установил для нее скамейку. Это любимое место Галлеи, и она всегда приходит туда, чтобы полюбоваться на долину и ферму. Почти все коровы сейчас пасутся на лугах. Она слышит звон их колокольчиков. Она знает все свое стадо поименно.

Возможно, сегодня она поднимется выше. Из-за больного бедра она ходит, опираясь на палку. Раньше старикам вживляли новые бедра, но в последние годы это практикуется все реже и реже. Вирусы стали слишком сильными, а лекарства – слишком слабыми. Сейчас опасно резать людей.

Жаль. Она бы не отказалась от нового бедра.

Она отважно поднимается в гору. Она ходила этими тропами сорок последних лет, а до этого по ним же ходила Франциска в ее воспоминаниях, и Катя тоже. Если она доберется до опушки, оттуда откроется умопомрачительно красивый вид. Галлея упирается палкой в землю. Идет дальше.

Здесь холоднее, чем она ожидала. Возможно, ей следовало надеть шарф. Северный ветер сквозит обещанием зимы.

Еще выше. «Цок, цок, цок», – стучит ее палка по каменистой тропинке.

На поляне растут грибы. Она срывает несколько штук, но у нее нет с собой корзинки. Солнечный свет струится сквозь деревья. Осенние листья падают, как конфетти.

Она садится на поваленное дерево и достает из кармана маленькую белую коробочку.

– Ширли, – говорит она.

В ярком солнечном свете Ширли почти не видно. Но она здесь. Бледная голограмма очень старой женщины. Она усаживается на бревне рядом с Галлеей.

– У меня ноги болят, – жалуется она.

– У меня тоже.

– Нельзя в нашем возрасте так высоко подниматься.

– Может, и нельзя, но мы уже здесь.

Они сидят и вместе любуются видом.

– Как поживает твое бедро? – спрашивает Ширли.

– Ужасно.

– Поговори об этом с доктором Грей.

– Я стараюсь избегать ее. Она стала такой занудой.

Солнечный свет рисует узоры на лесном ковре. Тени и пятна света похожи на очертания незнакомых стран на карте.

– Она придет? – спрашивает Ширли.

– Скоро.

– Как ты можешь быть в этом уверена?

– Потому что ни разу за шесть лет она нас не подвела.

Сидеть на бревне неудобно. Она ерзает, пытаясь принять более комфортное.

– Подвинься, – говорит она.

Она просит подвинуться голограмму. Это ее забавляет. Она смеется, и звук ее смеха тревожит животное. В кустах слышится шорох. Женщины замолкают. Одна собака испуганно гавкает.

– А что, если это медведь? – шепчет Ширли.

– Не будь трусихой.

Нет, ну и что, если это медведь? Так ли уж это страшно? Есть смерти и похуже, чем быть съеденной медведем.

– Бабичка, ты сегодня высоко забралась.

Это Фань Ли. Она поднялась на холм и вышла на поляну, даже не запыхавшись.

– Я хотела полюбоваться видом, – говорит Галлея.

Фань Ли подсаживается к ней, игнорируя голограмму, и кладет руку Галлее на плечо. Она внезапно и крепко целует Галлею в щеку.

– Пожалуйста, береги себя, бабушка, – просит она по-английски.

– Чего мне здесь бояться?

– Ты можешь упасть. Сломать лодыжку. Запыхаться.

– Всегда дышать полной грудью не получится, – говорит Галлея и целует ее в ответ. – Рано или поздно у всех однажды перехватит дыхание.

Ширли переместилась и теперь сидит на земле. Фань Ли вынимает свой экран, и появляется вторая голограмма – совсем еще молодая девушка с лицом отличницы и аккуратным каре.

– Здравствуй, Джулия, – обращается к ней Галлея.

– Мы готовы? – спрашивает Фань Ли.

– Записываю, – отзывается Джулия.

– Когда Кате было шестнадцать, – начинает Галлея, – в Чехословакии наступил короткий период «оттепели». Это время впоследствии получило название «Пражская весна». Однажды утром, кажется, в августе того года…

– 1968-го? – уточняет Джулия.

– Да. 1968-го. Так вот, однажды утром 1968 года мать Отилии будит нас всех своим стуком в дверь. «Свободны! – кричит она. – Мы все будем свободны».

– Одним августовским утром 1968 года, – повторяет за ней Фань Ли, – Хана Аня разбудила весь дом громким стуком в дверь. «Мы все будем свободны», – твердила она.

– Да, все так. Она сообщает нам, что партию возглавил Дубчек. «Я поеду в Америку, – говорит Хана Аня. – Я поеду в Лондон».

– Зачем она хотела уехать в Америку?

– В Чехословакии мы жили, не зная свободы. Мы не могли выехать даже в Прагу, не вызвав лишних подозрений. Поездка в Венгрию была проблематичной. В Западную Европу – практически невозможной. А уж Америка казалась недосягаемой мечтой.

Галлея изливает свои воспоминания Фань Ли. Она делает это почти каждый день на протяжении уже шести лет.

Фань Ли кивает. Она повторяет слова, сказанные Галлеей, медленно кивая головой, как будто этим механическим движением помогает себе закрепить воспоминание.

– Кристоф, весь в мыле, спускается вниз, – продолжает Галлея. – «Что за шум?» – спрашивает он. «Дубчек, – говорит Хана Аня. – Дубчек сделает нас свободными».

Слова. Слова. Слова. Слова, отфильтрованные из ее воспоминаний. Она должна их найти. Должна выбрать лучшие из них. Слова процеживаются через ее мозг и слетают с языка. Ах, как плохо они справляются со своей работой. Мысленным взором она видит большой фермерский дом летом 1968 года, чует запах пекущегося хлеба, слышит шорохи, видит лица, узнает голоса. Но, превращенная в слова, кухня становится плоской, теряет запахи, цвета и звуки. Воспоминание сводится к обрывкам полузабытых диалогов. Он сказал это. Или что-то подобное. Она сказала то. Но не дословно. Это не воспоминание. Это сочинение, основанное на воспоминании. Это краткий пересказ. Но это лучшее, что она может предложить.

– Ты молодец, бабушка, – говорит Фань Ли и сжимает запястье Галлеи.

Она молодец. Она рассказывает Фань Ли о демонстрации на прешово-попрадской дороге. Когда она доходит до момента, где мертвый Ярослав лежит в луже собственной крови, она рыдает. Уже не в первый раз. Фань Ли обнимает ее.

– Думаю, на сегодня достаточно, бабушка.

Да, пожалуй, достаточно.

– Они забрали мои яичники, – выпаливает Галлея. Они говорили не об этом, но это то, что у нее на уме. Она не смотрит на Фань Ли. Она смотрит на бескрайнюю равнину.

– Ты не знала, что они вырежут тебе яичники, бабушка. Они обманули тебя.

– Я могла уйти, но я этого не сделала, – говорит она. – Я променяла свои семейные воспоминания на билет до Франции.

– И на банковское хранилище, полное сокровищ, – мягко добавляет Фань Ли. – И на твою сегодняшнюю семью – семью, которую ты любишь и которая любит тебя. И на возможность встретить человека, который тоже хранит воспоминания Элоизы.

Устами подростка.

– Да, и где Камилла сейчас? – спрашивает Галлея. – Давно мертва, и ее воспоминания похоронены вместе с ней.

«Стала прахом, – думает Галлея, – рассыпалась в пыль, как древнее ископаемое».

– Теперь я – твои воспоминания.

– Я знаю. – Галлея целует девушку. Она чувствует знакомую боль любви. – И я не знаю, как тебя отблагодарить за все часы, которые ты этому посвятила. Но я думаю, возможно, пришло время остановиться. – Она утирает слезу в уголке глаза. Это слеза по давно ушедшему Ярославу Немцову. – Ты никогда не запомнишь всех моих историй. С моей стороны было глупо даже надеяться на это.

– Мне вовсе не трудно, – говорит девушка. – Мне всегда это было в радость. Я люблю слушать твои истории. А если я что-нибудь забуду, Джулия мне обязательно напомнит. – Она нежно сжимает руки Галлеи. – И Ширли тоже все записывает.

– Никто никогда не прочтет этих записей. Кому они нужны? Есть мемуары и получше моих.

– Лично я никогда не читала ничего подобного. Когда-нибудь все это опубликуют, и ты станешь знаменитой. Так что мы не должны останавливаться, пока не запишем все до конца. – Она касается волос Галлеи, как это сделала бы сиделка, отводя прядь с ее лба. – Какое твое самое счастливое воспоминание? Какой был твой самый счастливый день?

– Могу рассказать тебе о самом несчастливом, – говорит Галлея. – Это была не гильотина – она принесла мне избавление; и не Лидице – о самом страшном я узнала лишь позже. Каждый день, проведенный Элоизой в той камере. Каждый из них был чудовищным. – Она закрывает глаза. Воспоминания уносят ее куда-то. – Но, возможно, все-таки не самым худшим.

– Не думай о плохом, бабушка, – говорит Фань Ли.

– Буран в горах, – произносит Галлея. – Мы так замерзли. Так замерзли. Мы прятались в пастушьей хижине – я, будучи Марианной, Лоик, мой защитник, мой драгоценный, милый Лоик, и Элис, маленькая Элис, моя подруга и моя спасительница. Солдаты Наполеона следовали за нами по пятам.

– Ты рассказывала, – говорит Фань Ли, но Галлея, похоже, ее не слышит.

– Мы прятались в пастушьей хижине. Ветер дул, такой ледяной, что, казалось, продувал нас насквозь. Мы продрогли до самых костей. Мои пальцы превратились в сосульки. Больно было даже дышать. Снегопад превратился в метель. У подножья горы Элис увидела людей с зажженными факелами. Она слышала их голоса. «Мы должны двигаться дальше, – сказал Лоик. – Здесь мы не в безопасности». И мы двинулись дальше. Но выше в горах ветер был еще сильнее. «Нужно искать пещеру», – предложила я. Но вокруг не было никаких пещер. У Лоика гноилась рана на ноге. Он едва шел. Однако он нес Элис на своих плечах, так, как Бруклин носит кукурузу. Мы остановились в долине. Мы не могли идти дальше.

– Бабичка, – предостерегает девушка.

– Мы укрылись под одной шинелью – шинелью Лоика. Мы тесно прижались друг к дружке. Но было темно. И в наших телах не осталось тепла, которым мы могли бы поделиться друг с другом.

Галлея плачет. Фань Ли видит дорожки слез на ее щеках.

– Утром нас нашел пастух, – говорит Галлея.

– Я знаю.

– В живых осталась одна Марианна.

Фань Ли берет ее за руку.

– А самый счастливый день? – повторяет она свой вопрос.

– На это легко ответить. Сегодня самый счастливый день. Это почти всегда так. Знаешь, что самое интересное во всех моих воспоминаниях? – Она не ждет ответа. – Ни один из моих призраков не доживал до старости. Ни одной из них не было больше сорока, когда они передавали свои воспоминания следующей. И вот она я. Мне восемьдесят пять. Только я состарилась.

Собаки унюхали что-то в деревьях. Бросились за чем-то вдогонку. Может, за белкой.

– Уведи собак, – просит Галлея. – Я хочу немного побыть одна.

– Ты уверена?

– Они мне мешают. Не дают посидеть спокойно.

Она закрывает глаза. Под ее веками проигрываются воспоминания. Сны из других эпох. Детские голоса. Истошные крики. Смех. Огни. Движение. Пышный прием в Нью-Йорке. Роскошные люстры. Гигантская статуя Отто с факелом в руке. Она, связанная, на двуколке. Улюлюканье толпы. Запах смерти. Ночь в буране. Пустой тайник на дне колодца. «Бегите, идиотки». Старый солдат в Лидице. Дедушка. Она бежит, а ее сердце готово разорваться на куски.

Она слышит, как Фань Ли с собаками спускаются с холма. Фань Ли не привыкать. Она знает, что в хорошую погоду бабушка Галлея любит оставаться наедине со своими воспоминаниями.

Галлея смотрит на равнину и видит бумажную фабрику, где когда-то давно работал Милан Гашек, пока они с Катей не переехали в Загорска Вес. Кажется, это было так недавно – и вместе с тем так давно. Фабрика закрыта уже много лет, но здание еще стоит. Сейчас там живут семьи. Фабричные помещения переделали под жилые квартиры.

Правильно ли она поступила, вернувшись в Татры? Уже несколько десятилетий она не задавалась этим вопросом. Но сегодня мысль свербит у нее в голове, назойливая, как жужжание комара в темной комнате. Понимала ли она, что в больнице ей солгали? «Всего несколько яйцеклеток, не более». Так ей сказал доктор Масуд. Она узнала правду четыре года спустя, уже после того как Карло переехал к ней и врачи из клиники репродукции в Кошице провели свои анализы. Подозревала ли она об этом, когда лежала на столе английской больницы? Сознательно ли обменяла свою репродуктивную функцию на визу?

И главное, имело ли это значение? Фань Ли была права (она почти всегда права). У нее, у Галлеи, была семья, которую она любила и которая любила ее. Она не повернула бы время вспять, даже если бы могла. Ну и какая тогда разница? Что изменит смерть одной старухи? Пересохнет ли река Татшаньска? Прекратятся ли войны в Азии? Замерзнут ли растаявшие ледники? Понизится ли уровень воды в океане? Прольются ли дожди в пыльных котлах?

Нет. Земля не содрогнется. Солнце взойдет и сядет как обычно. Человечество продолжит заниматься своими делами: одни будут разрушать, а другие строить, и оставалось только молиться за то, чтобы строителей ждал больший успех, чем разрушителей. Да, конечно, ее будут оплакивать, но все слезы по ней прольются здесь, на ферме Немцовых. Заплачут только те, кого она любила.

Как причудливо скатываются с гор облака, похожие на скатерть, сдернутую со стола угрюмым официантом. И как интересно, что некоторые листья падают медленно, а другие – быстро. Галлея чувствует, как наливаются свинцом ее ноги. «Свинцовые ноги», – думает она по-английски. «Olovenе́ nohy». «Pieds de plomb». Неудобное бревно, на котором она сидит, нарушает кровообращение. Она пытается пошевелиться, но тяжесть усиливается.

– Галлея, – произносит голос у нее в ухе. – У тебя сердечный приступ.

Сердечный приступ.

– Я вызываю скорую. Ты можешь достать из своего кармана белую таблетку?

Может ли она? Она теряется, на секунду забывая, что такое карман. Что такое таблетка. Что такое приступ.

– Галлея, сейчас мне нужно, чтобы ты легла на спину. Ты можешь это сделать? Просто лечь на спину.

Как холодно вдруг стало. Однажды в Нью-Йорке Роза почти всю ночь провела на улице – снега тогда выпало так много, а метель мела так безудержно, что никто из жителей Бруклина не мог добраться домой, – и до того окоченела, что она была готова прощаться с жизнью, и действительно чуть не умерла. А еще была ночь, в которую она потеряла Элис и Лоика. Сейчас не так холодно. Но что-то роднит этот холод с тем.

– Галлея! Галлея! Галлея, приляг, пожалуйста. Таблетка, Галлея. Белая таблетка.

Однажды Марианне пришлось просить милостыню на улицах Зальцбурга в январе. В январе, когда никто никогда не подает милостыню. Мимо прошел мужчина, и она отвернулась, пряча от него взгляд, стыдясь того, что стоит на заснеженном углу улицы, на коленях, с ребенком, и злясь на его безразличие. Вскоре мужчина вернулся с одеялом в руках. Никогда не недооценивайте человечество. Оно всегда найдет возможность вас удивить.

– Галлея! Галлея!

Какое-то движение. Шелест в кустах черники. Галлея чувствует, что за ней наблюдают.

– Ярослав?

Почему Ярослав? Он мертв уже больше ста лет.

– Лоик? Милан?

Гибкая и плавная, точно балерина на сцене, из кустов медленно выходит рысь. Движения ее лап точны и грациозны, уши навострены, глаза блестят.

В этих горах нет рысей. Их нет тут уже давным-давно. Со времен Кати. Со времен Франциски. Однако… Рысь ступает, как будто плывет. Осторожно вытягивает шею. Поводит ушами. Принюхивается.

Это самое прекрасное создание, которое доводилось видеть Галлее за всю ее жизнь. У рыси золотые глаза. Жилистые ноги. Палевый мех на морде, острые как иголки усы, и взгляд, как бы сообщающий: «Я владычица этих гор. Я блуждаю по этим холодным вершинам. Я обитаю на этих холмах и беру то, что мое по праву». У рыси нет страха. Рысь узнает, даже если мышка пикнет на соседнем холме.

– Я здесь.

Рысь меньше, чем помнит Галлея. Все и всегда меньше, чем она помнит. Но если Галлея захочет, рысь станет для нее смертью. Заглянуть в глаза рыси – всегда к смерти.

– Я рада, что ты вернулась.

Из долины доносятся голоса. Рысь не обращает на них внимания. Она знает, на каком расстоянии они находятся. У нее есть время.

– Я тебя помню, – продолжает Галлея. – Я видела тебя раньше. Я тогда была еще молодой.

Рысь подходит посмотреть на нее. Она наступает на бревно, где сидела Фань Ли. Без труда удерживает равновесие. Ее глаза смотрят Галлее в самую душу. Галлея чувствует дыхание зверя на своем лице.

– Я не боюсь, – говорит она.

Однажды беспросветно темной ночью она, будучи Катей, болталась на веревке высоко над землей, раскачиваясь в разные стороны, и огни, голоса и выстрелы внизу казались ничтожным жужжанием далеких пчел.

Голос в ухе что-то говорит, но Галлея не может разобрать слов.

Рано или поздно наступает момент, когда приходится отпустить веревку и довериться объятиям бездны. Она всегда это понимала. Сначала все имеет значение, потом – ничего.

Внизу из темноты зовут люди. Лают собаки. Она уже бывала здесь раньше.

Пора отпускать веревку.

Она падает.

Падает.

Падение будет долгим.

Часть четвертая

Наш маленький островок

Что же это за память такая, если она помнит только прошлое. Льюис Кэрролл [41]
Наш маленький островок вполне хорош собой

Наш маленький островок вполне хорош собой. Вдоль всего бульвара Америки, от Нью-Йоркского холма до Токийского залива, растут росяные яблони. Жаль, что вы не можете их увидеть. Это самые красивые деревья, которые только можно себе представить. У них высокие кроны, покрытые лаймово-зеленой листвой и ленточными цветами в длинных спиралевидных соцветиях. Интересно, растут ли на вашем острове росяные яблони? У нас они цветут семь раз в году, по разу в каждый сезон. И в каждое время года цветы распускаются разного цвета, так что, если бы вы проснулись от очень долгого сна, вы могли бы выглянуть в окно и по рубиново-красным цветам на яблонях сразу понять, что наступила вторая весна. Или суровая зима – по цветам, голубым, как лед на вершине Канадского холма, или лето – по желто-золотым, как крошечные бумажные полоски послеполуденного солнца.

– Наш маленький островок вполне хорош собой, – говорят мне Дженнис и Мэттью. Они повторяют это каждый день перед сном, и еще по многу раз за день. Мы идем гулять по бульвару Америки, и Дженнис берет с собой зонтик от солнца. Мы собираем росяные яблоки, которые будем тушить, и клубнику, которую будем есть сырой, и ловим хрустящих мух, которые невероятно вкусные. По всему морскому побережью люди собирают фунтовых крабов, раковины моллюсков и камбалу. Красивее всего бывает на закате, когда Канадский холм сияет в лучах вечернего солнца, а морской бриз раскачивает яблоневые ветви, и цветочные лепестки сыплются на землю, как разноцветное конфетти. Джентльмен Маркер граблями сгребает опавшие цветы, которые пойдут на удобрения для фермерских полей, а Мэттью помогает ему сгружать их на тележки. Однажды Мэттью тоже станет фермером. Он любит работать граблями, лопатой и тяпкой. Он бы даже мог пойти на службу к Джентльмену Маркеру, если Джентльмен Маркер согласится. А больше всего Мэттью любит свиней, хотя заколоть поросенка он так и не смог. Я тоже не смогла. А вот Дженнис однажды перерезала свинье горло рыбьим плавником, и крови вытекло, наверное, целое ведро. Не думаю, что она когда-нибудь захочет сделать это снова. Матери пришлось трижды застирывать ее сорочку, прежде чем та снова стала чистой.

Наш остров и вправду хорош собой. Очень хорош собой.

– Вот бы еще море не было таким неистовым, – говорит папа.

Мои прапрадедушки и прапрабабушки были основателями, и одного из них я даже помню – Основателя Анджело. Честное слово. Я помню, как он усаживал меня к себе на колени и пел какую-то странную песню. Мне было четыре года. Ему – сто три. Самый старый долгожитель из всех основателей.

– Это историческая связь, – говорит папа.

Я должна крепко держаться за память о прапрадедушке Анджело. Однажды, когда мамы и папы не станет, и когда не станет бабушки Кати и бабушки Нюры, я, возможно, останусь единственной, кто своими глазами видел основателя. Это сделает меня особенной.

Бабушка Нюра тоже говорит, что наш остров хорош собой. Когда она была маленькой, вокруг ее дома в Маленькой Португалии росли колючие цветы. Потребовалось двенадцать лет, чтобы выполоть все колючки с ее участка, и еще десять, прежде чем с острова исчез последний колючий цветок. Бабушка Катя говорила, что уничтожать колючие цветы – грех. Она говорила:

– Откуда мы знаем, что они не были жизненно важным этапом в круговороте природы?

Бабушка Катя любит рассуждать на эти темы.

– Все мы – ниточки в паутине жизни, – говорит она мне.

Но бабушка Нюра говорит, что если бы мы не одолели колючки, они бы одолели нас. Она говорит, что эти цветы росли здесь для того, чтобы не подпускать нас близко.

– Радуйтесь, что мы от них избавились, – говорит она.

Я никогда не видела колючих цветов. Интересно, есть ли они у вас на острове? Один раз уколовшись шипом такого цветка, можно заснуть на целый год. Бабушка Катя проспала аж четыре, когда однажды налетела на колючий кустарник. Ей тогда было всего девятнадцать, и когда она проснулась, то узнала, что ее возлюбленный, Бен, женился на Джентльмадам Эсле и у них родился ребенок по имени Том, который вырос и стал Джентльменом Томом, капитаном острова.

– Вот что творят колючие цветы, – говорит бабушка Катя. – Они помогают тебе вовремя стряхнуть балласт.

В Маленькой Португалии живет человек по имени Фермер Фэллоу, который до сих пор спит в ящике у себя в спальне после того, как сорок пять лет назад свалился в заросли колючего кустарника. Никто не знает, когда он проснется. Может, вообще никогда. Его кормят супом через трубочку.

– Проснется, – уверяет бабушка Катя, и ей, конечно, виднее. Это, должно быть, так странно, проснуться после такого долгого сна. Ведь все вокруг сильно изменится. Он не узнает никого из знакомых.



Сейчас я расскажу вам о корабле, хотя вы, наверное, и сами знаете об этом от своих основателей. Но мама говорит, что я все-все должна записать. Никогда не знаешь, какую часть информации на других островах упустили. Если другие острова вообще существуют.

Папа говорит, что неправильно называть это кораблем. Потому что это и не корабль вовсе. Особенно если вы представляете себе то, о чем читали в научно-фантастических книжках. Он говорит, правильнее называть это ракетой. Иногда он использует слово «пуля». Аппарат был слишком маленьким, чтобы называть его космическим кораблем, – немногим больше футбольного мяча. Подвиг микроинженерии, говорит папа. «Носитель 1309». Так он назывался. Один из одиннадцати тысяч «Носителей», произведенных в городе под названием Лондон, где жила биологическая мать прапрабабушки Элизы. Все «Носители» долетели до солнца на хвосте кометы, и оттуда продолжили свой путь. Так говорит папа.

В Первый день Нулевого года – так мы ведем счет дням – «Носитель 1309» вошел в нашу атмосферу в нескольких сотнях миль к востоку отсюда, раскрыл парашют и дрейфовал на ветрах, пока наконец не приземлился на южном склоне Канадского холма.

Около сорока лет назад на берег близ Токийского залива выбросило еще один «Носитель», под номером 1740. Но он не сработал. Папа говорит, что его не удалось активировать. Он слишком долго находился в море. Фрагменты «Носителя 1740» до сих пор можно увидеть в Зале Острова на бульваре Америки. Никто так и не смог его починить.

«Носителю 1309» потребовался девятнадцать тысяч семьсот один год, чтобы добраться сюда. Космос очень большой, даже если ты пуля. Потребовалось еще шесть тысяч восемьдесят лет от Первого дня Нулевого года, чтобы подготовить остров к колонизации. Большой срок, сказала бы бабушка Нюра. Но столько всего нужно было сделать. Первые роботы-принтеры были совсем крошечными, не больше детского пальчика. Они питались от энергии солнца и черпали материалы, необходимые для печати, из воды и воздуха. Первым делом принтеры напечатали еще больше принтеров – мне кажется это забавным. Причем некоторые из новых принтеров оказались в сотни раз больше оригинальных. А потом, когда накопилось достаточное количество принтеров, все они стали печатать роботов-муравьев. Роботы-муравьи занимались строительством. Они выискивали крошечные, не больше рисового зернышка, кусочки камня и сносили эту каменную крошку туда, где впоследствии закладывались города, и потихоньку, на протяжении многих лет они склеивали эти камешки, постепенно строя дома, школы, фермы и дороги. Они расчищали поля. Они копали каналы. Они поставили плотины на реке Нил. Папа говорит, что их были несметные миллионы – этих роботов-муравьев. Что когда-то весь наш остров покрывал ровный слой крошечных роботов-муравьев. Мне нравится представлять, как блестящее одеяло накрывает всю южную часть нашего острова от Канадского холма до заливов. Все, что мы видим на нашем маленьком острове, было построено ими. Даже статуи, украсившие площадь Америки. Вот почему наш остров так хорош собой. Это муравьи постарались.

Через три тысячи лет после приземления «Носителя 1309» роботы-муравьи начали засевать поля. Они использовали замороженные семена, привезенные из Дома. Большинство растений, которые мы выращиваем на острове, – зерновые и фрукты – клубника, картофель, бобы, соя, рис, сахарный тростник – все это мы забрали из Дома в виде семян. Место на «Носителе 1309» было ограничено, поэтому на каждый вид растений упаковали всего по шесть семян, и роботам приходилось проявлять особую щепетильность. Они должны были быть уверены, что не прогадают с условиями, и, видимо, не ошиблись в расчетах, потому что большинство растений прижилось. Роботы-муравьи выращивали их, собирали урожай, а потом высадили второе поколение семян, а потом третье, и вскоре остров стал таким, каким мы его знаем сегодня.

Первыми животными на острове были козы. Роботы вырастили их из маленьких замороженных эмбрионов. Материнские роботы вынашивали их, рожали и кормили молоком. После коз пошли овцы, свиньи, а затем и собаки. А потом роботы вырастили кур, уток и всех остальных животных, которых мы знаем. Среди них были и летающие птицы, и рыбы, и пчелы, и дождевые черви, и бабочки – все живые существа, которые сделали наш остров еще более совершенным.

Ни одна из коз не выжила. Их всех уничтожили колючие цветы. Я никогда не видела коз вживую, но их судьба описана в архиве острова, и, конечно, я видела их в фильмах и на картинках.

Людей начали выращивать через шесть тысяч восемьдесят лет после приземления «Носителя 1309». Папа говорит, что люди не способны пережить межзвездное космическое путешествие. Я видела фильмы, в которых людей перед длительным космическим путешествием замораживают в стеклянных гробах, похожих на ящик Джентльмена Фэллоу. Но папа говорит, что подобное неосуществимо на практике. Люди не могут пережить заморозку, объясняет он. И даже Джентльмен Фэллоу стареет во сне. Кроме того, по словам папы, корабли с таким грузом будут получаться слишком большими. Каждый такой корабль должен быть размером с Зал Основателей. Потребовалось бы невероятное количество энергии, чтобы просто запустить его в космос, не говоря уже о том, чтобы доставить на другую планету. Да и радиация поджарила бы всех пассажиров задолго до того, как корабли достигли бы места назначения. Папа говорит, что единственный человек, которого можно заморозить, – это эмбрион, потому что размер эмбриона – это всего одна клетка. В таком вот виде мы сюда и попали.

Все шестнадцать основателей были замороженными эмбрионами. Здесь их разморозили, вырастили в искусственных матках и воспитали роботы по уходу. Все шестнадцать основателей были моими прапрабабушками и прапрадедушками – и это так удивительно, если задуматься.

Прапрабабушка Элиза оказалась первой основательницей, произведенной на свет. Впервые она увидела живого человека из плоти и крови незадолго до того, как ей исполнилось четырнадцать. Взрослого человека она впервые увидела уже тогда, когда сама стала взрослой. Ее растили, кормили, мыли и одевали роботы по уходу. Они пытались научить ее говорить, но у них плохо получалось. В итоге она научилась сама, отчасти у роботов, отчасти по фильмам. По тысячам фильмов.

Мне трудно представить, как она могла себя чувствовать, но бабушка Катя уверяет, что Элизе такая жизнь никогда не казалась странной. Ведь она ничего, кроме нее, не знала.

Первые тринадцать лет своей жизни Основательница Элиза была предоставлена самой себе. Бабушка Катя говорит, что ее все устраивало. Но ей наверняка было одиноко. Она много времени посвящала учебе. Роботы распечатывали ей книги и учили читать. Теперь в библиотеках Зала Основателей и читальных залах Маленькой Португалии у нас есть тысячи и тысячи книг. Больше, чем любой человек сможет прочесть за всю жизнь.

Роботы делали все для Основательницы Элизы. Они готовили ей еду. Убирали за ней. Печатали для нее одежду (но она редко ее носила). Играли музыку. Рассказывали сказки на ночь. Ремонтировали вещи, которые она ломала в приступе детской истерики. Они взвешивали ее, измеряли, тестировали и всячески обеспечивали ее безопасность. Они делали все.

Почти все.

Но Основательница Элиза росла необычным ребенком. Да и как могло быть иначе. Я видела фильм о ее детстве. Его тоже можно найти в архивах нашего острова. Элиза много спала. У нее была странная походка. Она издавала смешные звуки. Она редко разговаривала. Однажды в течение целой недели она только и делала, что напевала себе под нос одну и ту же песенку, снова и снова, но вместо слов она пела: «бум-бум-бум-бум-бум». Когда ей было десять лет, Элиза начала резать себя. Она наносила порезы на свои руки и предплечья. Роботы отняли у нее все колющие и режущие предметы, и тогда Элиза перестала с ними разговаривать. Теперь она использовала слова только для того, чтобы обозначать свои основные потребности. Вода. Еда. Свет. Тьма.

Роботы выполняли ее пожелания. Что еще они могли сделать? Но был период, когда Элиза почти ничего не ела. Только лежала на своем матрасе и мурлыкала песенки.

А потом, когда ей было двенадцать лет, что-то произошло.

Она начала вспоминать.

В течение нескольких недель, ночь за ночью, ее мучили страшные кошмары. К ней возвращались воспоминания. Иногда по ночам она вскрикивала так громко, что сотрясались стены Зала Основателей. Поначалу роботы старались будить ее, но через некоторое время она стала просить их этого не делать.

– Оставьте меня, – говорила она.

Она начала напевать другие мелодии. С другими словами.

– Распечатайте мне книги по истории Франции, – сказала она роботам.

– За какой год? – спросили они.

– С 1759 года до Ватерлоо.

Утром своего тринадцатого дня рождения, почти через год после того, как начались ее сны, Элиза встала с кровати и заговорила с роботами таким голосом и в такой манере, какой от нее никогда раньше не слышали. Она вышла в большой атриум, где все роботы могли хорошо ее слышать, встала на мозаичную звезду в центре сводчатого зала, подняла глаза под потолок и заговорила.

– Я знаю, кто я, – сказала она им. Ее голос эхом разнесся по просторному помещению. – Я знаю, кто я и почему я здесь. Теперь я все понимаю. Мне потребовалось некоторое время, чтобы во всем разобраться, но теперь, сегодня, все встало на свои места. Вы можете приступать к инкубации следующих детей.

– Ты уверена? – спросил материнский робот.

– Я уверена.

– Сколько? Сколько детей?

Элиза подумала над ответом.

– Пять, – сказала она после непродолжительной паузы. – Три мальчика и две девочки.

Отдав такие распоряжения роботам, Элиза подошла к двери Зала Основателей и заговорила с роботом-привратником.

– Мне тринадцать лет, – сказала она. – Я больше не ребенок. Можешь открыть дверь и освободить меня.

Согласно легендам – ибо это осталось только в легендах, – робот на мгновение заколебался. Дверь Зала Основателей не открывалась ни разу – ни разу за все годы жизни Элизы. С самого рождения она существовала в этих стенах. Она никогда не видела неба.

– Открывай, – повторила она свой приказ.

На этот раз робот подчинился. Двери Зала Основателей распахнулись, и солнечный свет проник в атриум и осветил каждый уголок большого зала. Элиза, единственный живой человек на острове, впервые вышла на улицу.

Ах, что это был за день. На нашем острове мы отмечаем его особой церемонией каждый раз, когда ребенку исполняется тринадцать. Мы называем ее освобождением. Это стало нашей традицией. Все двери в городе символически распахивают, и тринадцатилетнего подростка в гордом одиночестве отправляют в путешествие с одного конца острова на другой. А на закате с вершины Канадского холма тринадцатилетний подросток запускает большой воздушный шар, сделанный из сухих листьев тигровой пальмы. Воздушный шар поднимается выше и выше, и его пламя горит в темнеющем небе, так что это видно всему острову. Ветры уносят воздушный шар прочь, за океаны, неизвестно куда. Мы надеемся, что однажды шар найдет другой остров, если таковой существует. Это навевает ассоциации с «Носителем 1309». Мы отправляем шар в небо, но никогда не знаем, куда он приземлится.

В каждом воздушном шаре – история нашего острова, написанная рукой ребенка, который его запускал.

И это письмо – мое изложение событий, приготовленное для моего воздушного шара. Мое освобождение состоится завтра.



Все первые шестнадцать основателей были моими прямыми предками. С каждым из них я делю маленький кусочек своего генетического кода. Но моя материнская линия восходит к Элизе. И это делает меня особенной.

Все пятеро младенцев в первой семье были здоровыми и крепкими. Они родились через девять месяцев после освобождения Элизы. Элиза растила их, кормила и обучала. Она рассказывала им истории. Вытирала им слезы, когда они плакали, и целовала их ссадины. Расчесывала им волосы. Она помогала им одеваться. Готовила им еду, купала их и играла с ними в игры – делала все те вещи, которых сама была лишена в Зале Основателей.

Но она знала все это из своих снов. Она обнимала детей и целовала их, и говорила им, как они красивы, и как она их любит. Она пела им колыбельные на французском, немецком, чешском и английском языках. Она поставила в комнате большую, широкую кровать, на которой могли поместиться все шестеро, если бы захотели, а потом, когда они подросли, сделала для них отдельные комнаты. Когда прошло десять лет и все пятеро детей выросли высокими и сильными, она велела роботам разморозить последние десять эмбрионов, и те тоже были благополучно выношены, и тоже выросли сильными, здоровыми и полными жизни. Один из этих младенцев стал моим прапрадедушкой, Основателем Анджело, который сажал меня к себе на колени, когда мне было четыре года, а ему – сто три.

Позже Основательница Элиза сошлась с Основателем Дэном, высоким юношей с темной кожей и чертами лица, которые она назвала бы африканскими, и они переехали в усадьбу на склонах Канадского холма, где выращивали ягоды вроде винограда и малины, и Элиза стала первым капитаном острова, и выполняла эту роль до тех пор, пока в восемьдесят два у нее не отказало сердце. Теперь она – часть этого острова, и камень покрывает место, где лежит ее тело. Завтра я обязательно посещу ее могилу во время своего марша по острову. И я положу туда камешек, как полагается сделать каждому ребенку в день его освобождения. Бабушка Катя говорит, что однажды там скопится гора камней. Кучка уже набралась довольно внушительная.

Когда пришло время, Основательница Элиза рассказала своим дочерям, Марианне и Эсме, о воспоминаниях. Она предупредила девочек, чтобы сны не застали их врасплох так, как застали ее. Конечно же, Марианне и Эсме тоже снились ее сны. Марианна была моей прабабушкой. Она, в свою очередь, предупредила о сновидениях своих трех дочерей и сыновей Милана и Ярослава.

Все девочки испытали их на себе. Мальчики – нет.

Мне кажется, что эти сны – больше, чем просто сны. Сегодня на нашем острове живет одиннадцать человек, которые пережили эти сновидения. Все – девочки, и все – потомки Основательницы Элизы. Они рассказывают одни и те же истории. И все они способны на удивительные вещи. Они могут разговаривать друг с другом на разных языках. Они знают о вещах, которых никто не должен знать. Иногда они сидят вместе и рассказывают друг другу истории, которые кажутся историями о Доме.

Мама говорит, что скоро начнутся и мои собственные сны. Я немного боюсь. Но мне любопытно. Мама говорит, что ко мне перейдут некоторые из ее воспоминаний. И что когда это произойдет, я стану лучше ее понимать. Она говорит, что так произошло между ней и бабушкой Катей.

* * *

Наш маленький остров прекрасен. Он кормит нас и одевает нас. Сейчас на острове живет триста двадцать один человек. Мы все произошли от шестнадцати оригинальных основателей. У нас в арсенале все еще есть наши роботы-принтеры, вот только роботов-муравьев давно не осталось в помине. Такие роботы живут всего несколько месяцев, а потом ломаются и быстро гниют. Папа шутит, что роботы-муравьи были сделаны из сахара.

– Они растворились под дождем, – говорит он. А когда наш остров был полностью отстроен, необходимость в муравьях попросту отпала.

– Роботы-муравьи – это не самый быстрый способ строить новый мир, – говорит он. – Роботов нужны тысячи, а им нужны столетия, чтобы выполнить свою работу.

Когда они исчезли, роботы-принтеры переключили свое внимание на создание роботов по уходу, роботов-матерей и прочих помощников, которые понадобились бы для инкубации и выращивания эмбрионов и семян. Некоторые из этих роботов до сих пор в рабочем состоянии, а еще у нас есть экраны и кинотеатр в Зале Основателей. Роботы могут делать много всего полезного. Они могут добывать минералы из морской воды. Могут печатать сами для себя запчасти и создавать всевозможные устройства и объекты, на создание которых они были запрограммированы. Они могут делать посуду, обувь, одежду, лопаты и гвозди; но не стоит просить их сделать что-то, чего нет в их меню. Нельзя приказать роботу построить дирижабль. Он не знает, как это делается.



Этот мир не всегда дружелюбно к нам настроен. Даже не беря во внимание колючие цветы, это не самое гостеприимное место. Моря слишком буйные, чтобы пускаться по ним вплавь, скалы острые, как ножи, и если вы даже сумеете построить лодку, ее сожрет рыба-гила. Люди дважды пытались это сделать. Основатель Люсьен погиб, когда вышел в море на каноэ, которое выстругал своими руками. Он отчалил от берега в туманный день, когда море было намного спокойнее, чем обычно, и пропал в тумане. Никто не видел, что с ним стало, но большинство людей винят во всем рыбу-гилу. Потом была Фермерша Энда: она смастерила плот, за много лет до моего рождения, и попыталась проплыть на нем залив, но ее учуяла целая стая этих рыб, и они съели и плот, и ее саму прежде, чем она успела добраться до скалы Стейтен-Рок. Отец говорит, что нам никуда не деться с этого острова, пока мы не научимся летать.



И вот еще какой момент. Атмосфера этого мира подходит нам не самым лучшим образом. Кислорода здесь мало, а содержание углекислого газа – наоборот, высокое. И, по-видимому, здесь мы весим немного легче, чем весили бы Дома. Но наши кости становятся хрупкими, и нам не хватает кучи важных минералов. Например, природного кальция – его тут совсем мало. Роботы построили специальные устройства для извлечения микроскопических доз кальция из огромных объемов морской воды, и этот кальций мы добавляем в пищу. Это стало одной из причин, по которой роботам пришлось ждать столько времени, прежде чем разморозить первые эмбрионы. Аналогичные проблемы возникают с магнием и цинком. Зато мышьяк здесь встречается повсеместно, а для нас это очень опасный металл.

– Здесь далеко не рай, – говорит бабушка Катя. Но потом добавляет: – Я повидала много разных мест, и ни одно из них не было раем. Этот остров – не хуже и не лучше других.

Вы можете подумать, что очень странно слышать такие слова от бабушки Кати, которая родилась на острове и наверняка умрет здесь же, но вы не знаете, что она тоже хранит воспоминания Основательницы Элизы и память о Доме. Она самый мудрый человек, которого я знаю. Я расспрашиваю ее обо всех местах, которые она видела, обо всем, что сохранилось в ее воспоминаниях, и она говорит мне:

– Однажды ты сама все узнаешь.

Она говорит, что человек может быть самым жестоким существом во вселенной, но может быть и самым великодушным. Она говорит, что люди могут знать столько сложных вещей, но при этом не понимать самых элементарных. Она говорит, что так же сильно, как мы можем любить, мы можем и ненавидеть. Она говорит, что люди – это самые прекрасные существа в мироздании, но в то же время и самые отвратительные.

– Кто предпочтет жестокость доброте? – спрашивает она меня. – Кто предпочтет ненависть? Кто предпочтет невежество? Мы, – отвечает она на свой же вопрос. – Мы постоянно это делаем.

Я не знаю, почему она так говорит, и не знаю, как это может быть правдой, но когда бабушка Катя мне что-то рассказывает, я знаю, что это важно, потому что она садится рядом со мной и сжимает мою руку, и иногда я вижу слезы в ее глазах. Она говорит, что мы можем знать все, что нужно знать о прошлом, но нас все равно может застигнуть врасплох будущее.

– Ничто не предопределено, – говорит она. – Мы сами вершим свои судьбы. Сами делаем выбор.

Она обещает, что однажды я все пойму.



На вершине Канадского холма расположена спутниковая тарелка. Это главная достопримечательность нашего острова. Ее построили роботы много веков назад. По идее, тарелка должна доставлять нам сообщения из Дома. Она ловит сигналы из Дома и из тысячи других систем, где могут находиться люди – из миров, куда могли отправиться другие «Носители». Но за все годы, что она тут стоит, тарелка ни разу не поймала ни одного сигнала. Бабушка Нюра говорит, что, возможно, она просто сломана. Но папа уверен, что все работает нормально. Он говорит, что тарелка ничего не ловит исключительно потому, что никто не посылает нам никаких сообщений. Мы тоже можем посылать сообщения Домой, но они будут добираться туда девяносто лет, поэтому мы делаем это редко. И все же завтра, в свой день рождения, я подойду к тарелке и отправлю сообщение. Я напечатаю его на клавиатуре, нажимая по одной букве за раз, и когда я скажу все, что хотела, я нажму «Отправить», и мое сообщение пустится в свое девяностолетнее путешествие.

Это письмо и станет моим сообщением.



Мне кажется, я уже начинаю видеть сны своей матери. Прошлой ночью мне снился большой воздушный шар. Я висела под ним на веревке. Сон был таким отчетливым, и я помню его так ясно, что я почти уверена в том, что это было одно из материнских воспоминаний. Я отпустила веревку и упала в реку, и четверо мужчин, которых я никогда прежде не видела, вытащили меня из воды, громко смеясь и подбадривая, и сказали мне:

– Ты свободна. Теперь ты свободна! Ты можешь стать кем захочешь. Ты можешь делать что захочешь. Ты свободна.

Это был такой счастливый сон. Радость буквально рвалась из моей груди, как птица из клетки.



Наш маленький остров имеет четыре мили в длину и две в ширину. Я знаю каждый его дюйм как свои пять пальцев: каждую бухту и каждый холм, каждую тропинку, каждое поле, каждое дерево и каждый дом. Но я никогда не гуляла по нему одна. Это займет у меня целый день. Я сделаю это завтра. На рассвете в Зале Основателей прозвенит колокол, и во всех домах от Нью-Йоркского холма до Токийского залива распахнутся двери, и я выйду на остров одна. «Здравствуйте!» – буду кричать я в каждую открытую дверь, мимо которой пройду. В Маленькой Португалии я окуну пальцы ног в океан, а потом пройду весь путь до Токийского залива и сделаю то же самое там. Люди будут выходить из своих домов, угощать меня едой и напитками и желать мне добра. Они будут петь и хлопать в ладоши, когда я буду проходить мимо. Наконец, я поднимусь на Канадский холм и отправлю радиограмму, а когда и это будет сделано, я вложу эти страницы в конверт и привяжу его к воздушному шару.

Традиция запускать воздушный шар восходит к прапрабабушке Элизе. Это была ее идея. Соберется большая толпа. Почти все жители острова придут к холму, чтобы лицезреть запуск шара. Я разожгу огонь, который отправит воздушный шар в небо. А потом буду стоять и смотреть, как шар становится все меньше и бледнее, пока окончательно не исчезнет из виду. И тогда мое детство закончится, и начнется взрослая жизнь.

И быть может, однажды вы найдете это послание. Быть может, однажды мы найдем способ общаться. Быть может, однажды мы станем друзьями.

Меня зовут Элоиза Старчайлд.

Я счастлива с вами познакомиться.

Здравствуйте.



Благодарности

Данная книга – плод художественного вымысла, и пусть это послужит оправданием всех исторических неточностей, которые могли быть мной допущены. Персонажи не основаны на реально существовавших в прошлом или существующих в настоящем людях. В анахронизмах прошу винить мое непокорное воображение.

Известно, что комету Галлея видели в небе Англии во время битвы при Гастингсе, а ее изображение фигурирует на гобелене из Байе [42]. Изучив упоминания о комете в различных исторических источниках, Эдмонд Галлей еще в 1705 году успешно предсказал ее возвращение в 1759 году. (Подробное описание кометы 1759 года можно найти в книге Дэвида Алана Грира «Когда компьютеры были людьми».) Комета вновь появилась на небе в 1835 году и совершила эффектное возвращение в 1910-м, когда Земля пролетела сквозь ее хвост. Возвращение 1986 года многих разочаровало: комета и Земля оказались по разные стороны от Солнца. Большинство людей ее так и не увидели. Следующее появление, в 2061 году, обещает быть намного более зрелищным.

В ночь с 20 на 21 августа 1968 года войска стран Варшавского договора вторглись в ЧССР (республику Чехословакия). За ночь в страну ввели 200 000 военнослужащих и 2000 танков. Чехословацкой армии было приказано не оказывать сопротивления. Оккупация была проведена стремительно и жестко.

Читателей может заинтересовать описание происшествия на прешово-попрадской дороге от очевидца событий. Перед вами выдержка из воспоминаний генерала Семена Золтова, опубликованных в очерке «Шли на помощь друзьям» в «Военно-историческом журнале» 1994 года. Он пишет:



«В первый день нашего марша по дорогам ЧССР произошла трагедия. На пути между городами Прешов и Попрад путь танковой колонне преградила группа женщин и детей. Как позже выяснилось, к такой диверсии их подговорили экстремисты в надежде спровоцировать инцидент, который повлек бы за собой крупные человеческие потери. Чтобы избежать наезда на людей, механик-водитель машины, шедшей во главе колонны, резко свернул в сторону. От резкого маневра танк перевернулся и, упав на башню, загорелся. Двое членов экипажа танка в результате аварии получили тяжелые ранения, один из них скончался».



Теперь на том месте, где когда-то стояла деревня Лидице, возвышается скульптура чешской художницы Марии Ухитиловой-Кучовой. Скульптура носит название «Памятник детям – жертвам войны». Она состоит из восьмидесяти двух бронзовых статуй детей (сорока двух девочек и сорока мальчиков) в возрасте от одного до шестнадцати лет, которые олицетворяют восемьдесят два ребенка, убитых в Хелмно в 1942 году.

Бегство из стран советского лагеря на Запад посредством воздушного шара было редким, но вполне реальным явлением. В одном из самых громких таких случаев две семьи бежали из Восточной Германии в сентябре 1979 года на самодельном воздушном шаре, сшитом из тафты. Они стартовали с лесной поляны в десяти километрах от западногерманской границы. На планирование побега ушло полтора года, и семьи предприняли несколько неудачных попыток, прежде чем их замысел увенчался успехом. Всего беглецов было восемь: Петер и Дорис Стрельчик со своими детьми Франком и Андреасом пятнадцати и одиннадцати лет, а также Гюнтер и Петра Ветцель с детьми Петером и Андреасом в возрасте пяти и двух лет. Объем воздушного шара составлял четыре тысячи кубических метров.

Среди книг и веб-сайтов, откуда я почерпнула много полезной информации, я хочу удостоить отдельным упоминанием «Дневник моей жизни во время Французской революции» Грейс Делримпл Эллиот. Грейс Эллиот была куртизанкой английского происхождения, которая была арестована в Париже как шпионка в 1793 году и приговорена к казни на гильотине. Удивительный факт заключается в том, что ей удалось спастись, и ее мемуары, написанные на английском языке, дают редкую возможность узнать подробности о жизни во Франции в те бурные годы. Как и большинство старых книг, текст находится в свободном доступе в сети Интернет.

Еще одна полезная книга, изобилующая деталями, и также доступная в Интернете, называется «Французская революция: История» Томаса Карлайла, опубликованная в трех томах в 1837 году. Третий том, озаглавленный «Гильотина», послужил источником вдохновения для большинства описаний казни Элоизы.

Многим людям хочется сказать спасибо. Спасибо тебе, Сью, за твой бесконечный оптимизм и поддержку, а также за то, что терпишь мои выходки. Спасибо тебе, Стэн, за твое терпение и упорство. Спасибо, Фед, твои подсказки и советы были неоценимы. Спасибо Кирсти, которая убедила меня в том, что эта история не совершенно безумна. Джон, без тебя у меня ничего бы не получилось. Спасибо блестящему профессионалу Саймону Фоксу, который замечал все мои помарки и неловкие речевые обороты, и Люсинде МакНил, которая превратила неотесанную рукопись в красивую законченную вещь.

Спасибо «Знатокам Французской революции», которые всегда были готовы ответить на все мои глупые вопросы. Отдельная благодарность – Тайри Симонич и Стейну д’Ондту, которые изучили истории Элоизы и Марианны вдоль и поперек, помогая мне обнаружить исторические нестыковки. Спасибо нашим хорошим друзьям Моник и Мишелю Сегален за ответы на вопросы о Франции и французском языке. Спасибо доктору Джону Блуру за советы в вопросах поведения ИИ-доктора.

Спасибо фантастическим командам в «Вайденфельд & Николсон», «Орион Букс» и в «Северном литературном агентстве». Вы потрясающие. Надеюсь, мы с вами еще поработаем.