Она привела Ингу к старинному дому, впрочем, вся узкая улица состояла из двух- и трехэтажных старинных зданий. А вошли они в неожиданно просторный холл с тусклым электрическим освещением, само здание не казалось вместительным, но она ошибалась. Майя усадила ее в кресло и велела ждать, сама же помчалась по лестнице вверх. Заняться было нечем. Однако на стенах висели фотографии Инга поднялась и подошла к стене, чтобы рассмотреть снимки. Скучные оказались фотки: руки, перерезающие ножницами ленточку, мужчины и женщины с длинными бокалами и широкими улыбками, ну и в том же духе.

Вдруг распахнулась дверь, вошли два парня, стали по бокам входа, следом вошел пожилой и сухощавый мужчина в темно-сером костюме, с платком на шее вместо галстука. В те времена она не могла определить даже приблизительно возраст, все седовласые ей казались древними стариками, а у него были совершенно седые, отливающие серебром и чуточку волнистые волосы.

Он остановился и уставился на Ингу глубоко посаженными большими бесцветными глазами. Неприятно стало от этого пронзительного, немного удивленного взгляда, который словно просверливал насквозь ее всю, будто рассматривал внутренности Инги. А еще смотрел так, будто про себя решал, что с ней сделать — распять или удавить. Пожалуй, впервые в жизни ей стало не по себе, она повернулась к стене с фотографиями, ощущая на спине обжигающий взгляд старика. В это время раздался радостный мужской голос:

— Рад, рад вас видеть, дорогой Бронислав Максимович…

С лестницы спускался мужчина, улыбался на все тридцать два, раскинув в стороны руки, как для объятий, за ним шла Майка, ее Инга узнала по подолу юбки, ведь мужчина полностью закрывал подругу. Он спустился и подошел к старику, они поздоровались, но не за руку, тем временем Майя подбежала к Инге и увлекла ее к выходу, обогнув группу мужчин.

* * *

Помешивая ложечкой в чашке с остывшим чаем, Инга задумалась, видимо, ушла в далекое прошлое, о котором, без сомнения, не любила вспоминать. Тем занимательней интрига, но сначала Павел подозвал официанта и попросил его принести свежий горячий чай для гостьи, ведь она даже не пригубила чашку. Когда молодой человек ушел, Терехов спросил:

— Дальше что-то произошло? Вы не хотите об этом говорить?

— Сейчас… — произнесла обреченно Инга. — Я расскажу… Вряд ли смогу помочь вам найти убийцу Майи, но вы хотя бы составите о ней более реалистичное мнение, может, это вам поможет… вы же говорили, что ничего не знаете о ней.

— Ничего, совсем ничего, — подтвердил Павел. — Видите ли, иногда такая ерунда наводит на след, что и верится с трудом. В нашем деле ничего не бывает лишним, а знание слабостей и достоинств человека на самом деле помогают в поисках.

— Понимаю, — сказала она.

Официант принес для нее чай, на этот раз Инга все же выпила пару глотков, взглянула из-под приспущенных ресниц на Павла, затем на Феликса, ей явно не хотелось говорить о тех временах, однако она преодолела себя:

— А дальше банальность произошла, сюжет для кино, впрочем, подобных сюжетов, полагаю, завались. Отличие только в том, что это произошло со мной, а значит, все приобрело другой окрас. Мы собрались в театр, вышли из гостиницы нарядные, было светло, не наступили даже сумерки, это же был май. Дошли до перехода на проезжей части, ждали сигнала светофора и тут… затормозил автомобиль с тонированными стеклами прямо на зебре, я не успела сообразить, как двое здоровых мужиков затолкали меня на заднее сиденье. Поздно я сообразила, что надо орать, брыкаться, но мне что-то сунули под нос и… все утонуло в черноте.

— Вас похитили, — уточнил Феликс.

— Да, — кивнула Инга. — Это было наглое похищение, что называется, средь бела дня. Правда, никого близко не было, чтобы поднять панику, сообщить в полицию, район тихий, безлюдный. Майка хватала ртом воздух, я успела увидеть ее лицо, перекошенное от ужаса.

— Почему она не побежала в полицию вас спасать? — спросил Феликс.

— Майка как раз побежала, только не в полицию. Она понимала, что, если обратится в органы, нас обеих убьют. Да, да, именно так обстояло дело. И шестнадцатилетняя девчонка провела операцию… ей бы в разведке работать.

* * *

Майя смотрела вслед удаляющемуся автомобилю в полной растерянности, глаза уткнулись в номер — а она этот номер, ну, пусть его часть, видела.

— Я видела… видела… — шептала она и бежала по улицам.

Добежала до клуба «Dhana», выдохнула страх и вошла. Майя буквально взлетела на второй этаж, прошла длинный коридор, пересекла пустой зал и ворвалась в кабинет Юги. Он был один, сидел за антикварным столом перед ноутбуком, впрочем, если бы его окружали достопочтимые господа, она бы все равно прорычала свой вопрос:

— Где Инга? Отвечай!

— Какая Инга? — вяло спросил он, не отрывая взгляда от монитора.

Майя не кисейная барышня, она рванула к столу, отодвинула ноутбук в сторону, упала ладонями на стол и снова свирепо прорычала:

— Не прикидывайся! Где моя подруга?

— Остынь, — не повышая тона, сказал Юга.

Он хотел вернуть ноутбук на место, но Майя резким движением отодвинула компьютер, Юга едва успел подхватить его, чтобы тот не упал. В те времена ноутбуками не были забиты магазины, стоили они очень дорого, далеко не каждому по карману, поэтому реакция Юги была закономерной:

— Ты совсем сбрендила, дура?! А ну, уползла отсюда! Пока я тебя не прибил, мерзавка. Допрыгаешься…

— Это ты допрыгаешься! — процедила сквозь стиснутые зубы осатаневшая Майя. — Где Инга? Ее увезли на моих глазах. Я видела машину, когда мы выходили отсюда, та же машина увезла ее. Этот тот старый хрыч, да? Это он, да? Его машина во дворе клуба. Значит, старый урод здесь, да? Инга тоже здесь. Где они?

— Сядь! — грозно рявкнул Юга, в ярости его никто не видел. — Он не старик, ему пятьдесят. Сядь, я сказал!

Майя опустилась на стул, но по ее позе было понятно, что находится она в состоянии стартовой готовности, а дышала — будто пробежала короткую дистанцию за рекордно короткое время. Может, Юга и хотел бы врезать ей, чтоб нахалка отлетела в угол и там забилась. С кем угодно, но… не мог он так поступить с этой девчонкой. Майя — это деньги, хорошие деньги, которые он любил больше папы с мамой, к тому же выработал несколько правил и следовал им неукоснительно.

Юга не входил ни в какие преступные группировки, ни с кем не был связан, ибо самые надежные связи заканчиваются наручниками, он просто создал свою, небольшую, но эффективную. Он не работает абы с кем, его публика самые-самые, те, кто эту жизнь загнал под свой каблук, они тоже не желали огласки, а потому обе стороны являлись надежными партнерами. Юга не зверствовал, но и спуску не давал никому, за лояльность требовал беспрекословного подчинения, доверял, но проверял, пользуясь нечестными методами. Речь его была спокойной, текучей, он практически не повышал голоса, умел слушать и угождать ненавязчиво, без показухи, умел вызывать доверие — редкое качество, он был осторожен.

Однако осторожность не всегда зависела от него, как в данном случае, иногда ему приходилось смиряться с обстоятельствами и молиться, чтобы беда обошла стороной. Но вопрос: кому он молился? Бог вряд ли его слышал, а дьявол способен только ухудшать ситуацию. В тот вечер рядом был дьявол, а Майя могла усугубить и без того паршивое положение. Юга взял себя в руки и, зная, что эта девчонка обладает недетским разумом, умеет мыслить рационально, начал спокойно, даже вяло:

— На днях здесь побывали люди с автоматами и грубыми воплями: «Стоять! Руки в гору! Мордой в пол!» Никакой культуры. Потом был обыск, а в зале находились уважаемые люди… Какой позор, какое унижение, какой удар по репутации! Ничего не нашли, правда, не сказали, что искали, но на время пришлось затихнуть из предосторожности, а то вдруг слежка и все такое…

— На фиг твой базар мне на уши вешаешь? — злилась Майя.

— Я не договорил. Тот человек, которого ты называешь старым хрычом, пострашней СОБРа, понимаешь?

— Мне плевать! — огрызнулась Майя. — У тебя принцип — сами должны к тебе приходить, так? Почему Ингу…

— Потому что он так захотел. Увидел и захотел.

— Где они? Хотя я сама… Раз ты перед ним дрожишь, то старый хрен в лучших апартаментах…

Она подскочила с места, Юга задержал ее:

— Он вас обеих убьет, потом устроит здесь погром. Подумай, куда идешь! В лапы садиста.

— Ясно, псих, да? Это хорошо.

— Ты на себя много берешь, детка. Оставь все как есть, судьба такая у твоей Инги, а против судьбы…

— Да ну! А что я скажу ее родителям? Что я скажу ее бабушке? Это очень хорошие люди, не то что ты, я, да все, кто в этот клуб захаживает. Как мне после всего вернуться домой? Скажи, что он хочет, что ему нужно?.. Говори!

— Что все хотят — любви, нежности, ласки. Твоя Инга ему понравилась чистотой, в ответ он ей тоже с первого взгляда должен… но это невозможно. Она начнет кричать, брыкаться, он разозлится и… вынесут ее труп. Думаешь, мне это по кайфу? Но я ничего не могу сделать, ничего. Он хозяин этой жизни.

— Я пошла.

Юга внезапно очутился на ее пути, перекрыв выход, и угрожающе прошипел на манер злодея:

— Я не позволю тебе помешать. Да я сам тебя укатаю в асфальт, этот тип способен всех нас отправить на свидание к сатане.

— Успокойся. Ты же знаешь, как меня любят старые козлы, они просто тащатся. Я отвлеку его на себя, и ничего страшного не случится.

— Ты самонадеянная дура.

— Рискнем. Это выгодно тебе и мне. Да ладно, не переживай, у меня получится, и все останется, как прежде. А если не пойду, где гарантия, что эту историю не раскрутят легавые, которые найдут труп Инги? В телик загляни, там каждый день показывают: находят труп и… пошло-поехало, всем надевают наручники. Я пошла?

— Дверь заперта.

— К такому гостю только дебилки входят через дверь. Мне нужен мой первый балахон, дай ключ от костюмерной.

У Юги имелась костюмерная, за которой следила женщина, приглашал он и гримера для особых случаев…

* * *

— Какие случаи? — подняла она брови, удивляясь малокомпетентным представителям следствия. — Например, кто-то из членов клуба предпочитал юную покойницу. Что вы так смотрите на меня? Это не я сумасшедшая, это ваше ведомство плохо работает.

— Как же Майя вошла? — озадачился Павел, не обратив внимания на шпильку.

— Через балкон, — усмехнулась Инга. — Залезла на второй этаж по выступам, здание старинное, на нем много украшательств из кирпича, по ним взобралась. Я к тому времени проснулась от наркоза. Представьте: полумрак, лежу на кровати, незнакомая комната, в кресле дядька седой сидит и молчит, как неживой, прямо мумия какая-то, еще и молния сверкает. Меня такой ужас охватил, чуть не умерла на месте. Вдруг открывается балконная дверь, а она была приоткрыта, ведь было душно перед дождем. И заходит привидение, в полупрозрачном свободном платье, под ним обнаженная фигура, волосы распущены, сквозняк поднимает занавеску, молнии… Я поначалу ее не узнала, у меня один ужас наслоился на другой, когда ничего не понимаешь в происходящем, а странности не можешь объяснить себе, крыша реально едет.

— А дядька? — спросил Феликс. — Его крыша как вела себя?

— Мумия в кресле обалдела не меньше меня, — улыбнулась Инга. — По-моему, он сдрейфил, смотрел на привидение немигающими глазами, как прибитый. Тем временем Майка медленно так поворачивалась вокруг оси, словно в танце. Наконец он спросил: «Ты кто?» И вдруг я слышу певучий, нежный, одновременно робкий голос Майки: «Я твоя звезда. Твой верный, преданный ангел». Ни йоты фальши, театральщины! Она действительно походила на ангела добра и света. А у меня был шок, всю мелко трясло, я не могла побороть трясучку, забилась между подушками, прижавшись к спинке кровати и поджав под себя ноги. Мне хотелось сделаться такой маленькой, чтобы я могла пройти в крошечную щель и убежать.

— А мумия как реагировала на танец Майи? — поинтересовался Феликс.

— Я находилась в своих страхах и не следила за его реакцией, только за Майкой, но и она меня пугала. В общем, очутилась она рядом с мумией, стала на колени, что-то шептала, что именно — мне не удалось услышать, прикладывала губы к его руке. Вдруг он резко схватил ее и усадил к себе на колени, грубо усадил, потом что-то произнес… я не расслышала… а вот Майка, видимо, нарочно сказала так, чтобы до моего слуха долетели ее слова: «Я стесняюсь… Прогони ее… пожалуйста… При ней не могу». Все мои клеточки замерли в ожидании, а мумия смотрела в лицо подруги, жадно смотрела, будто съесть хотела. И я дождалась. Он, не отрывая взгляда белых глаз от Майки, бросил мне: «Убирайся! Пошла вон!» Я поняла, что это мне, но конечности онемели. Майка перегнулась назад, ее волосы коснулись пола, она рассмеялась: «Уходи, сегодня я здесь хозяйка… Уходи туда, где поселилась». Я слетела с кровати, выбежала в коридор… ноги не слушались, хромала… и бежала к выходу.

Инге понадобилась пауза, она выпила залпом остывший чай, поставила чашку. Надо же, столько лет прошло, по виду жизнь сложилась благополучно, а воспоминания даются нелегко, но Инга продолжила:

— На улице лил дождь, а я убежала босиком. Конечно, не вернулась за туфлями, новыми, кстати. Я бежала по лужам, понимая, что мне нужно в гостиницу, Майя практически открыто сказала, куда бежать, да больше и некуда было. Но я забыла не только про туфли, сумочку оставила, а там паспорт, деньги… В гостинице объясняла со слезами, что на меня напали, отобрали сумку, меня пустили в номер. Сначала я ринулась под душ, а потом залезла под одеяло и продолжала трястись, будто от лихорадки, так продолжалось до самого утра.

Инга снова замолчала, опустила голову, задумавшись. Но осталась недосказанность. Павел и Феликс дали ей возможность побыть в паузе, которая уравновешивает эмоции, сглаживает воспоминания, переносит в настоящее, где жизнь при всех неприятных сюрпризах чертовски хороша. Однако смерть Майи — это как вырванная часть души, хотя обе находились на противоположных полюсах, между ними ничего общего не могло быть. Нетерпеливый Феликс собрался растормошить Ингу, но она опередила его, снова заговорив:

— Майка вошла в номер в шесть утра. Я не спала и села на кровати, не решаясь задать вопрос. Она рассмеялась, подняла руку, в которой держала мою сумочку, повертела ею и кинула на мою кровать, а сама упала на свою и сладко так потянулась…

* * *

— Могла бы и туфли мои захватить, — робко вымолвила Инга.

— Туфли? — переспросила Майя. — Они там остались? Хм, я не видела их.

— Меня родители запилят, туфли новые.

— Сходим и заберем позже, а сейчас я спать хочу.

— Никогда я больше туда не зайду, — категорично заявила Инга. — Босиком поеду домой.

— Вообще-то, мне тоже не хочется встречаться лишний раз с Югой, боюсь, твоими туфлями по морде его отметелю. В другой раз их заберу, а сегодня подберем здесь похожие в магазине и купим.

— У меня таких денег нет.

— Зато у меня есть.

Наступила пауза, когда одна (Майка) понимала, что надо дать объяснения, так как Инга благодаря ей находилась в смертельной опасности и, кажется, до конца этого не поняла. А вторая не решалась потребовать объяснения, так как понимала, что подруга пошла на жертву, оттащив ее по факту от пропасти.

— Ну, спрашивай, спрашивай.

На удивление Майя была прозорливой, что не свойственно данному возрасту, впрочем, как догадалась Инга, в ней уживалось много чего, что не свойственно адекватным людям. Но раз получила разрешение, то и спросила:

— Что это было?

Майка перевернулась на живот, на два кулачка уложила подбородок и, глядя перед собой, сказала:

— Случайность. Всего-навсего случайность.

— Всего-навсего? — завелась Инга. — Ты хоть чуточку представляешь, что я пережила? Зачем ты меня туда привела? Что это за люди, которые запросто похищают человека прямо с улицы и отдают старой мумии?

— Что за люди? Обыкновенные сволочи.

В отличие от подружки Майя излучала буддийское спокойствие и казалась предельно довольной, поэтому слова ее прозвучали крайне цинично, отчего на какое-то мгновение Инга впала в ступор, а та продолжила:

— Поверь, я забежала в клуб по личным делам, откуда мне было знать, что туда забредет этот больной извращенец? Случайно я запомнила номер машины у клуба, потом, когда тебя увезли, увидела ту же машину и тот же номер. Я побежала узнать у Юги, как найти этого гада, а во дворе стоит та же машина. Так поняла: старый псих здесь и ты здесь.

— Псих? Что значит — псих?

Инга заострила внимание на слове «псих», потому что вчера так и подумала: она попала в дурдом к сумасшедшим, но Майя ее разочаровала еще больше:

— Очень нервничал, трусил, что старую образину могло переклинить и… тебе не поздоровилось бы. Поэтому я рискнула заменить тебя собой. Если бы у меня не получилось, нас обеих закопали б где-нибудь за городом.

От ужаса Инга проглотила сухой ком, а по позвоночнику пробежал холодок и сковал все тело, особенно неповоротливой стала шея, да и дыхание нарушилось. Минуту спустя весь холод схлынул, обдало волной жара, выступил пот, с трудом Инга выговорила:

— То есть он мог нас у… уби… у…

— Заело? Ха-ха-ха… — Внезапно Майя перестала смеяться, ее лицо и взгляд стали взрослыми. — Мне тоже было страшно, но я обманула свой страх, старого козла тоже обманула. Я умею обманывать.

— Майка… ты куда влезла? — с ужасом вымолвила Инга.

* * *

— Неужели такая молоденькая девочка работала про…

Павла поспешила перебить Инга, в ее интонациях явственно читалось ироничное отношение к тому, о чем она рассказала:

— Не произносите этого некрасивого слова, мне и сейчас трудно представить ее в роли шлюшки. В том-то и зерно: Майя внешне была невинным ангелочком, которого невозможно соотнести с грязью. Ее и взяли в привилегированный элитный клуб(!), а не в бордель, потому что детскость и невинность сочетались с искренностью и красотой. Но самое интересное, не шантажом ее привлекли, не угрозами, она сама туда пришла, по собственному желанию. А мне, когда я узнала ее тайну, рассказывала с восторгом и азартом о том, как старых лохов разводит.

— То есть ее продавали старикам? — Феликс любитель уточнений.

— Ну, не совсем так, там разные возрастные категории ошивались, — удовлетворила его любопытство Инга. — Но в клуб приходили только очень богатые, даже из других регионов приезжали, я это знаю со слов Майи. У каждого были свои предпочтения… фантазии… особенности…

— Извращения, — нашел подходящее слово Феликс. — Но скажите, Инга, почему вы с ней дружили? Это как-то неестественно после того жуткого случая.

И смотрел на Ингу, как на инопланетянку, он ведь очень хорошо знал, что из себя представляет, мягко говоря, коллективная Майя. Потому и недоумевал: что связывало успешную женщину, явно не из среднего класса — выше, с доступной девкой? Он давно усвоил: скажи мне, кто твой друг…

Его вопрос поставил в тупик Ингу, она никогда об этом не думала, только здесь и сейчас, оглянувшись назад и увидев за несколько секунд времена с Майкой, впервые спросила себя о том же — почему? Ум не понимал, но, переключившись на внутренние ощущения, на эмоции тех времен и сегодняшних, Инга нашла ответ:

— Для себя я решила, что обязана помочь ей выбраться из клоаки. Благородный порыв, верно? Но не тут-то было! Майя только высмеивала меня, а вот бросить ее я уже не могла. Но если заглянуть поглубже… Она спасла мне жизнь, понимаете? Собой прикрыла, рискнула своей жизнью, не каждый самый правильный человек, которого мы уважаем безмерно, способен на подобный поступок. Помимо этого, есть еще кое-что… Она всегда приходила мне на помощь, когда я нуждалась. Умер папа, мама с бабушкой не могли платить за мое обучение, Майка заплатила. Ну и по мелочам… Нет, господа, было бы подлой неблагодарностью, если бы я оттолкнула ее.

Ответ удовлетворил обоих. Информации получили Павел с Феликсом много, надо признать, неожиданной, а вот пригодится она или нет — вопрос риторический покамест. Однако все следовало упорядочить, хотя бы на какое-то время отстраниться, передохнуть, Павел нашел предлог для паузы:

— Вы не могли бы с нами проехать к эксперту? Хочу показать вам одну вещь, можно, конечно, фотографию… Но у меня, например, снимки не ассоциируются с реальной вещью, мне надо посмотреть вживую, потрогать.

— Поехали, — согласилось она, вставая со стула. — Я ведь все равно уеду только завтра, времени полно.

Павел оставил деньги и догнал у выхода Феликса с Ингой, которая делилась своей проблемой:

— А знаете, с тех пор на меня слово «опера» наводит безотчетный ужас, я так и не побывала на оперном спектакле… хм… ни разу. Хотя опера ни при чем, это просто жуткий, нелепый случай, выпавший на мою долю, но он сформировал ощущение, что обязательно, как только я соберусь в оперу, случится что-то роковое, ужасное. Глупо, правда?

— Вовсе нет, — не согласился Феликс. — Моя жена говорит, в таких случаях нужно переступить через навязчивую идею и сделать то, чего боишься, хотя бы не до конца, главное — переступить барьер.

— Ваша жена такая мудрая?

— Для мудрости она слишком молодая, — рассмеялся Феликс, открывая входную дверь. — Ей в августе исполнится только двадцать четыре. Прошу вас…

Он отступил, давая дорогу Инге, та, проходя мимо, бросила:

— В таком случае она у вас очень умная.

— Знаю. Просто ваш страх хорошо знаком и ей, а Настя привыкла без помощи психологов обходиться, сама ищет пути.

Все трое сели в машину и выехали с парковки.



Вздрогнув, Глинкин выпучил глаза,

…видя перед собой неизвестно откуда взявшуюся ведьму Галочку, нависшую над столом, как людоедка перед обедом. А у него клиент, солидный мужчина, воспитанный в отличие от этой халды, которой место только в огороде в качестве пугала — всех ворон в округе распугает, урожай сохранит.

— Галочка… — довольно убедительно изобразил Глинкин радость. — Я скоро, Галуся, через пару минуток.

Ведьма Галуся поставила на столешницу ладонь с разрисованными когтями, повернулась к Глинкину боком, заглянув в лицо клиента, улыбнулась тому:

— Извините-с, что помешала, но у меня вопрос жизни и смерти. Вы же не хотите, чтобы я умерла прямо тут?

— Разумеется, нет! — воскликнул весело толстяк, вставая на ноги. — Уступаю вам кресло, мы практически закончили…

— Не совсем, — робко промямлил Глинкин.

— Остальное можно обсудить по телефону.

Клиент попрощался и ушел, тем временем Галина плюхнулась на его место, забросила ногу на ногу, голову наклонила так, что подбородок коснулся тощей груди. Таким образом она враждебно колола зрачками адвоката, слава богу, ножа не было в ее когтистых лапках, иначе Глинкин вряд ли остался бы жив. «Нет, ворвалась, как монголо-татарское иго, — проносились злые мысли в его голове. — Бесцеремонно выставила важного клиента, договор не подписали из-за этой… хабалки!»

— Галуся… — сдерживая справедливый гнев, произнес Глинкин. — Не могла подождать пару минут? Осталось подписи поставить! Знаешь, мне и моим детям кушать хочется каждый день…

— А мне плевать на твои аппетиты, — затарахтела она. — То ты уехал, то в суде, то приехал, но забыл об этом сообщить. Скажи какой занятой! Отрабатывай бабки, которые платил тебе отец, столько президенты не зарабатывают, а что ты сделал? Ничего существенного! До сих пор не предоставил мне и моему брату плана, каким образом собираешься отнять у родственников шлюхи Майки нашу собственность.

Он достал из ящика стола папку, открыл ее яростно, странно, что не оторвалась молния, вынул лист и положил его на стол перед Галиной:

— На! Читай!

— Что это? — настороженно спросила она, так как ничего положительного от хитрой морды напротив не ждала.

— Иск! — огрызнулся Глинкин. — Читай!

Галина пробежала глазами первые строчки и бросила на стол:

— Я не понимаю вашего инопланетного языка, толкуй сам.

— Это иск о признании завещания недействительным.

— А почему ты еще не подал его?

— Милая моя… (Таким тоном разговаривают матом, но Галине по барабану, что он там чувствует по отношению к ней.) У тебя что-то с памятью? Рановато. Купи таблеточки и попей! Я говорил: чтобы иметь шанс хотя бы пятьдесят на пятьдесят, надо изучить дело, с бухты-барахты завещания не отменяют, дорогуша.

— Даже идиотские?

— Тем более идиотские. Докажи, что твой папа был идиот: где справки, где диагноз, история болезни и рецепты?

— На то и адвокат, чтобы доказать суду даже галимую брехню! — Она подскочила и, войдя в раж, заходила по кабинету. — Изучить дело! Как будто ты не знаешь дел отца, да и семьи, лицемер. Когда ты должен был подать иск? Но не подал… А если задним числом? Отблагодарим за услугу…

— Галя, ты соображаешь? В вашем загородном доме произошло убийство, в вашем! Каждый ваш шаг, каждый чих берется под карандаш, так что, милая, закатай губешки со взяткой назад.

— Так… Значит, шанс есть. Хорошо, очень хорошо. Если мы выиграем, то состояние воровки Майки поделят поровну?

— Да, между вами четырьмя.

— Черт-те что! Но… тогда… А нельзя все поделить заново? Все, что отец разделил? Согласись, Монике и Гаррику достались жирные куски, а нам какие-то ошметки. Майке больше досталось, чем нам с Левкой. С какого такого перепугу?

— Видимо, ваш папа любил этих детей больше.

— Бред собачий. Отец к нам ко всем одинаково относился — равнодушно, его завещание странное, нелепое, ничем не объяснимое. Ты не ответил: можно все поделить заново… ладно, поровну?

— Можно. В твоих мечтах. Ты сначала этот суд выиграй.

Глинкин постучал пальцем по листу с иском, в ответ она подошла к его столу, указала на него тоже пальцем:

— Ты выиграй, ты.

Сказав последнее слово, Галина отстучала каблуками к выходу, дверь оставила открытой, ее захлопнула дежурная стажерка. Только оставшись в кабинете один, Глинкин расслабился, развалился в кресле, процедив:

— Вот сука, сколько моих нервов ты попортила… Я сделаю все, чтобы ты и твой Лева проиграли, теперь я займусь твоими нервами. И да поможет мне черт.

Галина плюхнулась на сиденье, выдохнула и запрокинула голову.

— Ну? Застала? — спросил Андрюша, не дождавшись от нее ни слова. — Или опять мимо?

— Господи, за что мне все это? — застонала она в ответ, не взглянув на Дюшу. — Что я такого сделала, что вся моя жизнь идет наперекосяк? Почему я одна должна бегать, доказывать, чтобы мне отдали мое, никто не хочет помочь.

— Галочка, любимая…

Дюша закинул руку ей на плечи. Она ее сбросила:

— Отстань. Ты меня любишь точно так же, как Майка любила отца. Не пыхти, обидчивость тебе не идет. Поехали в кондитерский цех.

Свидетельство о Сарагосе

«Всё прошедшее есть сон и тень: ах! где, где часы, в которые так хорошо бывало сердцу моему посреди вас, милые? Если бы человеку, самому благополучному, вдруг открылось будущее, то замерло бы сердце его от ужаса и язык его онемел бы в самую ту минуту, в которую он думал назвать себя счастливейшим из смертных!..» Н. М. Карамзин. «Письма русского путешественника».
Так писать нельзя — но Березин пишет.

Вещный, тварный мир, созданный по обе стороны окна кожей, глазным дном, незаложенным носом, мокрым языком и барабанными перепонками, на слова непереводим. Слова нужно придумать. Слова и есть тот мир, что по обе стороны времени: было и будет.

Поэтому человека, выбравшего себе такой способ жить, и называют — сочинитель. Так Карамзин сочинил себе друзей, письма и прочую Швейцарию. Поэтому они — его друзья, письма и Швейцария — есть и всегда будут.

Толстой заявляет, что его герой, «который всегда был, есть и будет прекрасен — правда». И всё придумывает. Правду, чтобы она стала таковой, нужно придумать, сочинить.

Есть, собственно, только два способа обмануть время — писать о том, что всегда, или писать о том, что сегодня, но так, как будто это сегодня и есть всегда.

Березин рассказывает время. Вчера было то-то и то-то. Вот так, просто переводя на слова реальность. Чтобы делать такую прозу, нужно иметь талант ничего не придумывать. Березин берёт каждый день и выбрасывает из него труху.

Тексты Березина — это освобождение прозы от прозы. Его письма всегда были для меня свежим роскошным мясом. Из него он раньше пытался готовить свою литературу по рецептам из поваренной книги русской изящной словесности. Но клавиши компьютера берут своё, они мудрее своей податливостью, они чувствуют его пальцы, его ритм, его голод. Они отбрасывают общепринятую рецептуру и вынимают из почтового конверта березинский стиль. Представления о прозе отпадают за ненадобностью — рождается сама проза.



Ничего не может быть разрушительнее для текста, чем реальность его героев и событий. У Березина, наоборот, эта реальность и есть то, что заставляет текст жить, течёт по его артериям и венам, несёт кислород словам. Живые истории и люди складываются, как пазл, единственным верным узором в то самое искомое «я» — несуетное, прочное, всеобъятное, которое способно на единственное доступное прозе чудо: соединиться с читающим и превратиться в центр времени, ось жизни.



Эта проза сделана из писем.

Он всё время в пути, поэтому и письма Бог знает откуда.

Одна из дорог русской словесности: письма, путешественник, нахождение ритма в шаге. Ритм проживания, ритм прохождения, поступь странника — живительное ощущение себя в панцире литературной традиции. Тем сподручнее её ломать.

По пространству русского языка с котомкой.

В России — война. Началась когда-то до нас и не нами кончится.

В котомке — Тредиаковский и Жан Поль, Фукидид и Жене, Роберт Вальзер и Климент Александрийский.

Границы ничего не могут ограничить. У этой России и её войны — свой Шенген.

Исходить эту землю и жизнь. Чувствовать подошвами непрочность, шаткость разлетающейся к чёрту вселенной — и одновременно опираться ногами о дорогу с уверенностью, что ты со всеми вонючими потрохами и бессмертной душой принадлежишь к этой свистопляске мироздания, а значит, составляешь с ней и Богом всеобщую гармонию. Отсюда эта неторопливая мощь бытия, которую излучают строчки.

Это чувство подошвы идёт от Карамзина. Вернее — через Карамзина и далее — от Петрарки, поднявшегося когда-то на Монт Ванту.

А может, от пилигримов. Дорога, тяготы странствий должны были очистить душу паломников. В конце дороги они должны были обрести что-то очень важное, без чего жизнь невозможна.

Проза Березина — это письма с дороги, о которой его герой ничего не знает, и ему это не важно. Герой знает о своём будущем столько же, сколько автор.

Сокращая путь к цели, он выбирает самую длинную дорогу. Потому что знает: ищешь что-то одно, а находишь другое. И это другое и оказывается искомым.

Искал текст — находил людей.

Хотел найти любимого человека, которого нет, нашёл слова.

Его тексты держатся одиночеством, потребностью в любви и невозможностью быть не одиноким.

Здесь язык больше чем средство изложения — язык как способ сохранения человеческого достоинства.

Настоящее — всегда нежное, а потому нежизнеспособно.

Невозможно быть нежным, не боясь потерять достоинства. Невозможно быть нежным в русской литературе, не\' прикрываясь грубостью. Хамство облаков в штанах привычно прикрывает нерв, ранимую душу.

Язык лагерной фени утянул за собой страну. В прозе Березина нет грубости — есть достоинство. Он сумел сохранить язык человеческого достоинства.



В Орликоне, пригороде Цюриха, когда выезжаешь на поезде из туннеля, глаза цепляются за граффити на огромной бетонной стене. Среди разных разухабистых картин и надписей, вроде «Albaner raus!»[1] кто-то старательно вывел: «You cannot travel on the path before you have become the path itself».[2] И какое имеет значение, что это было сказано много веков назад не для нас.

Так что было найдено в Сарагосе?


Михаил Шишкин


Владимир Березин

СВИДЕТЕЛЬ

Летопись будничных злодеяний теснит меня неумолимо. Исаак Бабель
Пусто и хорошо. Нет обязательств. Лучшая профессия — родину… Что? Даже само слово пишется непонятно — то ли с большой буквы, то ли с маленькой. Бога нету, или всё же он есть, судя по происходящему — всё же есть, но я уже никакой не капитан. Вернее, я запасен, запасён, положен куда-то до новых времён. Но новые времена — непонятны, никто не знает, придут ли они, не придут, никому неизвестно, какими они будут. Запас портится, запасные спят, солдаты гуляют с пастушками, дерутся с парнями, всё больше амуниции исчезает в кладовой шинкаря. Слава Богу, война кончилась, говорят селянки, нянча сорных солдатских детей. Кто ты после окончания похода? Пора по домам, варить старухам по пути кашу из топора, травить байки, балуясь чужим табаком. Но это обман, недоразумение, война высовывается из рукава, будто припрятанная шулером карта. Государства хранят вечный мир, воюют только люди, только люди несут ответственность за будничную кровавую возню. С благословения и без, они начинают улучшать жизнь, взяв в руки оружие. Любая драка совершается из лучших побуждений. История эта вечна, скучна, она повторяется с точностью до запятой, уныло ведя счёт истреблённым. Даже количество крови в человеке остаётся прежним — две трёхлитровые банки — так же как и века назад. Война гудит, как судно в тумане, её не видно, но она рядом. Не спрашивай о колоколе, он устал звонить. Боевая сталь ещё в руках, она не покидает этих рук, и не остывают ни рукоять, ни клинок, только согреваются они по-разному. Если нельзя драться по-крупному, дерутся по-мелкому. Войска не распущены, они просто застоялись. Начала у войны нет, а есть только продолжение. Кем ты стал, кто ты есть во время этого продолжения, приближающегося, как «Титаник», и айсберг уже неподалёку. Шинкарь вытаскивает заложенное оружие из погреба и раздаёт — своим или чужим. Остаётся лишь сочинять письма до востребования.



Я начал черкать что-то на обороте карты — прямо в поезде. В поезде было писать странно — сложно и просто одновременно. Сложно — потому что качает, неудобно, карандаш клюёт бумагу. С другой стороны, всегда есть о чём: вот в тамбур вошёл небритый парень и тут же, отвернувшись к запотевшему окну, вывел на стекле по-русски: «Джохар».

Нужно запомнить и это.

В вагоне уже давно воцарился особый запах — полежавших варёных яиц, вчерашней котлеты, потных детей и несварения желудка.

Это мир, где одинокому не дадут пропасть, поднесут ему помидорчик, насыпят соли на газетку, одарят картофелиной во влажной кожуре.

В этом мире стучали друг о друга какие-то незакреплённые детали, хлопала дверь тамбура.

Я видел, что свободного места в поездах стало мало.

Люди везли что-то важное — и для себя, и для других, но меня это не очень занимало.

Хотелось что-нибудь записать, всё равно что, записать, заменяя общение со спутниками. Впрочем, спутников у меня уже давно не было, были только попутчики.

А с попутчиками давно перестал я желать общения.

Во время этого долгого перемещения одиночество следовало за мной.

Но вот я наконец достиг мыса Тарханкут, где степь обрывается в море, а вода плещет в скальные ниши.

Сверху, сквозь прозрачную воду, были видны камни на дне и зелёные пятна водорослей.

А над всем этим жили, двигаясь подобно гигантским насекомым, радиолокационные антенны, и каждая раскачивалась, вертелась по-своему.

Я смотрел с обрыва на склон и заходящее багровое солнце. Что-то рвалось в самом сердце, и казалось, что нужно запомнить навсегда или записать это что-то.

Но долго такое состояние не может длиться, и снова нужно было выходить к людям.



Вблизи Тарханкута я пристал к лагерю Свидетелей Иеговы.

Были они людьми мало приспособленными к полевой жизни.

Странно — беззащитными.

Я чинил им палатки, орудуя кривой иглой, и разговаривал о вере.

Были Свидетели в этих разговорах похожи на тренированных пилотов в нештатной ситуации. Мгновенно перебирали заученные варианты реакции, а когда становились в тупик, отсылали к братьям по вере — по месту жительства оппонента.

Приятель мой, объёмный чудной человек, слоняясь по Москве за однокурсницей, задумчиво повторял: «Непросто это, Татьяна, непросто…»

Эту фразу и я печально тянул, вздыхая, в ответ на тягучие речи Свидетелей.

При этом я думал про себя о том, как красиво и метафорично имя этих людей.

Свидетели.

Как многозначительно это название, и как странны эти люди.

Лагерь Свидетелей напоминал пионерский — с дежурствами, первой группой, второй группой, какими-то начальниками. Пробираясь в ночи между палаток, я видел, как они ведут при скудном свете переносных лампочек свои политзанятия.

— А на это, — слышался голос невидимого инструктора, — нужно рассказать притчу о жучке. Дело в том, что…

Море гремело в двух шагах от палаток. На полоске песка, заглушаемые прибоем, разговаривая, стояли две маленькие девочки.

Одна говорила другой:

— И весь этот мир подарит нам Иегова!

А другая отвечала, сообразуясь с какими-то пророчествами:

— …но этих звёзд мы больше не увидим…

И невиданная мной самоотверженность была в словах этой маленькой девочки, невиданный подвиг. Дескать, эти звёзды так красивы, но если так надо, я готова проститься и с ними.



Пришлось покидать их лагерь в темноте, и это тоже похоже на метафору.

Была ночь, и лагерь Свидетелей спал. Как и все эти дни, грохотало море, и неравномерными вспышками бил маяк с мыса. Я взвалил на себя рюкзак и, перешагивая через растяжки палаток, пошёл к дороге. Автобусы не ходили, а путь до ближайшего городка мне предстоял неблизкий — километров тридцать.

Пока я шёл, начало светать.

Я понимал, что путешествую между разными людьми, и они передают меня друг другу, как эстафетную палочку. Это мне нравилось, потому что невозможно было привязаться к ним по-настоящему. Нравилось мне это и тем, что и одиночество держалось на расстоянии, не решаясь приблизиться.

Впрочем, скорее оно было похоже на снайпера в засаде.

Я поднимался на пустынные равнины яйл — горных пастбищ — и вспоминал весенний Крым. Там мысли об одиночестве тоже занимали меня, когда я доходил до края яйлы. Нехитрый мой ночлег обустраивался быстро, а до сна было ещё далеко. Той весной я приехал сюда после школьных каникул, и оттого Крым был пуст. Тогда мне не встретился ни один человек наверху, и это было хорошо.

Я спал у ручного огня и был спокоен той весной.

Лежа под перевёрнутой чашкой неба, я перебирал в уме всё то, что не успел в жизни.

Сколько я ни искал сейчас прежних стоянок — я не нашёл ничего.

И это было правильно. Когда б обнаружились приметы прошлых ночёвок, одиночество безжалостно сдавило бы моё сердце.

А теперь можно было вспоминать другие горы, то, как мы шли вдоль мутной реки, а у меня за плечами болтался уже не рюкзак с альпснаряжением, а мешок с рацией и запасными рожками к автомату. Такие воспоминания хотелось отогнать, но в моём одиночестве они приходили снова.



Я добрался до Коктебеля и начал искать свою знакомую, обещавшую устроить меня на постой.

Однако я не понравился хозяину, и он отказал мне. Мысль о том, что сейчас нужно ходить по домам и спрашивать комнату, была отвратительна.

Так и вышло — всюду мне отказывали.

Не было места на одного.

Двоим или троим устроиться проще, а для одного комнат не строят, они невыгодны. Одному устроиться трудно, и это опять имеет какой-то двойной смысл.

Я спустился на пляж и начал думать дальше, греясь на солнце и от грусти не боясь обгореть. Море ворочало свою солёную воду, и ходили задумчиво по пляжу голые женщины.

Было их много, и от нечего делать я рассматривал их загорелые груди — упругие, круглые, отвислые, остроконечные, плоские…

Рядом со мной сидела женщина в нижней части бикини, и я с удивлением обнаружил, как мало она отличается от мужчины.

Было непонятно, что я вижу — сильные мужские мышцы или маленькую женскую грудь.

А в стороне сидели ещё две — очень красивые, как мне казалось: можно было бы, наверное, найти в них, в этих женщинах, какие-нибудь недостатки, но мне этого совсем не хотелось. Отчего-то мне было больно глядеть на одну из них.

Это была не зависть к их красивой жизни, нет. Просто мне стало больно и тоскливо.

Я глядел на женщин спокойно, без вожделения, и думал, что, когда стемнеет, я раскатаю свой спальник где-нибудь на сопке и засну, а утром, может быть, поеду дальше, или снова поднимусь на плато, с которого напрасно спустился.

Яйла принимает всех.



Я ещё думал, что надо ехать в какое-нибудь другое место, на Север, скажем. Но ехать на Север — не по карману, хотя там мне было когда-то хорошо.



Хорошо было до изнеможения идти по речной гальке с карабином, прикидывая, как высоко удастся подняться по реке. Сослуживцы брели сзади, говоря о своих жёнах и своих окладах… Реки разделялись на широкие рукава и текли по этой гальке, а солнце было такое же жаркое, и, как здесь, вдали маячили горы. Голубые и синие на горизонте, они становились тёмно-коричневыми на карте.

Пересмотрев за свою жизнь множество топографических карт, сейчас я понял, что большинство этих листов с секретными грифами были жёлтыми или коричневыми.

И на Памире мне было хорошо, но там идёт война.

И в Абхазии идёт война, и, наверное, мало осталось от того ресторанчика, в котором мы сидели после месяца восхождений и перевалов. Над Бзыбью, шум которой в верховьях я так любил, и вот вспомнил снова, автоматные очереди сейчас слышнее шума текущей с гор воды.

А в Армению мне дороги нет, и это особая история.

Но вышло так, что я снял-таки угол. Хозяйка не спросила не то что моего имени, но и города, откуда я приехал. Она была совершенно пьяна и не сразу нашла смешной ключик от висячего замка для моей двери.

В комнатке всё было кривое и косое. Кривой стол, слоняющаяся по углам проводка, потолок, катившийся навстречу полу, пол, падавший в угол, как на рисунках Шагала к «Мёртвым душам».

Трущобное место, где я поселился, звалось Шанхаем — видать, по количеству домиков и домишек, прилеплённых друг к другу.



Я быстро прижился, усвоил, казалось, давно забытые обычаи жизни на пляже, куда приходил теперь по праву. Свершилось превращение путешественника в отдыхающего.

Соблюдая сиесту, я разглядывал мир в щёлочку между косяком и длинной, колышущейся на ветру занавеской.

Проходил мимо моей двери немолодой сосед-украинец вместе с женщиной, и я всё не мог понять — кто она ему: жена, любовница или дочь. Было интересно про себя решать этот вопрос, вслушиваясь в их фразы, которые иногда доносились до меня, — и каждый раз давать на него новый ответ.