График движения по двору ребята составили, выходило, что с восьми утра и до девяти во дворе все время кто-то был, да и что удивляться, будний день. Так что следствию это никак не помогло. Значит, надо отрабатывать версию чердака и соседей. Причем всех соседей из всех подъездов. Хотя, по словам Анфисы Тихоновны, медальон никто из них случайно увидеть не мог. Значит, соседей исключать?

Михаил Николаевич чувствовал, как его мозг закипает.

– Что делать будем? – стараясь не выдать собственного безнадежного отчаяния, спросил он у подчиненных.

– А может, самим в Москву съездить, на месте разобраться с этим медальоном? – предложил Леша Докучаев. – Ведь ясно же, что дело все в нем. Ничего больше не тронули, а раз убили из-за него, значит, вещь была не просто дорогая, а очень важная для убийцы. А то ведь мог бы и кирпичом по голове дать в подворотне и медальон снять, в смысле, камень, но, видимо, рисковать не захотел.

– А что, по-моему, Леша прав. Выясним, как медальон попал к Зыкову, найдем убийцу, – поддержал идею Саня.

– А если не найдем? – мрачно спросил майор. – Ладно, идея неплохая, вот пусть Леша и едет. Оформляй командировку. А мы тут придумаем, чем заняться.

Глава 7


24 апреля 1958 г. Ленинград


Леша Докучаев отбыл в Москву, ребята составляли график передвижений соседей Зыкова в утро убийства.

А майор… майор работал над версией, самой неприятной из всех возможных.

Пребывание в тюрьме печально сказалось на внешности Зинаиды Зыковой. Все, кто знал Зинаиду, отзывались о ней как о красивой, бойкой женщине, шумной, нагловатой, любившей пофрантить и повеселиться, а сейчас перед майором сидела поникшая, посеревшая, словно полинявшая от невзгод женщина неопределенного возраста в темном бесформенном платье, в толстых нитяных чулках, с кое-как собранными на затылке волосами.

– Зинаида Дмитриевна, я вызвал вас, чтобы расспросить о принадлежавшем вашему мужу медальоне.

– А при чем тут он? – вяло поинтересовалась Зыкова.

– Опишите мне этот медальон, – попросил майор.

– Круглый, красный, – не глядя на майора, коротко описала Зыкова, но тут же оживилась и, вскинув на майора вспыхнувшие догадкой глаза, спросила: – А что, он пропал?

– Да.

– Его украли! Это из-за него убили Афанасия! – затараторила она, оживая.

– Пока это неизвестно. Скажите, в утро убийства медальон был на вашем муже?

– Конечно. Он никогда с ним не расставался. Никогда! – наклоняясь к столу следователя, объясняла Зинаида Дмитриевна. – Значит, из-за него убили Афанасия! Значит, я не виновата, вы понимаете?

– А кто это мог сделать, как вы думаете?

– Да кто угодно! Какой-то бандит, вор, кто угодно! Такой большой камень и толстая золотая цепочка! – возбужденно восклицала Зинаида Дмитриевна, и лицо ее обретало тень прежней привлекательности.

– А разве Афанасий Петрович часто показывал посторонним свой медальон? Многие знали о его существовании?

– Нет, что вы! Никто! Он его всегда прятал. Даже когда к врачу ходил, надевал на медальон специальный мешочек из черного бархата и подвязывал его вместе с цепочкой шелковым шарфом, и никогда никому не позволял трогать медальон, и даже когда мы с ним после свадьбы ездили на море, в Ялту, Афанасию путевку дали от Союза писателей, так вот, он сперва даже на пляж не хотел идти, и все из-за медальона. И только когда пригрозила, что пойду одна… не могла же я в номере все время сидеть? Это же море! – пояснила Зинаида Дмитриевна. – Он только тогда согласился пойти, и то замотал медальон с цепочкой в мою косынку, а потом сверху завязал шелковый шарф и таким пижоном ходил по пляжу.

– Ну вот, а вы говорите, кто угодно, – мягко пожурил ее майор. – Выходит, украсть его мог только тот, кто о нем знал, а кто это мог быть?

– Не знаю, – заметно сникая, пробормотала Зинаида Дмитриевна. – Может, кто-то и знал. Например, точно знала Анфиса или Петя тоже знал, а может, кто-то из приятелей. Афанасий иногда напивался, при мне, правда, не часто, но при прежней жене, говорят, пил много. А спьяну чего не сделаешь? Да и по бабам он любил гулять, даже мне пытался изменять, да, видно, возраст уже не тот, сил не хватало, – с презрительной неприязнью пояснила Зинаида Дмитриевна.

– А разве у Петра Зыкова был резон красть медальон? Он бы, наверное, и так ему достался как продолжателю рода? – пересиливая себя, продолжал допрос майор.

– Не знаю. Может быть, – пожала плечами Зыкова. – У них с отцом были плохие отношения. Я никогда в это не лезла, но виделись они редко, даже не созванивались. По-моему, Афанасию было наплевать на сына. Там больше Анфиса беспокоилась.

– Ну а Анфиса Тихоновна могла убить вашего мужа из-за медальона? – через силу спросил майор, глядя на Зыкову исподлобья.

– Анфиса могла все! Она терпеть меня не могла, я сколько раз говорила Афанасию, давай ее выгоним, найдем другую домработницу, а он ни в какую. Это родня, я ей доверяю, мы ее семья, ей идти некуда, и прочая чушь, – жаловалась Зинаида Дмитриевна. – А вы представляете, каково это – жить в одном доме с чужим человеком, который тебя не выносит, осуждает каждый шаг и в спину плюет при встрече, и так каждый день!

– Ну, это не повод для убийства вашего мужа.

– Нет. Но Анфиса с Афанасием все время ругались. Она и его изводила, ходила, бубнила себе под нос, припоминала его прежнюю жену Нинку. Спрашивается, ей какое дело, на ком Афанасий женат. А уж как она Петеньку обожала. Ради него на все была готова, – с горечью рассказывала Зинаида Зыкова, видно, обид на Анфису Тихоновну у нее накопилось немало. – А однажды она с рынка курицу живую принесла. Я еще подумала, спятила, кур в квартире разводить! А она говорит, это на суп. Принесла на кухню, положила на табуретку, топор взяла, которым дрова для печки колет, и тяп курице по шее. Кровь так и брызнула! А она подняла куриную голову с пола рукой и в ведро бросила! Ни один мускул не дрогнул! Я с кухни убежала, испугалась, стошнит. Так что она и Афанасия могла так же. С нее станется. И вообще, она сильная, жилистая, видели бы, как она дрова колет, только щепки летят!

– А вы дрова колоть умеете?

– Приходилось, но так ловко я не могу.

– А вы знали прежнюю жену Афанасия Петровича, Нину?

– Нет. Откуда? Но, по словам Анфисы, это был сущий ангел, только что без крыльев, – зло усмехнулась Зинаида Дмитриевна. – А по словам Афанасия, скучная зануда. Он при ней и пил больше, и гулял, и компанию от скуки завел не совсем подходящую. Если бы не страх из партии и Союза вылететь, неизвестно, чем он вообще закончил бы. А Анфиса ее чуть не каждый день поминала, ах, Ниночка, ах, Ниночка, умница-красавица, чистая душа. Чем больше я ее слушала, тем меня больше на всякие фортели подмывало. Хотелось что-нибудь этакое выкинуть, чтобы у нее волосы дыбом встали, и что смешно, Афанасий меня понимал и даже, кажется, был доволен, что я Анфису дразню.

– Вот как?

– Да, звучит ужасно, но так вот мы жили, – сникая, проговорила Зинаида Дмитриевна.

– А откуда у вашего мужа этот медальон?

– Понятия не имею. Он никогда не рассказывал, и вообще у него на почве этой вещи было легкое помешательство. Ни трогать его было нельзя, ни говорить про него. Я всегда думала, что с медальоном связана какая-то неприятная история, может, смерть, или убийство, или еще что-то. Или страшное, или стыдное.

Зинаида Зыкова была не глупа. Майор думал так же.

– А вообще, вы про медальон лучше Анфису расспросите, она много чего про Афанасия знает и про семью их. Я такими вещами не интересовалась. А меня теперь отпустят, да? Ведь ясно же, что это не я мужа убила? – с отчаянной надеждой спросила Зинаида Дмитриевна.

– Возможно, но пока вас проводят в камеру.



Никогда в жизни майора личные чувства не мешали исполнению служебного долга. Может, потому, что никаких особенных чувств у майора и не было. У него была обычная семья: мать, отец, сестра. Люди честные. Потом появился муж сестры, и он был парень добрый, хороший, а своей семьи у майора никогда не было, и страстей любовных, и прочей чепухи тоже. Почему, неизвестно. Может, характер такой, может, натура суровая, а может, просто времени на глупости не было. Пойди пойми. Но о таких вещах он только сейчас задумываться начал, на старости лет, можно сказать, поздновато.

И ведь надо так случиться, что задумываться он стал не просто так, а в связи с делом, да еще и об убийстве. А только сворачивать ему никак нельзя, что бы он ни узнал, как бы дело ни обернулось, потому что честь он свою офицерскую ни на что не променяет.

И шагал майор по Кузнечному рынку, между рядов с молоком и картошкой, и прикидывал, сколько времени Анфиса Тихоновна могла потратить на покупки, поскольку в квартиру в день убийства она явилась не с пустыми руками, значит, на рынке все же была. Лучше всего просто пройти рынок насквозь, и все, решил для себя майор, когда услышал удивленный окрик:

– Товарищ майор? Михаил Николаевич?

– А? – Перед ним с корзинкой яиц в руках стояла Анфиса Тихоновна.

– Вот так встреча, – обрадовалась она. – А я как раз к вам собиралась. Здрасте.

– Здравствуйте. А по какому вопросу вы хотели меня видеть? – строго поинтересовался майор.

– Ну, как же, по Зинаидиному. Теперь же ясно, что медальон украли, значит, Зинаида не виновата. А вы ее все не отпускаете. А у нее мать больная, места себе не находит, я к ним чуть не каждый день мотаюсь, да еще Зине передачи ношу. А? Когда же ее выпустят?

– Пока не могу сказать, в деле еще не все ясно, – чуть мягче ответил майор.

– Вы уж поторопитесь там, живой человек все же. А что вы на рынке делаете?

– Да вот… служба. Дело было.

– Вот оно что, а то я смотрю, давно вас не видно. Последний раз ко мне ваш сотрудник приходил, я уж думала, может, вы приболели или еще что, – глядя на майора простым открытым взглядом, проговорила Анфиса Тихоновна, и майор дал слабину.

– А вы сейчас домой?

– Да, вот еще в аптеку зайду по пути, у соседки семья в отпуск уехала, а ей с сердцем нехорошо, просила в аптеку зайти.

– Вы всегда в одну и ту же ходите? – порадовался своему вопросу Михаил Николаевич.

– Ну да, у нас на Невском. Удобно.

– А позвольте, я вас провожу, мне все равно в ваши края надо, заодно и кошелку донесу?

– Ой, да бросьте, неудобно, в самом деле, что я, немощная какая? – зарумянилась Анфиса Тихоновна, но майор уже перехватил ее корзину и сумку и двинулся на выход.



– Ну вот и пришли, может, зайдете, чайку попьем? Жара какая сегодня, – снимая с головы платок и вешая на вешалку плотный темный жакет, жаловалась Анфиса Тихоновна. – А еще апрель не закончился, что в мае будет?

Майор снова сидел на знакомой кухне, на плите попыхивал паром чайник, Анфиса Тихоновна сидела напротив и дула на чай в блюдечке. И было это так уютно и мило, что у майора даже слеза умиления на глаза навернулась.

– Ну что, узнали вы, откуда у Афанасия этот медальон взялся? – намазывая маслом свежую краюшку хлеба, поинтересовалась Анфиса Тихоновна.

– Нет пока.

– Вот и я все думаю, откуда, а самое главное, почему он его так прятал ото всех? Ну, что дорогой и чтобы не украли, это ясно. Но ведь и от своих же тоже, не любил, когда на него пялились. Сразу ругаться начинал. Помню, еще Люба-покойница говорила мне как-то, чтоб этот медальон совсем пропал. Это после очередного скандала было. То ли она ему горчичники ставила и камень этот хотела в сторону отодвинуть, то ли компресс ставила, а он как заорет!

– А не мог этот медальон к вашему брату попасть… как бы это сказать? Не совсем честным путем?

– А почему же не мог? Афанасий только для посторонних этакий благообразный отец семейства был, а так!.. Он всю жизнь стремился к успеху и деньгам. К славе! И ради них, мне кажется, ни перед чем бы не остановился. Сколько я его знаю, он никого по-настоящему не любил, никем не дорожил, коротко говоря, был эгоистом. Но была же у него какая-то цель? Не может человек на этом свете жить без цели, без смысла? У каждого она есть, пусть маленькая, мелкая, но есть. Любовь, семья, дети, счастье всего человечества, это, конечно, у людей великих, таких как Ленин или Сталин. А у простых людей цели в жизни проще, и если это не любовь, то скорее деньги или слава. А то и первое, и второе, – рассуждала, задумчиво глядя куда-то мимо майора, Анфиса Тихоновна. – Так вот, Афанасий никого особенно не любил, даже родного сына. Даже жену свою первую Любу, а славы и денег жаждал. Так что, может, и камень этот спер у кого по случаю, в молодости, конечно, когда гол был как сокол и только еще начинал на ноги вставать. К тому же тогда в стране такая неразбериха была, сами понимаете. Что он в те годы делал, я не знаю, а он мне не рассказывал. А вы знаете что? – оживилась внезапно Анфиса Тихоновна. – Давайте я вам покажу старые фотокарточки, их немного, но вдруг пригодятся?

– А что, давайте посмотрим, – согласился Михаил Николаевич, ни на что особо не надеясь, а просто желая продлить свое пребывание в этой уютной чистенькой квартире, с дурманящим запахом пирогов, борща и свежего хлеба, с геранью на окошке и белыми кружевными занавесочками на кухонном окне.

Анфиса Тихоновна провела его в комнату, усадила на диван, а сама принесла из кабинета большой тяжелый альбом в красном бархатном переплете.

– Вот. Тут все фотографии, больше, конечно, послевоенных, но есть и старые, – раскрывая альбом, поясняла Анфиса Тихоновна. – Вот, – указывая на потемневшую от времени небольшую карточку, сказала Анфиса Николаевна. – Это дядя Петр, отец Афанасия, с Агафьей Антиповной.

На фотографии стоял степенный молодой мужчина в косоворотке и пиджаке, а рядом сидела миловидная молодая женщина в скромной блузке, с убранными назад волосами. Под снимком вязью было выведено: «Москва, 1898 год».

– А вот Петя с отцом, ему здесь, наверное, семнадцать, – вынимая из альбома карточку, посмотрела на обороте дату Анфиса Тихоновна. – А вот это он уже в ремесленном. Он сперва на токаря при заводе учился. А вот это я уже не знаю где, – с интересом вертела в руках фото Анфиса, где Афанасий Петрович был запечатлен в компании молодых людей. – Это тоже не знаю. Вот это, похоже, за городом, может, на даче у кого-то? – рассматривала Анфиса Тихоновна снимок, на котором группа людей была запечатлена на фоне мелко застекленных окон веранды, под раскидистой березой. Подписи нет. – Странно, вот эта девочка чем-то на Ниночку похожа, – ткнула она пальцем в худенькую девочку лет тринадцати в светлом летнем платьице, с двумя косичками, стоявшую рядом с пожилым худощавым стариком в светлом летнем костюме.

– А на какую Ниночку она похожа?

– Ну как же, на прежнюю жену Афанасия. Я же вам говорила, что до Зинаиды он был женат на Ниночке и развелся около года назад.

– Ах да, – покраснел майор.

Общество Анфисы Тихоновны действовало на него разлагающе.

«Встряхнись, старый дурень, – приказал сам себе майор, – ты здесь, в конце концов, по делу, а не на вечере семейных воспоминаний».

– На кого она, говорите, похожа?

– Да вот на эту девочку, – повторила Анфиса Тихоновна, продолжая рассматривать фотокарточку.

– А кто эти люди? – рассматривая запечатленную на снимке компанию, уточнил майор.

– Я же говорю, не знаю, это еще до меня было, и, кажется, даже до Любы. Вон Афанасий какой молодой. Странно, как он попал в такое общество. Мне кажется, это какое-то семейство, и не из простых, – присматриваясь к снимку, поделилась соображениями Анфиса Тихоновна. – Одеты хорошо, а судя по снимку, это еще двадцатые годы. Платья у женщин нарядные, а эта вот старушка, смотрите, какие у нее руки и как держится.

– Да, пожалуй, вы правы. Может, это семья какого-то писателя? Ваш брат когда литературой увлекся?

– А сейчас и проверим, – вскочила с дивана Анфиса Тихоновна. – У нас хранится журнал с его первым стихотворением, в папочке сложен. Он любил им перед гостями или семьей прихвастнуть. Сейчас. Вот, смотрите, сейчас, – развязывая тесемочки, приговаривала Анфиса Тихоновна. – Журнал «Красная Нива», май тысяча девятьсот тридцатого года. Сейчас и стихотворение найдем. Он, конечно, и раньше стишки пописывал, а только, по рассказам Любы, их в печать не брали, а тут вот, извольте радоваться. Да еще и в такой журнал. Афанасий говорил, один из лучших. Я‐то вот не разбираюсь, – осторожно листала страницы Анфиса Тихоновна. – О! Вот оно.




Пылают зори ясные


Над нашею Москвой,


Вздымая знамя красное…




Ну и так далее. Смотрите. «А. Зыков».

– Он уже был женат к тому времени?

– Нет. Но за Любой уже ухаживал, а предложение сделал как раз, когда его стихотворение напечатали. Она, видите ли, девушка была видная, из хорошей семьи, отец у нее должность какую-то занимал в Наркомате просвещения, если не ошибаюсь. Не очень большую, но все же, для Афанасия с его сермяжным происхождением и это было много. Так что расписались они как раз после этой публикации. В мае месяце и расписались. А после свадьбы Афанасий решил уже в Ленинград перебраться.

– А почему? Все же в столице жил, печатать начали, тесть должность занимал, семья тут же, да и вообще родной город.

– Не знаю, – пожала плечами Анфиса Тихоновна. – Мне говорили, что Афанасий не захотел в Москве оставаться, чтобы самому пробиться. Чтобы никто не подумал, что это тесть ему помог. Но по мне, так это глупость. Да и Люба уезжать не хотела, у нее там и работа, и семья, и друзья, но Афанасий уперся рогом: или переезжаем, или развод, а Люба уже беременная была. Куда деваться? Петенька уже тут родился, в Снегиревке.

– Интересно, – заерзал на диване майор. – А вот медальон на тот момент у Афанасия Петровича уже был?

– Люба говорила, что был. Она говорила Пете, что отец с ним никогда не расставался, никогда о нем не говорил, и откуда он у него, не рассказывал.

– Очень интересно, – едва удержался от того, чтобы потереть руки, майор. – А где работал ваш брат до переезда в Ленинград, он вам не рассказывал?

– Говорили, и он, и Люба, да вот только… дай бог памяти… Он сперва на заводе работал, потом в какой-то институт поступил, какой, не помню, не спрашивайте, а окончил его незадолго до переезда, и работал то ли по телеграфной части, то ли по телефонной. А еще помню, что печатался он все время в местной стенгазете, активно общественной деятельностью занимался. А вот где точно? Не помню. Да и не особо они это при мне обсуждали.

– Ясненько. А этих вот людей, что на фото, вы не знаете? Вот эту, что на бывшую жену Зыкова похожа?

– Похожа. Да только вряд ли это Ниночка, она бы сказала, если бы они с Афанасием прежде знакомы были.

– Конечно, конечно, – согласно покивал майор. – А можно мне и журнал, и фотокарточку взять? На время, конечно.

– Берите, раз надо.

– И еще, а где проживает Нина Зыкова, мы ведь так с ней и не разговаривали? Вы, кстати, с нею давно виделись?

– Давно. Это вот и странно, – спохватилась Анфиса Тихоновна. – Я тут так закрутилась, что подумать о Ниночке некогда было. А ведь вот что странно, на похоронах она не была!

– Ну что ж тут странного. С Зыковым они были в разводе, он же ее ради другой бросил, вы же сами говорили, так чего же ей на похороны идти? – пожал плечами майор.

– Не-ет. Тут что-то не то. Ниночка так его любила, все ему простила, не могла она на похороны не прийти. Я ей телеграмму дала, что похороны тогда-то, панихида в зале Союза, потом на кладбище, потом поминки, а про смерть Афанасия в газетах написано было, не могла она о ней не знать, – озадаченно хмурила брови Анфиса Тихоновна. – Я так боялась, что с поминками не справлюсь, все-таки, что ни говори, Афанасий был личностью известной. Народу должно было много собраться, всех рассади, всех накорми, разве бы я одна справилась? Но вот спасибо, не бросили нас. Помогли и зал в ресторане снять, и с деньгами помогли, а венков столько было, а гроб какой! А народу сколько, и городское руководство приехало, и артисты даже были! И слова какие говорили! Я прям изревелась вся, даже Петенька не сдержался, слезу смахнул, и жена его была, и дочка Оленька, пусть знает, каким ее дедушка был. Туда нас на машине довезли, специально присылали, а обратно с поминок Василий Ильич довез, спасибо ему, хороший человек.

– Это Томилин, что ли? – уточнил майор.

– Он. Хороший человек, во дворе, когда встретит, всегда спросит, не надо ли чего. Может, деньгами помочь или еще что.

– Да уж. Молодец, – стараясь сдержать скептические нотки, проговорил майор. – Ну а что же Нина?

– Ах да, Ниночка. Так вот. Я ей телеграмму дала, так, мол, и так, там-то и во столько-то. На прощании в зале я ее не видела. Да и немудрено, народу тьма, но вот странно, что она к гробу даже не подошла проститься. Ну да ладно, может, постеснялась, наверное, думаю, на кладбище приедет, там народу поменьше будет, но и на кладбище ее не было, а уж там я во все глаза смотрела. Ну, про поминки и говорить нечего. Я вот думаю, может, заболела от такой новости? Слегла? Надо бы навестить съездить, да как-то закрутилась, то к Петеньке съездить надо было, то вещи разбирала, то вот к Зинаидиным родным чуть не каждый день мотаюсь, не бросишь же. Думала даже их к нам забрать, да они заупрямились. А к Нине надо бы съездить.

– Не спешите, – остановил ее майор. – Лучше сперва я ее навещу. Какой у нее адрес?

– Двенадцатая линия Васильевского острова, дом двадцать один…

– Она одна живет?

– Нет, с матерью. Да я ее мать плохо знаю, она у нас не часто бывала. Мне кажется, она выбор Ниночки не очень одобряла. Вот перезванивались они часто, Ниночка ее навещала, а к нам она ездить не любила. По первости еще раза два-три была, а потом и вовсе ездить перестала.

– Ясненько. Телефона у них, говорите, нет?

– Нет.



К себе в УГРО майор летел как на крыльях. Проклюнулось что-то, нащупали наконец! Не подвел его нюх! Вот только с женой этой напортачили, до сих пор ни разу не встретились. Ну да ладно, никуда не денется. А сейчас надо позвонить товарищам в Московский УГРО, пусть помогут Лешке выяснить, чем занимался, где жил и где работал Зыков с января по май тридцатого года. Чует майорское сердце, что здесь загадка кроется. Уж больно он стремительно в Ленинград сбежал, без веских причин от налаженной жизни. А ведь, по словам Анфисы Тихоновны, больше всего в жизни он стремился к славе, успеху и деньгам. Нестыковочка. Надо копать. Эх, переслать бы Лешке фотографию в Москву, но сперва надо бы ее показать Нине Зыковой. Только вот как бы прикрыть лицо Афанасия Зыкова. Зыков скромно стоял с краю, и прикрыть его можно бы и пальцем, протянуть фото, а в руки не давать.

Соображал майор, стоя на остановке троллейбуса.

Глава 8


26 апреля 1958 г. Ленинград


Коммунальная квартира, в которой проживали Нина Зыкова с матерью, была многолюдна, это следовало из обилия разномастных звонков и табличек на двери. Здесь были и медные таблички с красивой гравировкой, и криво надписанные обрывки тетрадных листков, приклеенные к косяку двери, фамилия Зыковых в этом разномастном перечне не значилась, и майор только теперь сообразил, что не знает девичьей фамилии Нины Зыковой.

Вот незадача, почесал затылок майор, но деваться было некуда.

– Здравствуйте, мне Нину Зыкову, – громко проговорил в приоткрывшуюся темную щель майор, когда после долгих звонков дверь квартиры приоткрылась.

– Не знаю таких, – буркнул из темноты низкий голос, и дверь захлопнулась.

Пришлось трезвонить по новой.

На этот раз майор не оплошал, а сразу сунул в щель удостоверение и грозно рявкнул:

– УГРО. Майор Долгушин. Открывайте.

За дверью испуганно пискнули, и дверь открылась, по темному коридору от майора улепетывала маленькая худенькая тень, где-то в темноте звонко хлопнула дверь.

– Да что ж такое! – в сердцах воскликнул майор.

Пришлось топать на кухню, этот центр коммунальной вселенной.

– Майор Долгушин, Ленинградский уголовный розыск, – отчеканил он, оглядев по очереди замерших возле керосинок женщин.

– Здравия желаем, – прокряхтела маленькая дряхлая старушонка с яркими живыми глазками.

– Мне нужна Нина Михайловна Зыкова. Зыкова она по мужу, – вставил на всякий случай майор.

Женщины пришли в движение.

– Эт Нинка, наверное, так она Прудникова, – игриво поправляя модно повязанный на голове платок, предположила престарелая кокетка с выщипанными бровями.

– Ну, ясное дело, что у нас, еще Нинки в квартире есть? – одернула ее грубоватая, мощного вида тетка в огромном сером переднике. – По коридору, пятая дверь слева, постучи, – посоветовала она.

– Только Нинки сейчас нет, – подала голос старушка. – Но мать ее Ирина Владимировна дома. Стучите.

Когда майор выходил из кухни, между соседками велся активный безмолвный диалог посредством многозначительных переглядываний.

– Войдите. – Голос прозвучал мелодично и даже ласково, что почти ошарашило майора. Общение с обитателями коммунальной квартиры настроило его совсем на иной лад.

Комната Прудниковых была просторной, светлой, высокие потолки украшала изящная лепнина. Паркет был натерт до блеска, красивая мебель, шторы на окнах, казалось, что он перенесся из дворницкой в барские покои.

– Добрый день, – поднялась ему навстречу подтянутая пожилая женщина в темном простом платье.

– Добрый день. Мне Нину Михайловну Зыкову, – вежливо попросил майор, внимательно оглядывая хозяйку.

– Ее нет. А по какому вы вопросу? Может, я смогу вам помочь? – Ирина Владимировна смотрела на него спокойно, доброжелательно. – Да вы проходите. Вы из университета?

– Нет. Я из уголовного розыска.

– Откуда? Но я не понимаю, по какому поводу?

– По поводу смерти Афанасия Петровича Зыкова.

– Ах, вот оно что, – кивнула женщина. – Да вы проходите, присаживайтесь. Вот хоть к столу. Мы читали о его смерти и даже телеграмму получили о дате похорон. Но ни я, ни Нина туда не пошли.

– А почему?

– Ну, понимаете… Вас, простите, как по имени-отчеству?

– Михаил Николаевич.

– Понимаете, Михаил Николаевич, в двух словах это сложно объяснить, – поправляя седые, аккуратно уложенные в прическу волосы, душевно, как-то по-дружески начала Ирина Владимировна. – Нина уже перевернула эту страницу жизни. Это далось ей нелегко. В ее возрасте пережить предательство любимого человека непросто.

– Я знаю, что у них с Афанасием Петровичем была большая разница в возрасте, к тому же, по словам Анфисы Тихоновны, Афанасий Петрович был не очень приятным человеком. Почему же ваша дочь вышла за него замуж?

– Анфиса Тихоновна мудрая женщина. – При этих словах майор взглянул на хозяйку с еще большей симпатией. – Да, Афанасий Петрович был человеком неприятным. Тут я с нею согласна. Но Нинина ситуация очень прозаична. В сорок первом году ей исполнилось двадцать шесть лет. Она была замужем, с Анатолием они прожили всего два года, хороший был мальчик, умница, большие надежды подавал. А тут война. Он ушел добровольцем и погиб в первые месяцы войны. Детей у них, к сожалению, не было, а может, и к счастью, ведь была блокада, как бы мы выжили, уж и не знаю. В общем, как и большинство женщин, Нина осталась одна. Жизнь шла, налаживался быт, были успехи на работе, но одиночество давало о себе знать, и вот тут Нина познакомилась с Афанасием Петровичем. Это было на каком-то литературном вечере. Ей понравились его стихи, она подошла сказать об этом, они разговорились, Ниночка потеряла голову. Афанасий Петрович был вдовцом, и они вскоре поженились. Скажу честно, он мне никогда не нравился. Но я не противилась этому браку, Ниночка была счастлива, а я надеялась, что, может быть, у них будут дети. Но, видно, не судьба, – горько вздохнула Ирина Владимировна. – Жили они не то чтобы счастливо… Нет, нет, Ниночка никогда не жаловалась, но я же не слепая, к тому же сплетни… В общем, когда у Афанасия Петровича появилась другая женщина, я не была удивлена, а Нина, она гордая девочка, собрала чемодан и вернулась ко мне.

– С тех пор они с Зыковым не общались?

– Нет. Приезжала однажды Анфиса Тихоновна, привезла Нине кое-какие вещи, Нина-то от мужа почти голая ушла. А он ни разу не позвонил и не заехал. Думаю, так ему было проще.

– Вы поэтому и на похороны не пошли, из-за обиды?

– Не только. У Нины в жизни наконец-то произошли счастливые перемены, – улыбнулась Ирина Владимировна. – Она встретила хорошего человека, несколько дней назад они поженились.

– Вот как. И давно они были знакомы?

– Давно. Это ее бывший коллега, они много лет не виделись, а тут вот повстречались. Очень хороший человек, добрый, порядочный.

– Ну что же… Ах да. Чуть не забыл. Взгляните на это фото, вам знакомы эти люди?

Майор встал за спиной у Ирины Владимировны, протягивая ей фото и прикрывая большим пальцем лицо Зыкова.

– Да. Откуда у вас этот снимок? – поправляя очки, спросила хозяйка. – Это же у нас на даче под Москвой! Вот это вот маленькая Ниночка, это отец, мама, они уже умерли, этого человека я не помню, какой-то коллега мужа? А это моя двоюродная сестра, это вот тетя, да-да. Какой же это может быть год? Наверное, двадцать седьмой. Или восьмой?

– Вы раньше жили в Москве?

– Да, наша семья жила там еще до революции. Мы переехали в Ленинград с мужем, его перевели по работе, это было году в тридцать пятом, я думаю.

– Скажите, а вот этого молодого человека вы знаете? – убрал палец с фотографии майор.

– Нет. Должно быть, это гость. Меня, видимо, не было на даче в день, когда делали снимок. Я не знаю, кто это, – извиняющимся тоном ответила Ирина Владимировна.

– А если вглядеться?

Она прошла к рабочему столу у окна, взяла еще одни очки и постаралась рассмотреть лицо.

– Даже не знаю. Кажется, что-то знакомое в лице есть, но я не знаю, кто это. Извините.

«Москва. Двадцать восьмой год. Маленькая Ниночка. Зыков на даче у семейства Прудниковых».

– Скажите, а где именно находилась ваша дача?

– Это был небольшой дачный поселок под Москвой, но в годы войны его буквально стерли с лица земли, – печально поведала Ирина Владимировна.

– Скажите, а где в Москве жили ваши родители в конце двадцатых годов?

– Мы жили в районе Тверского бульвара, но этого дома уже нет. Я после войны была в Москве, лет семь назад, хотела посмотреть на старый дом, но увы. Родители умерли еще до войны, отец в тридцатом году, мама спустя два года. Моя двоюродная сестра умерла от тифа в эвакуации, ее муж погиб на фронте. Детей у них не было. В живых из всей нашей семьи остались только мы с Ниночкой.

– Извините. Не хотел вас расстраивать, – смутился майор.

– Ничего. Жаль, что не смогла вам помочь.

«Надо срочно дать телеграмму Лешке Докучаеву и фото ему выслать. А может, кого на подмогу послать? Впрочем, там москвичи помогут».



Леша Докучаев метался по незнакомому городу, борясь с соблазном забросить расследование и посвятить время осмотру достопримечательностей. Когда еще он сможет побывать в столице? Кремль, ну, уж туда он все-таки сходил, в Мавзолей не попал, очередь такая, что ого-го. Храм Василия Блаженного, Третьяковская галерея, туда его ребята провели без очереди по служебному удостоверению. Стыдно, конечно, но куда деваться. Если бы майор узнал, что он вместо расследования в очереди в музей стоит, он бы его расстрелял из именного оружия. Но не сходить Лешка не мог. Москва поразила его своими масштабами, новыми просторными проспектами, шпилями высоток, обилием людей и машин. Ужасно хотелось съездить на Ленинские горы, посмотреть новое здание университета, но не посмел, зато вволю катался на метро, вот уж где красота! Ленинградское метро было тоже очень красивым, но станций было пока мало.

Алексей, чувствуя свою вину за осмотр достопримечательностей, с утра и до поздней ночи рыскал по Москве в поисках бывших друзей, сослуживцев, соседей Зыкова. И найти их пока не удавалось.

Сведений для поиска Зыковых было крайне мало. Работали на каком-то заводе. На каком? Заводов в Москве не один десяток, к тому же часть предприятий в годы войны была эвакуирована, архивы не сохранились, найти в такой ситуации следы семейства Зыковых было почти невозможно.

Алексей пытался разыскать и следы его первой жены. Но и тут ничего не выходило. Адресный стол помочь ему тоже не смог, в общем, Алексей все больше впадал в уныние, считая, что задание майора он провалил, когда из Ленинграда позвонил Михаил Николаевич.

– Возможно, в журнале «Красная Нива» сохранились какие-то данные на Зыкова, раз он у них печатался! – кричал в трубку майор. – А еще высылаю тебе фотографию, надо с ней поработать.

Поскольку иных зацепок у Леши не было, он первым делом решил отправиться в редакцию журнала. Но не тут-то было.

– Нет теперь такого журнала, – остановил его Вася Смирнов, темноглазый рослый парень со строгим лицом и смеющимися глазами, с которым Лешка больше всего подружился из московских коллег.

– Как это?

– Да так. Закрыли давно. Я это потому знаю, что мой дед работал там наборщиком. Еще до войны, – пояснил Василий. – Но ты не кисни, этот журнал при газете «Известия» был, а уж она-то издается. Так что дуй к ним в редакцию, может, у них архив есть, раскопаешь что-нибудь.

И Алексей поспешил по адресу, который они узнали по справочной.



– А знаете что, – почесывая лысину, проговорил зам главреда газеты, к которому его направила секретарша, – есть у нас одна дама, она работает в газете чуть не с двадцатых годов, она и «Ниву» застала, мне кажется, вам будет полезно с нею побеседовать. Она у нас сейчас корректором работает, может, она вам чем-нибудь поможет, поскольку мы, разумеется, Афанасия Зыкова знаем, но только по его, так сказать, современным произведениям. Побеседуйте с Анной Дмитриевной, комната восемнадцать, второй этаж.

И Леша пошел к Анне Дмитриевне, сжимая кулаки на удачу.

– Проходите, молодой человек, чем обязана? – Анна Дмитриевна была все еще стройна и хороша собой, несмотря на возраст, а лет ей, на взгляд Леши, было не меньше пятидесяти. Волосы она подкрашивала. Туфли носила на каблуке, в общем, следила за собой.

– Я к вам по поводу журнала «Красная Нива». Говорят, вы в нем работали?

– Вы из Литературного института?

– Нет, я из уголовного розыска, – доставая удостоверение, представился Леша. – Мы расследуем обстоятельства смерти Афанасия Зыкова.

– Афанасия Зыкова? Я знаю, что он умер, мы печатали заметку, но не знала, что это было преступление, – с интересом взглянула на Лешу Анна Дмитриевна.

– Скажите, а вы знали Афанасия Зыкова лично?

– Да. Представьте себе. Но это было еще до войны. Мы были тогда очень молоды, и я познакомилась с ним в одной компании, он тогда еще только начинал свой творческий путь.

– Вот как, а не припомните подробности? – оживился Леша.

– Постараюсь, но не понимаю, чем это вам поможет.

– И все же, – настаивал Леша.

– Хорошо. Да вы присаживайтесь. – Сгребла с одного из стульев, стоявших в тесном маленьком кабинете, пачку перевязанных бечевкой бумаг и водрузила их на и без того заваленный подоконник. – Знаете, если бы Зыков не стал знаменитым поэтом, я бы, наверное, вообще забыла о нем, а так, видя публикации в газетах или журналах, невольно вспоминала. В молодости он был совершенно ничем не выдающимся юношей. Средней внешности, скромный, ничем не запоминающийся, – закуривая, принялась рассказывать Анна Дмитриевна. – Мы познакомились в конце двадцатых, в одной компании. Был канун Нового года, у одного из наших сотрудников собралась куча народа, самого разношерстного. Он жил в здании редакции, у него была почти шикарная по тем временам комната, хоть и без удобств, но зато просторная. Народу набилось множество. Мы танцевали, выпивали, флиртовали. Зыков пришел с одной из наших коллег из редакции «Огонька», с Ирочкой Войтович. Я это хорошо запомнила, потому что был у нас некто Витя Точкин, очень неприятная личность, сплетник, склочник и бабник. Так вот, он был очень недоволен, что Ирина пришла в сопровождении кавалера, и очень гадко весь вечер себя вел, грозился все доложить ее мужу, отпускал всякие непристойности и, кажется, даже схлопотал по физиономии от Зыкова, после чего напился и уснул под столом.

– Любопытно. А что это за Ирина Войтович? Она еще работает в издательстве?

– Нет, что вы. Я даже не знаю, жива ли она, – грустно пожала плечами Анна Дмитриевна. – Сейчас об этом можно говорить, так что, насколько я знаю, ее муж, он был ученым, физиком, говорят, подавал большие надежды, но, впрочем, это лишь слухи. Так вот, он был арестован, еще тогда, в тридцать шестом. Больше я о них ничего не слышала. Возможно, Ирину арестовали вместе с мужем. Не знаю.

– А что еще вы можете рассказать о Зыкове? Может, вы знаете, чем он тогда занимался, где жил, или помните людей, которые знали его в то время?

– Ну, я еще несколько раз видела его, он приносил свои стихи в редакцию, но, кажется, безуспешно. Мне кажется, Ирина пыталась хлопотать за него, впрочем, не уверена. Чем он занимался тогда? Не вспомню, кажется, где-то служил.

Информации, прямо скажем, было негусто.

– Скажите, а этот Точкин, он еще жив? Ну, тот, который напился?

– Точкин, конечно, жив. Знаете, иногда мне кажется, что пословица о том, что кое-что никогда не тонет, абсолютно справедлива. Он пережил чистки, войну, двух своих жен и все еще на плаву.

– И где же его найти?

– На рабочем месте. В своем кабинете.

– Здесь в редакции?

– Ну да. Он работает замглавреда. Точкин Виктор Семенович.

Перед глазами Леши всплыла табличка на двери, которую он видел не более получаса назад. «Точкин В. С.»

– Я же говорил с ним, вот только что. Это же он меня к вам направил! – возмутился Леша.

– Ну, это очень в его духе, – усмехнулась Анна Дмитриевна. – Не удивлюсь, если вы его уже не застанете на месте. Но знаете, загляните в комнату двадцать три. Уверена, он там, – лукаво улыбнулась дама.

И Леша прямиком направился в двадцать третью комнату.



– В чем дело?! Почему без стука! – сердито воскликнул Виктор Семенович, спешно отскакивая от хорошенькой брюнетки с пышным бюстом и ярко накрашенными алыми губами, в очень облегающем зеленом платье.

– А я к вам, – самодовольно улыбнулся Леша. Точкин ему был противен. – Что же вы, Виктор Семенович, утаили от следствия, что сами были знакомы с покойным Зыковым и что он вам даже однажды морду набил? – Леша умышленно припомнил наиболее неприятный эпизод из прошлого знакомства Виктора Семеновича с покойным и даже грубоватое слово «набил» использовал умышленно, чтобы вывести замглавреда из себя.

– Что за бред, какие морды? – чуть не завизжал Точкин.

Голос у него был противный, лицо некрасивое, с расплывшимися, точно размазанными по лицу губами, а сальные жидкие волосы по краям лысины растрепались после бурной сцены с брюнеткой, вызывали желание вымыть руки.

«Мерзость, – скривился Леша. – И это советский руководитель? Права Анна Дмитриевна насчет “не тонет”».

Но Точкин уже оправился от шока. Он пригладил волосы, утер губы. Одернул пиджак, морщивший на округлом брюшке. И официальным тоном предложил:

– Продолжим беседу у меня в кабинете.



– Я хочу объясниться по поводу недавней сцены, – начал он, смущенно покашливая, когда они, войдя в кабинет, уселись возле рабочего стола. – То, что вы видели…

– Давайте пока оставим то, что я видел, а вернемся к Афанасию Зыкову и вашему вранью. А точнее говоря, не вранью, а введению в заблуждение следственных органов.

– Ну что вы! Что вы! Ни в коем случае! – еще больше переполошился Виктор Семенович. – Я просто не вспомнил. Знаете, спустя столько лет, вот так неожиданно… Но ввести в заблуждение? Ни в коем случае.

– Выкладывайте все, что знаете про Зыкова и людей, хорошо с ним знакомых, – строго приказал Алексей, приготовив для записи блокнот и карандаш.

– Извольте, с огромным удовольствием, – без всякого удовольствия, суетливо кивал Виктор Семенович. – Зыкова привела в нашу компанию Ирина Войтович, она работала в редакции журнала «Огонек» и всячески старалась продвинуть его стихи. Но стихи были бездарные, плоские, и его никуда не брали.

– А почему она так старалась?

– Ну как же, у них был роман, – противно захихикал Виктор Семенович. – И это при том, что она была замужем, к тому же у них была огромная разница в возрасте, лет десять! Хотя Войтович была очень хороша, знаете, такая утонченная аристократическая красота. Кстати, поговаривали, что она и вправду из бывших, ее отец был то ли графом, то ли бароном.

– А как долго они встречались?

– Не знаю. Недолго. Может, полгода. Может, год. Я за ними не следил, но он вдруг исчез, и все. По большому счету между ними не было ничего общего, он был простоватый парень, хотя и с амбициями, а она женщина совсем другого круга.

– А с кем еще дружил Зыков в вашем окружении?

– Да больше ни с кем.

– А у Войтович были близкие подруги?

– Дайте подумать. Да, она близко дружила с Зинаидой Кружилиной и Адой Хмельницкой. Где сейчас Кружилина, я не знаю, а вот Ада трудится в книжном издательстве, могу дать адрес.

– А вы не помните девичью фамилию Ирины Войтович и где она проживала?

– Нет. Но возможно, в отделе кадров сохранилась информация, – пожал плечами Точкин. – Я знаю, что в середине тридцатых она вдруг исчезла. Поговаривали, что, кажется, уехала куда-то, по-моему, в Ленинград. Говорили, что ее мужа, он был ученым, – понизив голос, сообщил Виктор Семенович, – арестовали и вроде бы даже того.

Леша оценил безмерную храбрость Виктора Семеновича и более про Войтовичей не расспрашивал.

– А вы не помните, где работал Зыков в то время?

– Нет. Помню, что на каком-то заводе, вроде бы они станки производили. Но точно не скажу. В то время было модно продвигать рабоче-крестьянскую молодежь, и Ирина всячески его рекламировала. Говорила, вот вам настоящий пролетарский поэт.

Демонстрация Точкину фотографии, присланной майором из Ленинграда, ничего не дала.

Глава 9


26 апреля 1958 г. Москва


Аду Юрьевну Хмельницкую Леша застал дома. На удивление она выглядела совершенно не так, как воображал себе Леша после разговора с Точкиным. Она была очень пухленькой, уютной, со светлыми седеющими волосами, убранными на затылке в простой узел.

– Вы ко мне? – мягко спросила она, распахивая перед Лешей двери.

– Добрый день. Ленинградский уголовный розыск, – представился Леша, – вы позволите войти?

– Конечно. Ленинградский? Вот уж неожиданность. Но у нас нет родственников в Ленинграде, – проходя в комнату, пожала плечами Ада Юрьевна. – Проходите. Юрик, быстро в кровать, – шикнула она на маленького, одетого в трусики и маечку, светловолосого мальчишку, крутившегося возле буфета. – Извините, у меня внук приболел, вот сижу в няньках, а дочка с мужем работают. Присаживайтесь. А ты быстро в кровать, конфет все равно не дам, а вот будешь себя плохо вести, отдам дяде милиционеру, – показала Ада Юрьевна на Лешу, – он как раз озорников по квартирам ищет.

Мальчик сразу шмыгнул под одеяло и высунул оттуда любопытный нос.

– Так по какому вы вопросу?

– Я по поводу Ирины Войтович.

– Ирины? Спустя столько лет? – как-то напряглась Ада Юрьевна.

– Вообще нас интересует Афанасий Зыков, но мы не можем найти никого, кто знал бы его в Москве, вот удалось раскопать фамилию Войтович, а через нее нашли вас.

– Ах, вот оно что, – успокаиваясь, закивала Ада Юрьевна. – Да, я знала его.

– Расскажите подробнее, насколько близко вы его знали?

– Не очень, – перебирая кисти накинутой на плечи шали, проговорила Ада Юрьевна. – Собственно, нас познакомила Ирина. Да, видно, без нее здесь никак, – смущенно улыбнулась она. – В общем, они познакомились на каком-то литературном вечере, где молодые дарования читали свои стихи. В те годы это было популярно. Надо сказать прямо, особым талантом он в те годы не блистал, даже удивительно, насколько с годами его стихи стали сильнее и глубже. Но вас, думаю, интересует не это. В общем, в то время у Ирины с мужем были определенные сложности, она никогда не жаловалась, но, видимо, там была замешана женщина. – Ада Юрьевна коротко взглянула на кровать, где под одеялом прятался внук. – А знаете, давайте пройдем на кухню, я чайник поставлю, – многозначительно предложила она, и Леша с радостью согласился.

– В общем, она завела этот роман, чтобы отплатить мужу, – устраиваясь у окна на пустой кухне, продолжила рассказ Ада Юрьевна. – Затем они помирились, и все у них было хорошо, вплоть до… В общем, их отношения наладились. Афанасий никогда не был ей парой. И дело даже не в происхождении, нет. Просто Ирина была человеком умным, глубоким, образованным, с широким кругозором, а Афанасий… он был зауряден. К слову сказать, муж Ирины был выдающимся ученым, со временем он вполне мог бы стать нобелевским лауреатом, ему это многие пророчили. При этом он тоже был выходцем из простой семьи, много учился. Сам пробил себе дорогу. Увы, все оборвалось в одночасье.

– Его арестовали?

– Откуда вы знаете?

– Рассказали в редакции «Известий», – уклончиво ответил Леша.