– Наоборот! Это значит, что, вероятнее всего, оно настоящее. Цыгане умеют заполучить что хотят. О, Нинетт, только подумай, ведь когда-то оно могло принадлежать королеве!


– Нет, я этого не делал.


Габриэль покачала головой.

– У королев толстые пальцы. Кольцо слишком мало. Оно никогда не подойдет королеве.


Жена брата императора встала и заметалась по комнате, ломая руки:


– Ну что ж, – возразила я, не позволяя ей все испортить, – зато это как раз подходящий размер для принцессы.


– Николя, признайся, прошу тебя. Тогда я прощу тебя, и мы вместе подумаем, что делать с этой твоей Фанни.


ДЕВЯТЬ


Великий князь вытянулся в струнку.


У нас с Габриэль был общий секрет: мелодрамы под половицами, страницы из Декурселя, спрятанные в учебниках и священных книгах. На моей шее на шнурке висело цыганское кольцо, скрытое под рубашкой.

Но когда лето сменилось осенью, Джулия-Берта удивила всех куда более серьезным секретом. Мы с Габриэль, так увлеченные миром Декурселя, упустили его. Никто ничего не замечал. До того дня, когда сестра Женевьева отправилась в садовый сарай за веревкой, чтобы привязать ворота, раздражающие своим лязгом.


– Я уже сказал, что ничего не брал. И я не позволю сделать что-нибудь с моей любимой женщиной. Нас не разлучит даже расстояние. Однажды вы пытались выслать меня на восток – и что из этого вышло? – Он развернулся и вышел с гордо поднятой головой.


Мы с девочками сидели у печи в швейной мастерской и в десятитысячный раз упражнялись в шитье. Элен все рассказывала и рассказывала о мальчике из города, который работал за продуктовым прилавком. Она ездила туда на каникулы со своей двоюродной бабушкой. Его пальцы коснулись ее ладони, когда он протянул ей сливу. И, по словам Элен, это означало, что он влюблен в нее. Она продолжала бубнить, как вдруг откуда-то из глубины монастыря раздался громкий вопль, заставивший всех нас подскочить.


Александра Иосифовна вскоре услышала, как молодой человек приказывал подавать экипаж.


Иголка с ниткой выскользнули у меня из рук и упали на пол. Похоже, то была Джулия-Берта. Однажды она долго оставалась безутешной, когда горный ястреб схватил крольчонка и улетел, зажав бедняжку в острых когтях. Она горько плакала, когда нашла на земле птичье гнездо, а в нем разбитые яйца, кусочки скорлупы, двух невылупившихся птенцов, розовых и сморщенных, у которых никогда не вырастут перья и которые никогда не полетят.


Несчастная мать бросилась в комнату сына, выдвинула все ящики письменного стола и стала перебирать бумаги.


Но сейчас она кричала по-другому.


Большинство из них оказалось долговыми расписками, и женщина уверилась в мысли, что бриллианты украл Николя.


Я в панике бросилась на звук громких рыданий, Габриэль бежала следом. Мы неслись по коридорам, потом вниз по истертым каменным ступеням широкой лестницы, к комнате настоятельницы, и остановились только перед закрытой дверью. Было слышно тихое бормотание монахинь. Джулия-Берта плакала, повторяя снова и снова:


Недолго думая, она приказала горничной помочь ей одеться.


– Но он говорил, что любит меня.



Он?


Яков Хвостов, казалось, наливавшийся с каждым днем и напоминавший глиняного прожорливого мужика из известной сказки, с удивлением выслушал Николая Константиновича и потер нахмурившийся лоб.


Мы с Габриэль ошарашенно переглянулись. Через дверь доносились обрывки слов сестры Бернадетты:

– …это был сын старого кузнеца… тот самый, который должен был починить ворота… неудивительно, что они до сих пор сломаны… если бы я не вошла в садовый сарай в тот момент… на грани плотского познания…


– Конечно, я полагал, что Савин способен на всякие пакости, но обокрасть царскую семью? Уму непостижимо.


Затем «Иисус, Мария, Иосиф», затем раздался стук четок.

На мгновение я затаила дыхание. Джулия-Берта, строго придерживающаяся правил! Джулия-Берта, которая делила мир на правильный и неправильный, добрый и злой! Джулия-Берта тайком встречалась с мужчиной?!


– А вы не знаете, где он сейчас? – поинтересовался Романов. – Мне необходимо его найти. Этот человек, вероятно, никогда ни о ком не думал, кроме себя. Я очень боюсь за Фанни. Если драгоценности не будут возвращены в ближайшее время, моя мать попросит дядю Александра выслать ее из России. Вы же понимаете: мои родственники способны сделать это так, что я никогда больше ее не увижу.


– Но он сказал, что любит меня, – снова всхлипнула она, обращаясь к монахиням. – Любит и хочет жениться.


Шарообразный Хвостов развел руками:


Голос настоятельницы будто прорезал воздух.


– Николай Константинович, рад бы помочь, но мой лакей возвратился из гостиницы, где жил Савин, и доложил, что корнет выехал в неизвестном направлении.


– Жениться на тебе? Он уже женат! У него совсем недавно родился ребенок, его крестили прямо здесь, в храме.


– Ох, негодяй, какой негодяй! – Великий князь вздохнул. – Теперь у него в руках целое состояние. Впрочем, кое-что он мог отнести в ломбард. Яков Семенович, голубчик, одолжите мне деньги, – жалобно попросил он.


За дверью стояла глубокая тишина, тяжелая, наполненная болью Джулии-Берты.


Юнкер закивал:


– Нет, – сказала она слабым голосом. – Нет. Это не может быть правдой. Он хочет жениться на мне. Зачем ему говорить, что он хочет жениться на мне, если он уже женат?


– Конечно, сколько нужно. – Он вытащил из кармана пухлую пачку. – Не желаете ли, чтобы я поехал с вами?


Я словно окаменела, ее слова эхом отдавались у меня в голове. Женатый мужчина. Мужчина, который лгал. Мужчина, у которого дома – жена и ребенок. А séducteur. Совсем как наш отец.

Здесь, в обители, прямо у нас под носом, Джулия-Берта была обманута мужчиной.


– Да, да, пожалуйста, буду вам очень признателен. – Николай Константинович меньше всего хотел оставаться один.


Дверь открылась, мы с Габриэль отпрянули. Джулия-Берта вышла, опустив глаза, лицо ее блестело от слез, с обеих сторон ее поддерживали монахини. Сестра Бернадетта, следующая за ними, твердила, что они должны найти священника, найти немедленно, не теряя времени.


Он надеялся, что, если вернет матери хотя бы несколько бриллиантов, она смягчится и оставит Фанни в покое.


Они исчезли в коридоре, когда еще несколько монахинь выпорхнули из кабинета настоятельницы, слишком потрясенные, чтобы обратить на нас внимание. Потом появилась сестра Ксавье.


Бедняга не знал: Александра Иосифовна уже разговаривала с Александром II, которому поведала печальную историю, и дядя пришел в ярость.


– Что вы здесь делаете? – строго проговорила она. – Возвращайтесь в мастерскую.

– С Джулией-Бертой все будет в порядке? – спросила я.


– Это неслыханно, это низко! – Император ходил по залу, заложив руки за спину. – Не представляю, как моему племяннику, человеку, близкому по крови, такое вообще могло прийти в голову.


– Что с ней будет? – в свою очередь спросила Габриэль.


Александра Иосифовна зарыдала, вытирая лицо кружевным платком.


Монахиня строго посмотрела на нас.

– Вечный покой ее души в опасности. Ваша сестра совершила тяжкий грех против скромности.


Александр II смягчился.


Она перекрестилась и бросилась прочь.

Я взглянула на озадаченное лицо Габриэль. Она только качала головой и что-то бормотала себе под нос.


– Моя дорогая, – он остановился перед женщиной, красивый, высокий, знающий себе цену. Военная форма сидела на нем как влитая, – не нужно переживать. Кража бриллиантов останется тайной нашей семьи. О настоящих причинах кражи будем знать только вы и я. Другим родственникам мы скажем, что наш мальчик болен, болен психически и поэтому не отдает себе отчета в своих действиях.


– Если ты собираешься грешить против скромности, – услышала я, – стоит, по крайней мере, делать это с кем-нибудь богатым.




– Пусть лучше сумасшедший! – воскликнула несчастная мать. – Но не вор!




Мы с раннего детства знали об отношениях между мужчинами и женщинами. Мы жили в маленьких комнатах с тонкими стенами или вообще без стен. Мы видели кошек в переулках, коз в загонах, скот в полях. Мы знали, что дети появляются не из капусты.


– Да, да, – согласился с ней император, дотрагиваясь до пышных бакенбард. – Я никому не позволю плохо отзываться о членах моей семьи. Если он каким-то образом вернет бриллианты, эта история вообще скоро забудется.


Помнила ли Джулия-Берта, что делали отец с матерью, когда он возвращался из своих странствий? Помнила ли она возню по ночам, тени на стенах? Наша мать называла это faire l’amour. Заниматься любовью. Джулия-Берта, понимавшая только простой смысл слов, должно быть, думала, что «заниматься любовью» – это словно вязать свитер, что это нечто осязаемое, что можно будет сохранить.


– Конечно, конечно, – закивала женщина. – Я пообещаю, что оплачу все его долги.


Сиротки в монастыре говорили о свиданиях Джулии-Берты с сыном старого кузнеца как о большом скандале. Монахини часто повторяли предостережение святого Иеронима: «Ты носишь с собой большую сумму золота, позаботься о том, чтобы не встретить разбойников». Когда они говорили это в прошлом, мне хотелось смеяться. Все прекрасно знали, что у нас нет никакого золота. Но теперь фраза приобрела смысл. Джулия-Берта встретила разбойника с большой дороги, и он почти заполучил ее драгоценность.


Оба не знали, что Николай Константинович со своим приятелем носились по городу в поисках бриллиантов и Савина.


Бедная Джулия-Берта! Она была подавлена. Не потому, что согрешила, не потому, что во время мессы ей было запрещено причащаться и она оставалась сидеть, пока другие выстраивались в очередь. Не потому, что во время трапезы и в течение дня ее заставляли поститься и проводить дополнительное время в молитве или богослужении Крестного пути[14].


В одном из ломбардов, неподалеку от Мраморного дворца, им удалось выкупить два самых маленьких камешка. Остальные как в воду канули.


А потому, что при любой возможности она смотрела в окно, на сломанные ворота, в надежде найти во дворе сына старого кузнеца, но его там не было. Его изгнали, и вход в монастырь отныне был ему заказан.

Джулия-Берта была старше меня, но при этом более мягкой и доверчивой, поэтому однажды утром, уходя с мессы, я прошептала Габриэль:


Николай Константинович вернулся во дворец и все рассказал Александре Иосифовне, которая снова помчалась к императору, чтобы поведать о корнете Савине.


– Мы должны защитить ее. Ей уже исполнилось восемнадцать. Монахини не позволят ей долго оставаться здесь. Они отправят ее куда-нибудь горничной или прачкой, и некому будет за ней присматривать.

– Посмотри, что случилось, когда мы вроде как присматривали, – сказала Габриэль. – И как мы не догадались, что она ускользает?


Император тут же распорядился достать Николая Савина из-под земли, и корнета отыскали в одной из гостиниц с хорошенькой молодой актрисой.


Мы, знавшие Джулию-Берту лучше всех, понятия ни о чем не имели. Я предполагала, что она уходит, чтобы покормить птиц хлебными крошками или диких кошек объедками. Я должна была быть внимательнее!


Покидать Россию Савин не торопился. Он решил, что с деньгами можно неплохо жить и тут, к тому же Николай еще состоял на военной службе.


– Не волнуйся, – успокоила меня Габриэль. – Монахини пока не собираются ее отсылать, только не сейчас, когда они могут использовать ее в качестве примера того, что нам не следует делать.


Когда его доставили к Шувалову, избегавшему смотреть в стальные глаза мошенника (как-никак он сам приблизил Савина к великому князю, пусть даже и через Фанни), тот потребовал вернуть драгоценности, однако корнет будто не понимал, о чем идет речь, и с его красивого лица не сходила наглая улыбка.


И она оказалась права. Теперь монахини проводили бесконечные часы, катехизируя против грехов плоти. Сестра Женевьева требовала стоя читать в унисон отрывки из Послания к Га-латам: «Дела плоти известны; они суть: прелюбодеяние, блуд, нечистота, непотребство… поступающие так Царствия Божия не наследуют».


Петр Андреевич распорядился обыскать номер Николая в гостинице, но, разумеется, там ничего не нашли.


Монахини также использовали примеры о мучениках из Жития Святых, навсегда вколачивая мрачные деяния этих святых духов в темных уголки нашего разума.


Доказательств его причастности к краже не было никаких, но разгневанный Александр II, который поверил племяннику, поклявшемуся на Библии, распорядился отправить дерзкого офицера на войну с Турцией. А Фанни в тот же день выслали из России.


«Столкнувшись с сильнейшими плотскими искушениями, Святой Бенедикт сбросил свою рясу и бросился в куст терновника и крапиву».

«Святой Бернар из Клерво погрузился в ледяную реку в разгар зимы».

Глава 18

«Святой Франциск Ассизский катался голым по снегу и едва не умер от обморожения».

– Как вы думаете, это сработало? – спросила Джулия-Берта меня и Габриэль однажды днем, во время отдыха через несколько недель после инцидента. Она протянула молитвенную карточку, которую всегда носила в кармане: на ней к святому Франциску слетались птицы. – Думаете, холодный снег очистил его от греховных мыслей?

Пригорск, наши дни

– Не будь дурочкой, – сказала Габриэль. – Святые не настоящие. Все эти истории церковь придумала, чтобы запугать нас.

– Конечно же, святые существуют! – не согласилась Джулия-Берта. – Они есть в книгах.

Дмитрий Громов, вернувшийся в отдел, поведал о своем разговоре с регистраторшей и о докторе Фролове.

Я не знала точно, настоящие они или нет, но беспокоилась о Джулии-Берте. Прошел целый месяц, а она продолжала при первой возможности выглядывать в окно. Ее взор всегда был устремлен в сторону ворот. Но вскоре пришел однорукий старик с длинной седой бородой и починил их. Они больше не лязгали.

– Почему же ты не поехал к нему? – удивился Горбатов, жуя пирожок (в столовой он взял несколько с картошкой и капустой).

ДЕСЯТЬ

Оперативник покосился на пакет с едой:

Я должна была догадаться обо всем в тот момент, когда небо посерело, воздух словно застыл, тяжелые облака низко опустились над горными вершинами и на землю упали первые хлопья снега. Они становились все гуще и гуще, пока весь внешний мир не облачился в белое, как во время причастия.

– Да вот поэтому, Сережа. Ты не дал мне нормально поесть. Я решил вернуться, подумав, что врач никуда не денется.

В классе было тепло и сухо, и я, не обращая внимания на очередную метель, задумалась над математической задачей, написанной на доске. Пьеретту вызвали ее решать; идя между парт, она посмотрела в окно и вскрикнула. Мы все бросились к окнам, даже сестра Ксавье, которая ахнула и велела нам вернуться на свои места.

Следователь с досадой бросил пирожок на салфетку.

– Опустите головы и молитесь! – почти прокричала она, вылетая за дверь; ее головной убор трепетал, словно пара крыльев.

– Дима, ну ты же опытный полицейский, – проговорил он. – Как это доктор никуда не денется? – Он встал и поправил рубашку. – Ладно, к нему я поеду сам. А ты ступай на поиски Дробышевой. И немедленно. – Сергей протянул ему пакет. – Это можешь взять с собой. А к Фролову поеду я.

Но мы стояли как завороженные и смотрели на голую Джулию-Берту, катающуюся по сугробам, ее бледная кожа почти сливалась с белым снегом. Монахини выбежали из здания; когда они пытались поднять ее, от заполошного дыхания у их лиц клубился пар, ветер нещадно трепал их юбки.

Громов удовлетворенно кивнул и пошел к машине, вожделенно посматривая на пирожки.

Мое сердце колотилось в груди, будто в подушечку для булавок втыкали тысячу острых иголок.

– Что она делает? – перешептывались девушки.

Он быстро добрался до здания судебно-медицинской экспертизы, ругая дождь и слякоть.

Они не видели того, что было известно мне: святой Франциск катается голый по снегу. Она пыталась очиститься от греховного искушения, от своего плотского желания к сыну старого кузнеца.

Когда сгустились тучи, неожиданно стало холодно, и лето снова превратилось то ли в позднюю весну, то ли в раннюю осень.

Наконец сестра Ксавье, накинув на бедняжку черные шерстяные монашеские шали, подхватила ее на руки и понесла к двери. Как долго Джулия-Берта там пробыла?

– Тяжела ты, солдатская служба, – пробормотал он, заходя в коридор большого здания.

Я ринулась вниз, в лазарет, но его двери были закрыты. Габриэль уже стояла там, и мы молча обнялись.

Вахтер, благообразный старичок, шагнул ему навстречу:

– С ней все будет в порядке, – сказала сестра Бернадетта, когда нас наконец впустили. Джулия-Берта спала; я опустилась на колени у кровати и взяла ее за руку, чтобы пощупать пульс; одеяло медленно вздымалось на ее груди.

– Ваш пропуск, молодой человек.

О, Джулия-Берта! Если бы только раны и печали можно было излечить в свежевыпавшем снегу. Если бы только тоска по любви заглушалась холодом и льдом, я бы каталась там вместе с тобой.

Дима достал удостоверение:



– Этого достаточно, отец?



– Достаточно, сынок, – с усмешкой ответил вахтер. – Проходи.

Я не удивилась, когда несколько недель спустя монахини сообщили нам, что наша бабушка едет в монастырь. После пребывания в лазарете Джулии-Берте трижды удалось улизнуть в город. Она бродила в поисках сына кузнеца, пока кто-нибудь не находил ее и не приводил обратно.

– А не подскажешь ли, где найти Викторию Васильевну? – Он не успел назвать фамилию, как дед с готовностью кивнул:

Ей нельзя было оставаться в Обазине.

– Для этого можно сюда и не входить. Только что вышла из здания. Сказала, скоро вернется.

Однажды днем, складывая наволочки, я услышала разговор настоятельницы и сестры Ксавье, стоявших у бельевого шкафа.

– Как она выглядит? – поинтересовался Громов, держась на ручку двери.

– Для Джулии-Берты лучше быть в кругу семьи, – тихо проговорила матушка. – Их бабушка с дедушкой переехали в Мулен, и Джулия-Берта вполне может пожить у них. Что касается Габриэль и Антуанетты, вы уже говорили с матерью аббатисой?

– Да, – быстро ответила сестра Ксавье, словно желая ее успокоить. – Они все время под строгим наблюдением. Она заверила меня, что их добродетель будет в безопасности.

– Высокая, в черном брючном костюме, – отозвался вахтер, – поторопись, уверен, догонишь.

– А двери? – В голосе настоятельницы слышалось сомнение.

Оперативник кинулся на улицу, уже не обращая внимания на крупные капли, которые, попадая за ворот рубашки, обжигали, словно лед. Во всяком случае, ему так казалось. Дима терпеть не мог, когда что-то попадало за ворот рубашки: он сразу чувствовал себя неуютно.

Пробежав несколько метров, капитан огляделся по сторонам и увидел высокую дородную женщину в черном брючном костюме, направлявшуюся к маленькому скверу напротив здания судебно-медицинской экспертизы.

– Все время запираются. Им будет разрешено покидать помещение только для мессы и других благочестивых целей.

Дима выдохнул и кинулся за ней. Женщина остановилась на нерегулируемом переходе, ожидая, пока проедут автомобили, и потом уверенно ступила на проезжую часть.

– Но солдатские казармы… – начала мать-настоятельница.

– Виктория Васильевна! – Дима еще не видел белую машину, но всем телом почувствовал, что что-то должно произойти. – Виктория Васильевна, подождите!

– На другом конце города. Далеко от пансионата.

Она даже не оглянулась, вероятно, не услышала его истошный крик. Две женщины шарахнулись от оперативника, приняв его за пьяного или сумасшедшего, а он продолжал бежать к переходу со скоростью гепарда.

Я уронила наволочку.

Дробышева уже дошла до середины, когда большая белая машина, вынырнув из переулка, примыкавшего к дороге, сбила ее и протащила за собой несколько метров.

Казармы.

– Черт, черт! – заорал оперативник и подскочил к несчастной, возле головы которой расползалось красное пятно.

Пансионат.

Он подумал, что крови почти не видно на мокром темном асфальте, и наклонился над Дробышевой:

Мне не терпелось рассказать об этом Габриэль. Мы поедем в Мулен, в пансион Нотр-Дам! Мы будем рядом с Эдриенн.

– Виктория Васильевна!

Она не шелохнулась. Дмитрий понимал, что после такого удара выжить просто невозможно, но надеялся на чудо.

– Виктория Васильевна!

Рядом завопила какая-то старушка с двумя кошелками.

– Она мертва? – по-деловому спросил высокий мужчина, мельком посмотрев на тело. – Я вызову «Скорую».

– Подождите. – Дима сбросил с себя оцепенение. – Я из полиции. Я сам все сделаю.

Мужчина обиженно фыркнул:

Новые силуэты

– Как знаете.

Мулен

Громов дрожавшими руками набрал номер отдела.

1900–1906

– Дежурный? – буркнул Дмитрий, услышав голос капитана Шорохова. – Вызывай «Скорую» и наших по адресу: Екатерининская, десять.

ОДИННАДЦАТЬ

Закончив разговор с капитаном, оперативник принялся набирать майора.

Когда в первый день пребывания в пансионе Нотр-Дам я расположилась на обед в столовой, ко мне подошла Эдриенн и, наклонившись поближе, зашептала:

– Да, Дима, – услышал он недовольный голос Горбатова, которому удалось влезть в автобус и который десять раз пожалел, что продал свою машину в надежде скопить на новую. – Ты поговорил с Дробышевой?

– Нинетт, ты не на своем месте. Здесь сидят payantes[15].

– Она мертва, – отчеканил оперативник и опустил голову.

Payantes, объяснила Эдриен, это богатые девушки, за которых платят их родители. Мы назывались nécessiteuses[16]. И имели возможность находиться здесь за счет благотворителей. Я быстро усвоила, что в пансионе у каждого свои места. Наше оказалось на самом дне.

– Мертва? – Майор взволнованно задышал. – Как мертва? Что с ней случилось?

– Посмотрите, как они едят, – хмурилась Габриэль, глядя на столик богачек в другом конце комнаты. – Точно свиньи у корыта. А вот эта уродина! – продолжала она. – Ее кожа похожа на Центральный массив, а подбородок – словно Пюи-де-Дом. И все же она уверена, что лучше нас. И та, – кивнула она в сторону темноволосой девушки, сидевшей к нам ближе всех. – Если ты богат, это вовсе не означает, что тебе не нужно мыться. Я даже отсюда чувствую, как от нее несет.

– Ее сбила машина, и это убийство, – проговорил Дмитрий. – Водитель скрылся с места происшествия.

У нас были разные столы, разные спальни, разные классы, разная форма. Мы все носили черные блузы и юбки, но если у payantes они были новые и хрустящие, из гладкой и дорогой ткани, то у нас – плохо подогнанные, с чужого плеча, с маслянистым блеском от износа, выцветшие от слишком частых стирок. Мы надевали поверх формы фартуки, потому что, пока payantes наверху упражнялись в игре на пианино или причудливом рукоделии, мы внизу мыли полы или скребли кастрюли. Все ученицы носили на плечах пелерины, маленькие накидки, похожие на цветочные лепестки; у них – из роскошного темно-красного кашемира, у нас – из черной шерсти, грубой и узловатой, будто payantes были розами, а nécessiteuses – сорняками.

– О господи, – произнес майор. – Этого нам только не хватало. Я постараюсь приехать быстрее.

В Обазине мы сознавали в полной мере, что бедны, но там были бедны все. Мы не думали об этом постоянно. Здесь же нам напоминали о нашем скромном положении каждую минуту.

– Хорошо. – Закончив разговор, Громов бросил телефон в карман и прошел навстречу «Скорой», мигавшей синими огнями.

Даже на торжественной Мессе у nécessiteuses было свое место.

Два молодых парня в синей униформе осторожно положили женщину на черный мешок, и капитан сделал им знак:

В соборе богатые девушки первыми проходили в престижную центральную часть нефа вместе с остальной паствой, в то время как мы, олицетворение католической благотворительности, ютились в стороне и кое-как размещались под парящими сводами и стрельчатыми арками, среди скульптур, горгулий и разноцветных витражей, которые Габриэль называла грубыми. Все это так отличалось от строгой простоты Обазина! Канониссы присоединялись к payantes, напоминая богатых старых тетушек; возможно, так оно и было. Только одна пожилая канонисса, сестра Эрментруда, сидела с нами в качестве наставницы; очевидно, при жеребьевке ей досталась короткая палочка.

– Удивительно, что они считают нас достойными Тела Христова, – вздохнула Габриэль однажды. Это было в воскресенье, когда мы только что приняли святое причастие и снова опустились на колени для долгой безмолвной молитвы.

– Подождите, не закрывайте ее. Я должен кое-что проверить.

– Тело получают они, – усмехнулась я. – Скорее всего, нам достается рука или нога.

Он заметил, что Виктория сжимала что-то в руке, словно самое дорогое на свете.

Я не собиралась их смешить, но стоявшая рядом со мной на коленях Эдриенн фыркнула. Краем глаза я заметила, что она пытается сдержать смех. Ее плечи тряслись. Лицо порозовело. Зараза перекинулась на Габриэль, а потом на меня. Чем больше мы старались сохранять серьезный вид, тем смешнее нам становилось. Девушки, стоявшие поблизости, смотрели на нас и хмурились, боясь, что мы можем навлечь на всех неприятности. Смех во время мессы был практически смертным грехом.

Осторожно разжав холодные пальцы, Дмитрий вытащил разбитый мобильный.

Но сестра Эрментруда плохо слышала, а остальные канониссы находились далеко, по другую сторону прохода. Они никак не могли нас видеть и слышать. Они даже не могли дотянуться до нас палкой. Высокие и могучие, защищенные своим высоким и могучим миром, они понятия не имели, чем могут заниматься низшие.

ДВЕНАДЦАТЬ

– Скоро мы узнаем, кому ты звонила, – тихо сказал он и кивнул санитарам: – Выполняйте свою работу.

– Пусть мы не можем позволить себе дорогих тканей, – заявила Габриэль, – зато можем подогнать форму так, чтобы она отлично сидела. Эти овцы ничем не лучше нас.

Когда мы впервые прибыли в пансион полгода назад, нам выдали по два комплекта униформы nécessiteuse. Теперь, в комнате Эдриенн – любимицы канонисс, благодаря чему в ее распоряжении была монашеская келья, – я, не скрывая тревоги, таращилась на вторую униформу Габриэль, распоротую по всем швам: рукава и воротник вместе с частями юбки разложены на кровати, как кусочки головоломки.

Глава 19

– Не волнуйся, – успокоила она меня. – Я соберу все кусочки вместе, да так, что они будут отлично подогнаны. Посмотрите, какие дурацкие рукава. Мы похожи на клоунов. А эти юбки! Как будто мы бегаем в мешках на ярмарке.

Это было правдой. Я весь день ходила, чувствуя себя картошкой с ногами. В то время как Эдриенн казалась гармоничной даже в подобной униформе: ее естественная грация каким-то образом компенсировала плохое качество платья. Наши с Габриэль хрупкие фигурки терялись в ткани, подобно Ионе в чреве кита[17]. Наши несуразные рукава попадали в суп, в чернильницы, в воду для мытья посуды; во время ходьбы мы спотыкались о длинные подолы юбок, потому что цеплялись за них носками ботинок.

Калужская губерния, 1878 г.

Я знала, что канониссы накажут Габриэль за уничтожение чужого имущества, за тщеславие, за множество других грехов, о которых они будут голосить, как Моисей, с громом и молнией, под звуки труб. Но потом я вспомнила, как смотрят на нас богачки – всегда свысока! – и принесла свою запасную форму и распорола на ней швы. Каждый раз, когда я дергала за ниточку, мне казалось, что я дергаю за волосы ухмыляющуюся payantes или смягчаю напряженные выражения лиц монахинь.


После тяжелой контузии, полученной на войне, Николай Савин решил поехать к отцу в имение. Матушка давно умерла, и поручик, просиживая дни в одиночестве и покуривая свою любимую трубку, с радостью распахнул объятия сыну.


В течение двух недель мы работали тайком, при любом удобном случае. Эдриенн помогала когда могла.

– Нинетт, у тебя слишком крупные швы. Сделай потоньше, – наставляла меня Габриэль, и ее густые черные брови сходились на переносице, образуя морщинку.


– Хорошо, что ты навестил меня, старика. – Герасим Сергеевич засуетился и дал распоряжения служанке накрыть обильный стол. – Не представляешь, как я рад тебя видеть. Будь я немного моложе, сам бы отправился на войну. Военные бывшими не бывают. – Он крякнул. – Ну, хвались, сколько наград украшает твою широкую грудь?


– Вынь эту нить, Нинетт, и сделай шов еще раз. Он кривой.

– Нет, Нинетт, не слепой стежок. Используй перекрестный, чтобы подшить подол. Тут нужна дополнительная поддержка.


Савин-младший потупился. Он не мог рассказать честолюбивому отцу, что его вычеркнули из списков за мошенничество.


Было время, когда мне хотелось ткнуть ее иголкой. Но это была серьезная работа. Мы не просто подшивали или вышивали крестиком простыни и наволочки для чужой постели, как это было в Обазине. Здесь все было иначе. И моя сестра была так же придирчива к своей работе, как и к моей. Если ее что-то не устраивало, она начинала все сначала и заставляла меня делать то же самое. Теперь, когда она делала это для себя, шитье приобрело для нее привлекательность. Она примеряла свою обновленную форму и внимательно изучала ее в отражении окна, а потом заставляла меня примерять свою, одергивая ее так и эдак.


Корнет поджег дом, в котором временно квартировал, чтобы получить за него деньги, но, к несчастью, нашлись свидетели, и на Николая завели уголовное дело. Чтобы все исправить, он лез под пули, показывая чудеса героизма. Во время одной из атак его контузило, корнет три дня пролежал в госпитале без сознания, но в Россию все равно вернулся без единой медали.


– Нет, – качала головой Габриэль. – Нет. Все равно неправильно.


– Так что насчет орденов? – повторил старик, плеснув в рюмку наливку.


Когда она наконец осталась довольна, наступило время для нашего грандиозного выхода.


Сын отвернулся и покраснел:


На восходе, в тусклом утреннем свете, я застегнула свою новую блузку, разгладила юбку, расправила плечи и выпятила грудь. Весь день во время уроков и за едой остальные nécessiteuses бросали на нас любопытные взгляды. Даже кое-кто из payantes, обычно не обращавших на нас внимания, украдкой рассматривал нас.

Дизайн одежды почти не изменился. Наши правки были едва уловимы. Однако теперь форма сидела как влитая, подчеркивала тонкие талии, до этого скрытые под массой ткани, и позволяла нам свободно двигаться. Словом, мы смотрелись вполне достойно.


– Папенька, вы же знаете, как в армии в последнее время распределяют награды. Да будь ты отъявленным храбрецом, совершившим несколько подвигов, тебе ничего не повесят на грудь, если ты не сын влиятельного чиновника. В наше время вовсе не обязательно воевать, чтобы получить орден.


Нет, мы не казались состоятельными, но выглядели Кем-то Лучше и впервые чувствовали себя именно так.




Герасим Сергеевич посмотрел на сына красными слезящимися глазами:




Наши новые силуэты заметили не только девушки.


– Надо же! А в наше время было не так. – Он опрокинул наливку и вытер усы тыльной стороной ладони. – Обмельчал народ, обмельчал. Ну, ничего. Для меня ты все равно останешься героем.


В тот же день перед обедом нас с Габриэль позвали в кабинет матери-настоятельницы. Аббатиса преподавала естественные науки, повсюду на стенах висели рамки, где аккуратными рядами были приколоты бабочки, ниже располагались витрины с окаменелостями и костями, все классифицировано и помечено, все на своих местах. Я никак не могла отделаться от ощущения, что в воздухе витает запах мертвечины. Среди этих реликтов, неодобрительно хмурясь, стояли сестры Гертруда и Иммакулата. Мы присели в реверансе, потом сложили руки перед собой и уставились в пол.


– Спасибо. – Савин уселся за стол, и проворная служанка с босоногой девчонкой, помогавшей ей по хозяйству, стали быстро расставлять тарелки с едой.


– Что вы сделали со своей одеждой? – спросила сестра Иммакулата.

– Мы просто подогнали ее по фигуре, – ответила Габриэль. – Теперь она нам подходит.


Здесь были и соленые рыжики, и балык, и студень, и пироги с разной начинкой – словом, все, что много лет радовало глаз русского помещика.


– Значит, подходит? – процедила сестра Гертруда. – А чем, позвольте спросить, ваша одежда не устраивала вас раньше? Разве она не прикрывала вашу плоть? Не защищала вас от холода? Не говорила о вашей скромности?

– Все так, сестра, – ответила Габриэль, поднимая глаза. – Но она также мешала.


Николай, отвыкший от домашнего, накинулся на закуски, а женщина поднесла жареную птицу, рыбу и бараний бок с кашей.