– Ты видела, с каким сопровождением туда поехали бабушки?! – воскликнул Родион. – Бабушки просто хотят ее выгнать. А все эти люди, которые регулярно занимаются расследованием преступлений, просто так ее на все четыре стороны не отпустят. Ты что? Может, уже сегодняшнюю ночку проведет в следственном изоляторе.
– Вроде бы для этого нужно постановление суда. Или прокуратуры? – квакнула я с заднего сиденья.
– Из суда там люди точно есть. И из Следственного комитета. Они лучше нас знают, что нужно и как все оформить. И они же присутствовали сегодня в зале суда, когда отец очнулся! Они же своими глазами видели, что с ним что-то не так. Я думаю, что будет очень серьезное расследование.
– Родион, а что ты видел? У него изменилось поведение?
– В том-то и дело, что нет. Люди в суде все правильно говорили. Александр Моисеевич, Юра, Вася. То есть он грустный был. Он с вами был радостный и счастливый, тетя Наташа. А потом… Ну зачем спрашивать у мужчины, которому и так плохо, почему он расстался с женщиной, с которой ему было хорошо? Никто и не спрашивал.
Родион звал меня тетей Наташей, хотя я говорила ему, чтобы звал просто Наташей. А Юлька с самого начала звала Костю просто Костей. Он не возражал.
– Мама, а тебе он что сказал?
– Что больше ко мне не приедет.
У меня на глаза навернулись слезы. Хорошо, что у меня не наложен профессиональный макияж! Вообще глаза не накрашены. Губы и скулы не потекут. Я же ехала делить кота в суде с Костей!
– Лично? – уточнил Родион.
– По телефону.
Костя не появлялся и не звонил два дня. Я забеспокоилась и позвонила сама. Он и раньше пропадал и просто забывал позвонить. Вначале он не брал трубку, а потом сказал, что все…
У меня тогда свет в глазах померк. Он на развод подал. Я ничего не понимала! Я не понимала, в чем провинилась, но, как уже говорила, отношения выяснять не поехала. Я пыталась себе говорить, что он творческая увлекающаяся личность…
Но Костина мать сразу поняла, что дело нечисто.
* * *
У Дворца бракосочетаний собралась немыслимая толпа. Где тут припарковаться?! Родион сказал, что найдет место «где-нибудь поблизости» и присоединится к нам уже в зале. Я думала, что «зайчика» словлю от такого количества вспышек.
К машине подошел Костя в сопровождении музыкантов и Александра Моисеевича, подал руки нам с Юлькой.
Все прошло как в тумане. Свидетелями выступали наши дети. Я не знала, можно ли Юльке быть свидетельницей, но оказалось, что можно, или для нас сделали исключение. Это вообще был день сплошных исключений, личных контактов, личных договоренностей. Столько людей хотели нам помочь! То есть, конечно, хотели помочь Косте…
Люди аплодировали, люди радостно кричали, смеялись, нас поздравляли, нам желали счастья и долгих-долгих лет совместной жизни.
А потом все резко оборвалось.
Я видела, как меняется выражение лица у Виталия Ивановича. Я не могла слышать, что ему говорили по телефону, но говорили что-то ужасное. Он слушал и смотрел на нас – на меня и на Костю, потом только на Костю.
Затем стал протискиваться к нам.
Костя тоже быстро понял, что что-то не так.
– Сейчас едем к вашему дому, Константин Алексеевич, – объявил Виталий Иванович. – Рассаживаемся по машинам и… Вы вдвоем лучше ко мне сядьте.
– Тетя Наташа, я привезу Юлю на вашей машине, – сказал Родион.
– Юлю лучше отвези домой, – велел ему Виталий Иванович. – И ждите тетю Наташу дома. У вас дома. – Он посмотрел на мою дочь.
– Мама, тебе переодеться нужно будет? Твои вещи, твоя сумка…
– Да, нужно, – кивнул Виталий Иванович. – Родион, где машина?
Мы пошли к моей машине, там Костин сын вручил мне пакет с вещами, в которых я приехала в суд делить имущество, усадил Юльку в машину и увез. Юлька велела позвонить, как только смогу. Она умненькая девочка. Она ни о чем не спрашивала Виталия Ивановича. Она понимала, что ей сейчас никто ничего объяснять не будет.
Мы же с Костей последовали за Виталием Ивановичем к его машине, в которой за рулем сидел шофер. Виталий Иванович устроился на переднем месте пассажира, мы с Костей – сзади. Народ, прибывший к Дворцу бракосочетания, по большей части не понимал, что происходит – только сотрудники правоохранительных органов и ушлые журналисты, которые внимательно следили за происходящим, не упустили изменения в выражении наших лиц. Александр Моисеевич тоже быстро сообразил, что планы меняются, успел спросить «Куда едем?», и они с членами Костиной группы расселись по машинам. Основная масса поклонников за нами не поехала. Все сделали фотографии, многие сняли ролики, а теперь, вероятно, решили, что мы едем отмечать радостное событие и просто не можем пригласить всех.
Из дневника Елизаветы Алексеевны, 1820 год
Я беременна. Все-таки это случилось. Я была очень осторожна. Я считала дни, но… Это не должно было случиться! И если бы я точно знала, от кого из них двоих…
Понятно, что не от мужа. Муж то ли в Англии, то ли во Франции. В общем, в Европе с какими-то секретными поручениями. Я точно не знаю, чем он занимается, но догадываюсь, что состоит он на секретной службе и отчитывается прямо перед нашим императором Александром Павловичем. Или, может, перед кем-то, наиболее приближенным к императору. Но во дворец он вхож. И мне с ним там доводилось бывать. Правда, вхож он как герой Нашествия двунадесяти языков
[1]
– это когда Наполеон вторгся на территорию России со своей многонациональной армией в 1812 году. То есть все его знают, как героя войны между нами и Францией. И мой любимый старший брат тоже герой этой войны. Он и познакомил меня с блестящим полковником Забелиным. Я влюбилась. До беспамятства. Брат потом говорил мне, что хотел бы, чтобы какая-то женщина смотрела на него так, как я смотрела на Забелина. Хотя женщин у брата была масса, они и довели его до…
Я пишу у него в кабинете и смотрю на него. На то, что от него осталось. Смотрю и плачу. Брата, можно считать, больше нет. Осталась одна оболочка. Лешенька… Алексей Алексеевич Свиридов, первенец и гордость наших родителей. Добрый, веселый, замечательный человек. Если бы Лешенька сейчас пребывал в добром здравии, он бы… Он бы помог мне решить мою проблему! Он всегда мне во всем помогал!
За что мне это? Неужели я такая грешница? Я просто… люблю мужчин. Да, а почему это постыдно для женщины? Вон Леша… Но ему можно. Всем его друзьям можно. Им всем можно! Хотя мои подруги говорят про «супружеский долг», про то, какая это пытка его исполнять. И маменька мне об этом говорила перед моим замужеством. Про то, что женщина получает радость от детей, от управления домашним хозяйством. Нужно гордиться тем, что ты жена и мать. Это высшее предназначение женщины. Муж должен обеспечивать семью, а женщина рожать ему детей. А то, что случается между мужчиной и женщиной в спальне, нужно просто терпеть.
Но я получаю радость как раз в спальне. Не обязательно в супружеской. Да, вот так! Я, конечно, не говорю об этом вслух, но сейчас-то я пишу дневник. Его не должен никто прочитать, кроме моих потомков. А потомки должны все знать. Знать свои корни. Знать, почему они получились такими, какими получились. У меня, к сожалению, нет той информации о моих предках, которую я хотела бы иметь.
Сыночек мой – это тоже, конечно, огромная радость и счастье. Свет очей моих. Но когда я была им беременная, другой радости не было. Как меня тошнило… И опять тошнит. Да я поняла, что беременна, когда у меня еще ни одной задержки не случилось! Я утром поняла, когда… И с тех пор спасаюсь только леденцами. Но и они не очень помогают. Хотя бывают хорошие дни, а бывают не очень. Нянюшка моя все давно поняла. Сразу поняла. Она всегда поможет. Она Леше всегда помогала и мне. Она всегда нас любила. Нас, но не Михаила.
И она мне все говорила правильно. Граф Никитин на мне не женится. Да даже если бы я не вышла замуж за Забелина, он на мне все равно никогда бы не женился. Не то происхождение.
Наверное, здесь стоит вкратце рассказать историю нашей семьи. Я прячу дневник. Я не хочу, чтобы его прочитал кто-то из моих родственников или слуг. Он не должен попасть в руки моих современников. Но надеюсь, что потом его прочитают мои потомки. Я уже говорила. Может, моя праправнучка? Вдруг она унаследует мою страстность, а мой дневник ей поможет строить отношения с мужчинами? Когда тетрадь закончится, я попрошу у дядьки Степана немного раствора, чтобы смазать те последние два кирпича… Сейчас их можно выдвинуть – и я убираю дневник в свой личный тайник. Я тогда попросила брата оставить место для тайника. Мало ли что еще придется спрятать…
Поэтому я пишу только в квартире брата. Я приезжаю сюда каждый день. Я смотрю на него, пишу и плачу… Стараюсь, чтобы слезы не падали на страницы и не размазывали чернила. Вот, платочек весь промок. Но я приезжаю с запасом платочков. Сейчас достану следующий – и он тоже быстро промокнет. Но что поделаешь?
У Лешеньки, моего любимого старшего брата, на лице маска. То есть это не совсем маска… Это накладной нос. Серебряный. Своего носа у Лешеньки больше нет. На его месте зияет черная дыра. Жуткая черная дыра. Он уже не узнает меня. Он никого не узнает. Он сидит в высоком кресле за столом, на котором выложены его любимые вещи – его карманные часы, перстень, большое распятие, которое он всегда носил на груди и которое во время войны спасло ему жизнь, потому что по нему пришелся вражеский удар… Еще здесь стоит его письменный прибор, лежат его чертежные инструменты, книги… В свое время доктор посоветовал сажать его каждый день за стол, на котором лежит то, что было важно для него при жизни. При активной жизни – он же еще жив! Я неправильно выразилась. Эти вещи могут помочь вернуть его «в сегодня». Но не помогают. Он вроде смотрит на них. Но не видит. Хотя если ему на лицо падает солнечный луч, он его чувствует и отворачивается. И от света отворачивается. Как я понимаю, ему больно, если свет падает ему на глаза. Но кажется, что он не понимает, когда рассветает, а когда темнеет. И это несмотря на большие окна в его комнате. И выходят они в парк. Дом стоит не у самого парка, а через улицу, по которой иногда грохочут экипажи. Наверное, вначале тут построили дома, а потом разбили парк. Я просто не знаю. Когда тепло, я открываю окно, чтобы в комнату ворвался свежий воздух, запах листвы, а отсюда выветрился запах болезни. Улица, отделяющая Лешенькин дом от парка, совсем неширокая. Деревья, можно сказать, растут рядом. Весной здесь пахнет сиренью. Но открывать окно можно, только когда тепло. Лешенька очень мерзнет. А когда в нашем Санкт-Петербурге тепло? Очень недолго… Но доживет ли Лешенька до зимы? А до весны, когда зацветет сирень? Лешенька – военный инженер. Он – умница. Сколько крепостей он построил и сколько перестроил, несмотря на свои относительно молодые годы. Он изучал крепости маркиза де Вобана до войны 1812 года вместе с молодыми французскими военными инженерами, а потом они оказались по разные стороны баррикад. Лешенька говорил, что маркиз де Вобан – самый выдающийся военный инженер всех времен и народов. Михаил, наш брат, с ним спорил. Откуда ты знаешь? Ты же не ездил по всему миру, только по Европе. А если вспомнить древнюю историю? Во все времена были выдающиеся военные инженеры, каждый старался для своей страны, для своих соотечественников. Лешенька хотел объездить весь мир, посмотреть крепости не только в Европе. Вобан участвовал в пятидесяти с лишним осадах и ста с лишним сражениях. Лешенька мечтал побить его рекорды, но… Его кумир Вобан прожил больше семидесяти лет, а Лешенька… Думаю, он не доживет до своего тридцать третьего дня рождения. И он уже, можно считать, мертв…
Мы живем в Санкт-Петербурге, но у нас есть три имения. Или уже больше? Мои предки – помещики, они никогда не были особо богатыми, но и не бедствовали. Богатым стал дед. Его дело продолжил отец. Теперь продолжает мой брат Михаил. Он вполне мог уже приобрести еще одно имение. Или не одно. Мне он не сообщает.
Наша семья изготовляет кирпичи. «СвiридовЪ» – вот это наши кирпичи. Дед это придумал: и первую, и последнюю букву сделать заглавными. Наша фамилия стоит на самих кирпичах, на заводских бумагах, над входом во все наши заводы – и везде так пишется. Чтобы все сразу понимали: это те самые Свиридовы. Правда, я теперь Забелина. И дело Свиридовых будет продолжать и уже продолжает наш брат Михаил и его дети. Не дети Алексея. Не мои дети. Не дети Степушки. Степушка – это наш самый младший брат. Хотя у Алексея детей нет и уже не будет. У Степушки еще нет, но надеюсь, что будут. А у меня есть сын от Забелина и… я беременна, как уже сказала. И еще неизвестно, сколько детей я рожу. И от кого.
Наша маменька родила одиннадцать детей. Алексей родился первым. Здоровый, крупный ребенок, никогда ничем не болел, пока… Проклятый сифилис! Вторым родился Михаил. Тоже здоровым и крепким. У них полтора года разницы, одни мать и отец, но они совсем не похожи друг на друга. Даже внешне не похожи! Алексей – красавец, в нашу маменьку. Михаил же пошел в отца. Во всем пошел в отца. Алексей – высокий, поджарый, как гончая, с военной выправкой. Михаил – плотного телосложения, каждый год прибавляет в весе, живот отрастил, как какой-нибудь купчина. А его жена… Господи, да она скоро ни в одну дверь войти не сможет! Алексей не успел жениться. Он то в одной войне участвовал, то в другой, Россия же все время с кем-то воюет, а если не воюет, то наши солдаты принимают участие в каких-то «кампаниях». Вот и Лешенька принимал – строил и перестраивал крепости, осады организовывал, кого-то обучал, учился сам. По Европе он много путешествовал. Правда, это были не традиционные путешествия, не такие, в которые хотелось бы отправиться мне – посмотреть тот же Париж, Рим, Афины. Я всегда любила мифы Древней Греции. Мне хотелось бы побывать на той земле, где жили греческие боги и герои… Смогу ли я куда-нибудь когда-нибудь поехать? Или меня запрут в нашем самом дальнем имении? Том самом, которое стало моим приданым? Вообще-то это мое имение. И доход с него получаю я. Забелин получает жалованье, оплачивает содержание городского дома (моего), слуг, лошадей, гувернантку нашему сыночку. Меня содержит. Многие наши слуги – крепостные, но мои родители всегда учили нас уважительно относиться к людям. Кое-кому они дали вольную, но и к тем, кому не дали, они всегда относились как к людям, а не рабам.
Нянюшка до сих пор крепостная. Алексей хотел дать ей вольную. Зачем мне вольная? – спросила она. Позвольте мне дожить рядом с вами свой век, деток ваших понянчить. Нянюшка переехала со мной в купленный отцом дом. Конюх там забелинский и кучер забелинский – это его бывшие солдаты, легко раненные, но способные выполнять возложенные на них обязанности. Они еще по дому много разных работ выполняют. Надо же дрова привозить, колоть. Воду возить. Может, я неправильно назвала их конюхом и кучером? Но я так привыкла. Оба женились на горничных, девках из моего имения, привезенных в город. Еще у нас есть повариха и дворецкий. Вы, надеюсь, поняли, что у меня довольно большой дом.
Именно у меня. Это все Лешенька. Я опять смотрю на него и плачу. Идея была Лешенькина, а отец сразу же согласился, поняв, что Леша прав. И Михаил в кои-то веки сразу же согласился. Но семья для Михаила – святое. Семья должна смыкать ряды, всегда стоять за своих и защищать свои интересы. Он считал, что у Забелина вообще только один плюс – графский титул. Да, еще герой войны, что очень высоко ценилось тогда, когда я выходила за него замуж. Блестящий офицер, получавший награды лично от государя-императора. Потом Михаил говорил, что и его «секретная служба» – это тоже плюс. Не сама служба, а приближенность к императору. Но вообще – голытьба. Это он, конечно, преувеличивал, но если сравнивать с нашей семьей… Да, голытьба. Но хоть долгов не было. Имелось небольшое имение. Совсем небольшое. Но Александр Андреевич Забелин происходит из семьи потомственных военных и не мыслит своей жизни без службы царю и Отечеству. Мой брат Алексей тоже хотел служить Отечеству, хотя профессиональных военных в нашем роду не было никогда. В Алексее, думаю, соединилось это желание с наследственной тягой к строительству.
Мой дед основал первый кирпичный заводик – на территории одного из наших имений. Самого старого имения на Новгородчине, которое принадлежало еще его прадеду. Или прапрадеду? То есть та земля находится во владении нашей семьи уже несколько веков. Представляете? Несколько веков! У нас древний род, пусть и не такой благородный, как у Забелина. Мои предки давно хотели выдать дочь за графа или женить сына на графской или княжеской дочке. Лучше, конечно, дочь выдать – чтобы стала графиней, и титул перешел к ее детям. Хотя фамилия будет другая, но все равно – графы в семье получаются. А остальные – родственники графов, им уже проще будет найти хорошую партию. В особенности с нашими деньгами. Почему-то так выходит, что многие титулованные господа весьма небогаты, а если получили хорошее наследство, то проиграли, пропили, спустили… на что-нибудь. А наши, помещики, наоборот, копят и копят денежки, прирастают землей, домами, лошадьми, борзыми, прочим имуществом. Хотя стараются найти для своих дочерей мужа с титулом. Конечно, смотрят, не гуляка ли, не пьяница ли, играет или не играет в карты или кости. В Санкт-Петербурге даже есть специальные брачные агенты. Они не организуют браки, как можно было бы подумать, судя по названию. Они выясняют истинное финансовое положение семьи, отца, за сына которого кто-то хочет выдать дочь. Если женят сына, обычно не привлекают агентов – там родители сразу сообщают о приданом. И семью-то сыну содержать. А вот в случае дочери выясняют. Такого агента нанимал мой отец.
И у меня получилось выйти за графа. Не семье выдать меня, а мне выйти за графа! Отец вначале был против моего замужества с Забелиным, пусть и графом. Потому что голытьба. А потом Лешенька подал идею – и отец согласился.
Они еще посоветовались с юристами и все оформили должным образом. С Забелиным разговаривал Алексей. Я не знаю, как это все переварил мой муж, тогда еще будущий муж. В английском языке есть такая пословица: бедные не выбирают. В русском ей соответствует «Бедному да вору всякая одежда впору». Про Александра Андреевича так, конечно, не скажешь, для него это было бы оскорблением. Он точно не вор. Он благородного происхождения. Но только в нашей истории сколько бедных или обедневших мужчин женились на девушках с хорошим приданым? Не он первый, не он последний. И он вообще не играет в карты, не транжирит то немногое, что получил в наследство. Да ведь и герой войны, а это в России много значит. И армия – это его жизнь. Как я уже говорила, он из потомственных военных. До генерала не дослужится, но… В случае развода он не получит ничего. Все останется за мной. Вообще мое – это мое. И «мое» перейдет моим детям – от Забелина и не от Забелина. Мне так объясняли. Когда девушка входит в семью мужа, ее приданое не становится собственностью мужа. И не становится их общей собственностью. Супруги в Российской империи владеют имуществом раздельно. Приданое замужней женщины принадлежит только ей и ее детям. Муж без согласия жены не может им распоряжаться. На имущество женщины наложено табу. Такой указ в свое время принял еще наш государь Петр Алексеевич. Еще в 1714 году! В соответствии с ним приданое женщины – это ее личная собственность. И с середины восемнадцатого века женщины в России могут продавать и закладывать свои имения. Еще собственностью женщины является наследство, полученное в дар и купленное ею самой.
Но это на бумаге. У нас прогрессивные законы, но патриархальное общество. На женщину у нас смотрят как на неполноценного человека. Мало кто признает, что женщина сама способна покупать, продавать, закладывать. И еще по нашим законам жена подчинена мужу.
И вот тут-то мои брат с отцом как раз и оформили всё выгодным для меня и для всей нашей семьи Свиридовых образом. Мое приданое осталось в управлении Свиридовых. Сейчас им управляет мой брат Михаил. То есть осуществляет общее руководство. Управляю я. Меня этому с детства обучали. Забелин не получает ничего с моего имения. С другой стороны, он знает, что наш сын Андрюшенька и другие дети, если родятся (теперь это под большим вопросом), унаследуют имущество Свиридовых, которое считается моим.
Хотя чаще приданым управляет муж, и неоднократно бывали случаи, когда мужья пускали подобные капиталы в оборот. А уж искушение это сделать испытывали все или почти все.
По закону, как я уже говорила, муж ни при каких обстоятельствах не имеет права воспользоваться имуществом жены без ее согласия. А в нашем случае – без согласия моего отца и братьев, которые следили и следят за нашим, свиридовским имуществом. Была составлена так называемая «роспись приданого».
И еще по российским законам муж должен содержать жену. Вот Забелин и содержит, а наше свиридовское богатство растет. Под моим управлением, под управлением Михаила. Эти деньги тратятся только на приобретение новых земель, новых имений. То есть пока я успела (по решению Михаила) приобрести небольшой кусок земли рядом с тем моим имением, которое стало моим приданым. И я была в Забелина влюблена. На самом деле влюблена. Да и он, пожалуй, тоже. Разве не приятно мужчине, когда на него так смотрит молодая красавица? Да еще из богатой семьи? Да еще и младшая сестра друга?
Хотя в последние годы жалованье Забелина постоянно растет. Может, он и пошел на эту секретную службы ради увеличения дохода? И может, это совсем не секретная служба, а он выполняет какие-то деликатные поручения богатых и высокопоставленных господ за высокие гонорары?
В Великобритании в январе скончался Георг III, престол перешел к его сыну Георгу IV. Александр Андреевич точно был в Англии зимой. Что он там делал? В какой роли он там появлялся? Какие поручения выполнял? Мне он привез творение Пола Сторра – невероятной красоты блюдо. Забелин сказал, что это самый знаменитый ювелир, который делает посуду для королей. На самом деле блюдо достойно королевского или императорского стола. У нас оно выставлено в стеклянном шкафу с другой посудой и превосходит все, что там есть. Еще привез мне ожерелье и браслет в неогреческом стиле. Ты же любишь мифы Древней Греции, Лиза? Они сейчас очень популярны в Англии, и древнегреческие мотивы используются в искусстве, ювелирном деле, строительстве. Например, портреты аристократов пишут не в мундирах и не в роскошных платьях, а в образе древнегреческих богов и богинь. В соответствующих одеяниях. Может, закажем твой портрет в образе Афродиты? Я удивилась, что он знает, кто такая Афродита. Или узнал в Англии? Хотя яблоко получила она. Я бы тоже выбрала для себя образ Афродиты, если бы пришлось выбирать из греческих богинь.
Значит, деньги у него теперь есть. В карты он не играет, как я уже говорила, не пьет, то есть, конечно, может выпить вина, но в хлам не напивается никогда. В общем, ни деньги, ни имущество не пропьет и не проиграет.
Но дом мой. И то маленькое имение мое. Хотя деньгами теперь управляет Михаил. А Михаил вполне может сослать меня из Санкт-Петербурга в это далекое имение…
Если только я не решу вопрос сама.
Господи, ну почему это случилось с Лешенькой?!
Глава 3
– Произошел взрыв, – сообщил Виталий Иванович, когда его шофер тронулся с места. – Деталей я пока не знаю. Всех, кого нужно, ребята вызвали. И сейчас к вашей квартире еще подъедут люди из Следственного комитета.
– Моя квартира взорвалась? – уточнил Костя без всякого трагизма в голосе. Как я уже говорила, он легко относится к материальному. Но в квартире лежат две ценные гитары и многочисленные записи, состояние которых Костю очень волновало.
– Взорвалась дверь.
– Входная дверь в мою квартиру? И все? Ну и плевать на нее. Новую поставлю. – Костя на мгновение задумался. – Дом восемнадцатого века. Не должен бы обрушиться. Вот если бы у Наташи дверь взорвалась…
Внезапно Костя замолчал.
– Пожар? – спросил он после непродолжительной паузы. – Мой архив? Господи, почему я не отвез его в гараж? Почему я не разделил его на несколько частей?
– Про пожар мне ничего не сказали. Мне сказали, что есть человеческие жертвы, – сообщил Виталий Иванович. – Давайте сами приедем на место и… посмотрим. Я не люблю сообщать людям не проверенную мной лично информацию, в особенности печальную информацию. В таких случаях, как я считаю, нужно знать точно.
Я была согласна с председателем суда.
– В квартире кто-то находился? – поинтересовалась я.
Виталий Иванович покачал головой.
– Ваша… знакомая, – он долго подбирал наиболее подходящее слово, – съехала. Это видели соседи. Их сейчас опрашивают. Она с ними даже попрощалась. Несла рюкзак и сумку. Похоже, что перед тем, как покинуть вас навсегда, она решила оставить вам «подарок». Кто же знал, что вместо вас туда поедут другие люди?
– Она хотела убить Костю?! – закричала я.
«Какая гадина», – добавила про себя. Просто гадина, и не только потому, что увела у меня мужа. Судя по уже имеющейся у меня информации – да. Он должен был открыть дверь – и…
Что нужно было этой дряни? И почему она решила именно сегодня подложить взрывное устройство?
Хотя мне в голову тут же пришел ответ. Убить, чтоб никому не достался, раз очнулся и захотел снова на мне жениться. Ведь кто-то явно вел репортажи прямо из зала суда – в режиме онлайн. Лилька прекрасно знала, что сегодня Костя должен был делить со мной имущество в суде. Сама она не решилась появиться. Ведь явно знала, как к ней относятся Костины друзья и родственники. А ведь ее, похоже, невзлюбили все. Надо будет потом поговорить со свекровью и музыкантами. Мне свекровь у меня дома пыталась рассказывать, какая Лилька дрянь, но я не хотела про нее ничего слушать. Вообще ничего – даже как ее помоями поливают. Я просто воздвигла экран – и теперь не знала про нее ничего.
Сегодня Лилька в режиме онлайн увидела, как Костя «прозрел». Поэтому ей потребовалось срочно съезжать.
– Костя, когда ты эту Лилю в последний раз видел? – спросила я.
– Вы во сколько сегодня уехали из дома, Константин Алексеевич?
Костя ответил, что сегодня не успел заехать домой вообще. Он приехал в суд прямо из аэропорта. Был на гастролях, даже пришлось один частный концерт перенести (Костя клятвенно обещал, что отработает). Вчера вечером позвонил помощник Александра Моисеевича и сказал, что на сегодня назначен суд, на котором Костя должен присутствовать лично. Костя даже не понял, что едет делить со мной имущество: он краем уха услышал, что какой-то имущественный спор – и вникать не стал. Для этого адвокаты имеются. Александр Моисеевич с помощником все обеспечат. Он только понял, что лично нужно прибыть. Вот они сегодня утром и загрузились всей честной компанией в самолет и прилетели в Питер. И прямо из аэропорта – в суд.
«Вот пелена и спала, – подумала я. – Лилька не успела ничего сегодня подмешать и никак воздействовать Косте на подсознание. А за время гастролей действие той дури, которую она использовала, ослабло. Она же явно имеет срок действия. Только бы все это в дальнейшем не сказалось на Костином здоровье!»
– Вас не удивило такое количество народа в суде и перед зданием? – уточнил Виталий Иванович.
– Обычное дело, – пожал плечами Костя.
– Вы еще участвовали в каких-то имущественных спорах?
– У Моисеича спросите. Или лучше у Гришки. Это его помощник. Они вам лучше меня все объяснят. И к адвокатам перенаправят, которые все наши дела ведут. Каждый должен заниматься своим делом. Я творчеством занимаюсь и в судебные дела не вникаю. Говорят: надо присутствовать – присутствую. Подписываю там, куда адвокат пальцем ткнет.
– И вы не помните, что подавали иск на раздел имущества с Натальей Геннадьевной?
– Я никогда не стал бы этого делать. Даже если бы мы на самом деле развелись. Ну… я имею в виду: если бы не сложилось или надоели друг другу. Костя взял мою руку в свою, поднес пальцы к губам и поцеловал.
– Но вы подписали документы.
– Не читая.
– Хорошо, вы доверяете адвокату. Но ведь кто-то должен был дать ему поручение такие бумаги подготовить. Он же не по собственной инициативе это сделал, – заметил Виталий Иванович.
– Эээ… – протянул Костя.
Я достала из сумки телефон, позвонила Александру Моисеевичу и объяснила, что мы сейчас обсуждаем.
– Уточню, – сказал он. – По своей инициативе не мог. Но ведь Костя же многого не помнит.
– Адвокат стал бы выполнять поручение этой Лили? – спросил Виталий Иванович.
Продюсер на мгновение задумался, потом ответил:
– Именно такое мог бы выполнить. Все же знали, что Костя расстался с Наташей, сейчас живет с Лилей, и надо урегулировать вопрос с особняком. Если не ошибаюсь, в течение трех лет после развода надо урегулировать имущественные споры. Не урегулировали – каждый остается с тем, что на него записано.
– Так земля на меня, – сказал Костя. – А дом еще не достроен. Моисеич, дом вроде еще не оформлен? Он же строится. Сейчас стройка заморожена. И почему кот оказался в иске?
– Не спрашивай меня сейчас больше ни о чем. Не знаю. Спрошу у адвоката.
Виталий Иванович попросил передать адвокату просьбу связаться с ним. Потом он его перенаправит к коллегам из Следственного комитета, которые будут заниматься этим делом. То есть несколькими делами.
– Как вы познакомились с этой Лилей? – спросил Виталий Иванович.
Костя задумался, потом ответил:
– Не помню.
– А как с Наташей познакомились, помните?
Костя повернулся ко мне, снова взял мою руку в свою, мы встретились глазами и улыбнулись друг другу.
– Как с Наташей – помню.
* * *
Я тогда вышла в ближайший сетевой магазин за продуктами. Взяла только кошелек с небольшой суммой наличных и джинсовый мешок – я его использую для таких походов. И внезапно стала свидетелем жуткой сцены – проезжую часть пытался перебежать кот. Масса водителей в таких случаях тормозит, а эта сволочь как будто специально задела его крылом. Кот с диким душераздирающим криком отлетел на газон, который отделяет проезжую часть от тротуара. Забыв про магазин, я бросилась к животному.
Кот был жив, но явно получил травмы. Я не могла с ходу определить какие. На бело-рыжей шубке выступила кровь. «Так, среда, – прикинула я. – Дежурит наш ветеринар». Я подвела под кота свой джинсовый мешок, подхватила его на руки, вернее, на одну руку, а второй стала голосовать. Бежать к моей машине было некогда.
Остановился Костя. Вообще он, как потом мне говорил, никогда никого не подвозит. Он же прекрасно знает, что так поклонницы пытаются пробиться в его машину. Но я не походила на одну из таких поклонниц, и у меня в руках был окровавленный бело-рыжий зверь.
– Ветеринарная клиника. – Я назвала адрес.
– Точно в эту? – спросил Костя.
– Точно. Телефон достаньте, пожалуйста, у меня из кармана.
Я позвонила нашему ветеринару, быстро описала ситуацию. К счастью, она прямо сейчас была свободна и сказала, что ждет нас.
Костя пошел вслед за мной в клинику.
– Я вам двери буду открывать, – сказал он.
Я предлагала деньги за то, что подвез. Он отказался. И тогда понял, что я не знаю, кто он. А я поняла, что мне не хватит денег, чтобы заплатить за операцию. Я же за продуктами шла. Карточку не взяла. За продукты обычно плачу наличными – так не наберешь лишнего, а то с карточки все спустить можно. Наличные же видишь и держишь в руках. Это останавливает от «эмоциональных» покупок. По крайней мере, меня.
Я сказала ветеринару, что мне нужно съездить домой за деньгами. Она меня знает много лет, лечила всех животных, которые у меня были и есть, и у нее не могло возникнуть сомнений, что я вернусь.
Костя слышал, о чем мы говорили, и объявил, что оплатит операцию.
– Я не могу вам этого позволить!
– Почему? – удивленно посмотрел он на меня. – Это же не ваш кот, но вы его спасаете. Считайте, что я принимаю участие в спасении бездомного животного. Я могу принять участие только деньгами – как если бы пожертвовал приюту. А вы ведь его потом будете выхаживать, оставите у себя или найдете ему семью. Так?
Я кивнула. И в тот момент впервые рассмотрела глаза этого мужика – цвета моря в ненастную погоду. Красивые и очень выразительные глаза. А вообще передо мной стоял совершенно обычный мужчина: роста где-то метр семьдесят пять или шесть. Сухощавый, но с крепкими мускулистыми руками. Одет был в потертые джинсы и свободный свитер, из-под которого виднелся расстегнутый ворот рубашки без галстука, на ногах – дорогие и очень удобные кроссовки. И машина дорогая. Вроде простой, но не простоватый. Так одеваются люди, которые знают, чего они стоят. Им не нужно себя «показывать» одеждой. Им нужно, чтобы им самим было в этой одежде удобно и комфортно. Но я с ходу не могла определить из какого он «социального слоя», да меня это и не интересовало.
Коту сделали операцию. Мы сидели в клинике (больше никого не было – время «не ходовое») и разговаривали. Мне сразу же стало легко общаться с Костей, а ему со мной. Нашлось столько общих тем…
Кота я забрала выхаживать домой. Костя проводил нас до квартиры, но в квартиру зайти отказался. Приехал через день проведать кота (он так сказал), привез много еды – и мне, и коту. Юльки тогда дома не было. Я тогда впервые увидела татуировки, но решила, что вроде не зековские. А если и зековские? По статистике, у нас в стране каждый третий мужчина сидел. На Костю произвела большое впечатление моя оранжерея. «Никогда не видел столько кактусов и столько алоэ одновременно», – признался он. Я ответила, что их у меня было бы больше, если бы позволяла площадь. Я рассказала, что еще «мои» растения стоят в двух салонах цветов. Костя просто сказал, что занимается музыкой – без уточнений. Хотя спросил, хожу ли я на какие-нибудь концерты. Я сказала, что не хожу, мне медведь на ухо наступил, в музыке я вообще ничего не понимаю. «Танец маленьких лебедей», конечно, узнаю, но этим, пожалуй, и заканчивается мое знакомство с классикой. Современная эстрада меня никогда ни привлекала, в общем, этот пласт культуры как-то выпал из моего образования. Мои предки растениеводством и плодоводством занимались, и я увлекаюсь растениями с детства.
Кот поправился. Он оказался молодым (ветеринар решила, что ему лет пять) и в общем здоровым. И явно домашним. Потом бабки в нашем дворе сказали мне, что в двух соседних домах умерли их знакомые. Коты были и у той, и у другой. Возможно, родственники одной из них выбросили на улицу ненужное им животное.
Претендентов на кота не нашлось, никто объявлений не вывешивал, да я и не собиралась его пристраивать. После того, как посидишь с животным ночами, прислушиваясь, дышит или нет, повозишь каждый день в клинику, оторвать его от себя невозможно. И к двум моим кошкам прибавился Филька. У нашего ветеринара таких уже четверо. Взяла выхаживать – и остались.
А у меня в жизни появился Костя. И остался в ней. На два с половиной года.
Потом…
Не будем вспоминать про «потом». Главное – сейчас. Мы снова вместе. Мы снова муж и жена.
Из дневника Елизаветы Алексеевны, 1820 год
Я обещала рассказать про нашу семью, но все время отвлекаюсь. Хотя я ведь про нее и рассказываю, правда? Вы поняли, что нас, Свиридовых, было четверо детей: Алексей, Михаил, я и Степушка. Остальные умерли. После Степушки доктор сказал маменьке, что рожать больше нельзя, и они с папенькой разъехались по разным комнатам. Я в детстве мало видела папеньку – он разъезжал по уже имевшимся кирпичным заводам и строил новые.
Это все дед придумал. В смысле, кирпичи делать. Строить заводы там, где люди начинают селиться. Вы по русским дорогам ездили? Ну, тогда понимаете, что кирпичи на дальние расстояния отвезти невозможно. И не только дальние. Они бьются. Не довезти. И как только люди ни изощрялись – бесполезно! Их прокладывали овчиной, каждый кирпич тряпкой оборачивали, но они все равно бились и трескались. А расходы? А время? И сколько подвод нужно? Пока они едут к месту, пока порожняком обратно… Лошадей кормить, кучеров кормить…
Гораздо дешевле построить небольшой заводик.
И наш дед построил. Потом еще один, и еще, и еще. В таких местах и появились три наших имения. Одно из них предназначалось Алексею, второе Михаилу, третье мне в приданое. Потом появился Степушка. Но Степушка родился уже в Санкт-Петербурге, в особняке, купленном отцом. Он курсирует между тем домом, где я жила девушкой и откуда с маменькой выезжала на балы, и этой квартирой, в которой я пишу дневник. Эта квартира Лешеньки. Он сам ее купил. Степушка тоже любит Лешеньку. И меня. И не ладит с Михаилом. Я не знаю, где будет жить Степушка, когда женится. Если вообще женится. Наверное, снимет квартиру, как вначале снимал Алексей. Потом отец дал ему денег на покупку вот этой. Имением Алексея управляет Михаил. Боюсь, что Степушке оно не перейдет… Хотя Алексей оформил его в дар Степушке. Но им продолжает управлять Михаил! Степушка не может и не хочет. И сколько денег ушло на докторов… Весь Лешенькин доход от того имения ушел на докторов. Все накопления. И я отдавала свой. У меня муж есть! Муж обязан содержать жену. Вот он меня и содержал. Забелин знал, что я свои деньги не на наряды трачу, а на брата, он же – его друг. После смерти родителей их особняк занял Михаил со своей женой и детьми. У них есть и имение под Петербургом, как я говорила, и дом, приобретенный Михаилом, который сейчас сдается внаем, разделенный на несколько квартир. Тесть у него – купец, на приданое за свою супругу Михаил очередной завод построил – с согласия и жены, и тестя. Она принесла в качестве приданого капитал, Михаил пустил его в дело. Значит, получается, что завод ее? В любом случае он потом перейдет кому-то из детей Михаила. Его жена опять беременна.
Михаил недавно куда-то на восток от Петербурга ездил. Про Сибирь говорит. И материком в южной части Земли интересуется. Может, Российская империя пошлет своих сынов в эти самые холодные земли селиться и осваивать? Никто же пока не знает, можно там жить или нельзя. А если можно, они же не повезут туда кирпичи из Санкт-Петербурга. В Сибири точно можно жить и хлеб сеять можно. И опять же кирпичи из Санкт-Петербурга туда не повезут. Не довезут! Ни морем на Южный полюс, ни на подводах в Сибирь. Сколько кораблей надо кирпичами нагрузить? Утонут еще. Или в шторм кирпичи разобьются. На наших дорогах точно разобьются. Они всегда бьются, даже на малых расстояниях. Поэтому наша семья и прирастает все новыми и новыми заводиками.
Сейчас все ждут возвращения господ Беллинсгаузена и Лазарева. Ну, не все, конечно… Наша семья ждет. Михаил ждет, я жду – по другим причинам. Михаил хочет поговорить с членами их экспедиции и тогда уже решать, где кирпичные заводы лучше строить – в Сибири или на Южном полюсе. Для меня все едино – и та земля, и другая далеко, и холодно там очень. Туда я не хочу. Я хочу в Европу. Надеюсь, что у Михаила не возникнет желания сослать меня в Сибирь или на Южный полюс, если я не решу свой вопрос, а Михаил решит там строить кирпичные заводы для того, чтобы другие в свою очередь строили дома? Хотя бы потому, что нам там пока ничего не принадлежит. Не успел он еще землю купить ни в Сибири, ни на этом неизведанном материке в южной части Земли. Или там и покупать не надо? Бери, хватай, что можешь и успеешь. Хотя вроде большого количества желающих нет. Вроде в Сибирь у нас добровольно не едут? Но Михаил мне сказал, что стоит потратить получаемые мною с имения доходы на приобретение новых земель и строительство новых заводов. Как он потратил капитал – приданое своей жены. Вообще-то в этом деле я Михаилу доверяю. Но я не люблю его. Я всегда любила Алексея и Степушку, но не Михаила.
К Южному полюсу, в отличие от Сибири, люди отправились добровольно. Я знаю, что наши моряки в 1819 году обратились к государю с подробным планом экспедиции. Хотя идея давно витала в воздухе. Александр Павлович идею одобрил. За дело взялись энергично – Александр Павлович увидел в этой экспедиции продолжение великих дел Петра Алексеевича, основавшего наш город Санкт-Петербург. К Южному полюсу отправились два шлюпа, специально укрепленных для схваток со льдами нашими инженерами – чтобы доказать или опровергнуть существование шестого материка, о котором столько говорят. Один – под командованием Беллинсгаузена, второй – Лазарева. Лазарев набирал команду. В нее вошел Владимир Владыкин, еще один мой любовник. Вот от него я все это и знаю. Мои подруги вообще ничего не слышали ни про Южный полюс, ни про споры о шестом материке, ни про экспедицию, которая сейчас там. И им это неинтересно.
А мне интересно! Володечка – морской инженер, тоже друг моего брата Лешеньки. Не помню, где они познакомились. Хотя оба инженеры и строители, они всегда занимались разными вещами. Володечка уже участвовал в нескольких морских походах, но не как боевой офицер (хотя и в боях участвовал, и отличился), а для того, чтобы понять, как надо усовершенствовать суда. Он какие-то предложения внес по «Востоку» и «Мирному», на которых наши моряки пошли к Южному полюсу. И отправился с ними в плавание, чтобы своими глазами посмотреть, как суда будут вести себя во льдах, что-то, может, в процессе доделать.
Где он сейчас, Володечка мой? Я получила письмо от него из далекой Бразилии. Я читала, смеялась, плакала. Сколько времени ко мне шло это письмо, какой путь проделало. Но дошло! Конечно, на Лешенькин адрес. Я читала про Рио-де-Жанейро, про кофейные плантации, которые посетили моряки, про встречу с генеральным консулом России. Я и не знала, что в Бразилии есть наш консул! Как бы мне хотелось туда съездить… Туда, в Европу… Это у нас общее с Лешенькой, но он хотя бы попутешествовал… У него была интересная жизнь. Может, если мой братец Михаил захочет меня куда-то сослать для рождения ребенка, подать ему идею о Бразилии? Он, конечно, посчитает меня сумасшедшей. Хотя и Володечка написал, что не все там хорошо и красиво. Не понравились ему «мерзостные лавки, в коих продаются негры»
[2]
. Но у нас ведь тоже продают людей, хотя, скорее, деревеньки с людьми, проигрывают имения с людьми. У нас нет лавок, где торгуют людьми. И у нас все белые. Я часто думаю про Володечку… Женился бы он на мне, если бы я забеременела от него? Не думаю, что они стали бы стреляться с Забелиным. В таком случае… Не знаю. Володечка мог бы все рассказать Забелину, повиниться и пустить себе пулю в лоб. А Забелин растил бы его ребенка как своего, дал бы ему свою фамилию. И со мной не стал бы разводиться. Все бы утряслось. Но я не хочу, чтобы Володечка пускал себе пулю в лоб! И он… Он решил отправиться в это опасное плавания во льдах.
Когда они вернутся? И вернутся ли вообще? Нет, так думать нельзя. Конечно, вернутся. Героями. Присоединят к Российской империи новые земли. Хотя далеко эти земли… Но ничего, построим крепости и…
Я смотрю на брата Лешеньку. Он бы точно рванул к Южному полюсу строить крепости. Ему бы это было интересно. Спроектировать что-то морозостойкое, чтобы нашим солдатам там комфортно было. Эх, Лешенька, как же ты умудрился заразиться сифилисом?
Я смотрю на него и опять плачу. Наверное, это произошло во время поездок по Европе. Он не мог долго обходиться без женщины. В Санкт-Петербурге у него постоянные женщины были. Дорогие шлюхи, как говорил Михаил. Он снимал им квартиры и посещал их по желанию. Я знаю, что были три одновременно. Актриса, балерина и еще одна, вроде чья-то гувернантка. У актрисы и балерины сейчас новые покровители. Я их видела с этими покровителями. Мне их Лешенька в свое время показывал. Актрису и балерину, не покровителей. Он тогда был их покровителем. Мы с ним в театры ходили – и он показывал. Вот на них и уходил доход с его имения. А сам он жил на жалованье. Но сколько он потратил на женщин…
Третью я не знала лично. Может, опять устроилась в какую-то семью, обучает чьих-то детей. Он вроде увидел ее у каких-то знакомых и… Если он хотел какую-то женщину, он хотел немедленно. Он мне объяснял, почему мужчины ходят к проституткам. Вот едет он в карете и… ему сейчас надо. Прямо сейчас. Заворачивает в публичный дом. А потом, опять же, чтобы не заразиться, он и решил содержать трех женщин, чтобы если не к одной, то ко второй или третьей. Хотя в молодости он и на улице девок подбирал и… Но тогда не заразился. В молодости Лешенька так гулял, так бузил… Папенька с маменькой за головы хватались. Но ведь и учиться успевал, и долгов не наделал.
Что видели стены этой квартиры? Я обвожу их взглядом. Но женщин Леша здесь никогда не селил. Мне он говорил, что он здесь отдыхает. Хотя друзья приходили сюда. И Забелин, и Володечка Владыкин, и граф Никитин. Но вроде гуляли они здесь мужскими компаниями. Хотя кто знает? Мало ли что они мне говорили… С другой стороны, брату-то что было от меня скрывать? Да, есть вещи, которые не говорят сестрам, но у нас с Лешенькой были такие близкие отношения… Именно с ним я делилась сокровенным, именно он объяснял мне, что нужно делать, чтобы привести мужчину в экстаз. Только запрещал это делать с Забелиным. С Забелиным я должна была быть паинькой… Но я же не могла скрыть радость от плотских удовольствий? И зачем скрывать? Пусть знает, что делает меня счастливой.
Он и делал, и радовался. А потом я впервые ему изменила. С Володечкой Владыкиным. Забелин так и не узнал. Он вообще не знал. Мужья обычно узнают последними или не узнают вообще.
И я поняла, что сравнение не в пользу Забелина. С ним-то я была невинной. Еще ничего не знала, не умела. А потом… Володечка Владыкин отправился к Южному полюсу, потому что его мучила совесть. Он же хорошо знал Забелина. Вместе гуляли у моего брата. Жениться на другой женщине он не может. Он любит только меня. Сказал на прощание, что уезжает во льды спасаться от наваждения. Может, там страсть его ко мне остынет. Он не может с собой бороться. А зачем бороться-то? Я была с ним счастлива. Я жду его возвращения.
Если бы я забеременела от него… Хм… Он бы на мне женился. Или застрелился. Я уже говорила. Но я беременна не от него… Если бы точно знать от кого из них двоих. И что сделает Забелин?
Дуэли я не допущу. В любом случае. Глупый способ борьбы за свою честь. Нет ничего дороже жизни! И лишаться ее из-за… Не надо лишаться жизни из-за меня. Хотя некоторым женщинам нравится, когда мужчины из-за них дерутся на дуэли. А когда друг друга убивают, тоже нравится? Один убит, второй калека, и с чем ты осталась? Идиотки. Если мужчины решили из-за тебя драться, встань между ними и скажи: нет, не позволю ни одному из вас умереть. Люблю обоих. Что угодно, но только не дуэль. Совсем недавно была война. Сколько русских мужчин с нее не вернулись?!
Я так Лешеньку спасла. Он собрался на дуэли драться. Его вызвал один рогатый муж. Я узнала место дуэли, мне дядька Степан сообщил – тот, который сейчас за Лешенькой ухаживает. Тот, который нас в детстве учил верхом ездить, который нас растил, как и нянюшка. Они – двоюродные брат и сестра. Они нами больше занимались, чем родители. Да фактически они и занимались. Потом были гувернантки, я‐то была только на домашнем обучении. Но со всеми своими проблемами я бегала к нянюшке, а Лешенька – к дядьке Степану. Михаил – к матери, а потом он оказался рядом с отцом и фактически унаследовал семейное дело.
Глава 4
Наконец мы подъехали к Костиному дому в старой части Петербурга. Там стояли две «скорые», одна пожарная машина, машины полиции и еще какие-то транспортные средства, явно принадлежащие официальным инстанциям из правоохранительной системы. И еще автомобили телевизионщиков. И частные, на которых, похоже, приехали журналисты из печатных изданий. Машины стояли везде!
Нас мгновенно окружили журналисты, но Виталий Иванович тараном пробивал толпу, повторяя:
– Все комментарии потом.
Костина квартира располагалась на предпоследнем, пятом этаже, в советские времена в доме установили лифт. Но Виталий Иванович сказал, что лучше пройтись пешком. На всякий случай.
Медики уже оказали помощь Васе, который сидел на лестнице на широком подоконнике этажом ниже с забинтованной головой и рукой. Еще пострадали двое сотрудников правоохранительных органов – в смысле, легко пострадали. Как нам сказали, трех человек уже повезли в больницу.
На лестничном пролете между четвертым и пятым этажами, на лестничной площадке пятого этажа и следующем пролете собралось много людей. В форме и в штатском. Сюда журналистов не пускали. Перед нами расступились, то есть перед Виталием Ивановичем.
Вместо двери в Костину квартиру зиял проем. У него дежурили два человека и никого не пускали внутрь. Остатки двери валялись на лестничной площадке. Я и подумать не могла, что толстую металлическую дверь может так скрутить. Стекла из двух окон на площадке вылетели и хрустели под ногами. Но стены выстояли. Вот ведь строили наши предки!
На площадке лежали два трупа. Очень сильно пострадавших трупа. Хотя им-то уже все равно…
Это были не целые тела. Это были…
Я узнала свекровь по юбке из шотландки. Она вообще любила вещи из шотландки – пальто, юбки, пиджаки. У нее даже лоферы такие имелись и кепи «для комплекта». Я всегда в мыслях представляла свекровь в шотландке. И сейчас узнать можно было только юбку. Верхней части тела… не было. Простыня прикрывала то, что осталось. Нижнюю часть тела – и пол. Вроде под простыней еще что-то лежало. Полиция пыталась соединить части тела? Я отвернулась. Я не могла на это смотреть даже под простыней.
Вместе с ней погиб какой-то мужчина. Судя по брюкам и обуви – мужчина.
Костя в ужасе смотрел на мать. На то, что осталось от матери. Он тоже узнал юбку. И он же знал, что она поехала сюда. Я взяла его за руку и сжала ладонь.
Но его ладонь выпала из моей руки, и он рухнул на колени. Второй раз за день. Но в первый он делал мне предложение руки и сердца, а сейчас…
– Константин Алексеевич, здесь ничего нельзя трогать!
К Косте подскочили два мужика и подняли на ноги, потом отвели в сторону. Заставили отвернуться от матери.
– Как?.. – произнес он не своим голосом и обвел осоловевшим взглядом собравшихся.
– Она погибла сразу же, – ответил какой-то мужик в штатском. – Не мучилась. Не успела ничего почувствовать и понять.
Один из мужчин в форме, который, как я поняла, поехал вместе с Костиной матерью сюда изгонять Лильку из квартиры, пояснил, что мать открывала ключом дверь в квартиру. Рядом с ней стоял второй погибший. Она повернула ключ, замок щелкнул, они вдвоем с погибшим мужчиной стали открывать дверь – и рвануло.
Костина мать и один сотрудник правоохранительных органов погибли сразу, Полину Петровну, первую Костину тещу, и еще двоих мужчин из правоохранительной системы увезли в больницу. Остальные пострадавшие получили легкие травмы, и им медики оказали помощь на месте. Они сами отказались от госпитализации, да в этом и не было необходимости.
После того как трупы были сфотографированы там, где упали, их оттащили подальше на лестничную площадку, чтобы освободить проход в квартиру. Но сколько крови осталось на стенах… Хорошо хоть части тел не валялись на лестничной площадке. Все, что осталось, прикрыли двумя простынями. Я предполагала, что верхние части тел свекрови и неизвестного мне мужчины разорвало… в клочья? Или как правильно выразиться? Взрывное устройство было привязано к ручке двери? Хотя нет, люди бы заметили. Значит, сверху? И тела от талии и выше разорвало? Или это взрывная волна пошла вверх? Хотя какая теперь разница?! Людей-то больше нет! Нет!
Внезапно внутри Костиной квартиры послышался шум, и оттуда вышли двое мужчин в костюмах космонавтов – или я так подумала.
– Это взрывотехники, – пояснил Виталий Иванович тихим голосом.
– Можно заходить, – объявил один из появившихся «космонавтов». – Все чисто.
Значит, взрывное устройство было только на двери. Эта гадина хотела убить Костю.
А ведь теперь ее «подвиги» тянут на несколько статей Уголовного кодекса. Убийство двух человек. Нанесение тяжких телесных повреждений троим. И еще нетяжелых травм какому-то количеству людей. Порча чужого имущества. Взрыв в жилом доме!
Думаю, что теперь правоохранительные органы возьмутся за поиски Лильки. Серьезно возьмутся. Только удастся ли им ее найти?
Первыми в квартиру пошли представители Следственного комитета – по крайней мере, я так поняла. Потом Виталий Иванович проводил нас на кухню и велел никуда не выходить. Я быстро переоделась в те вещи, в которых сегодня приезжала в суд. Как давно это было! Свой свадебный наряд аккуратно сложила в тот же пакет. Не удаются в моей жизни свадьбы! Каждый раз что-то мешает отпраздновать.
– Наташ, достань водку из холодильника, – попросил Костя.
Я уже протянула руку к дверце, но вдруг замерла.
– А если отравлена?
Костя поднял на меня глаза.
– Где стоят полные бутылки? В баре в гостиной?
– Вроде да.
Я вышла в коридор, поймала пробегавшего мимо полицейского, изложила проблему.
– Сейчас принесу, – сказал он.
Вернулись они с Виталием Ивановичем, который принес пузатую бутылку коньяка, сам распечатал, сам сделал пробный глоток, потом налил Косте. За спиной Виталия Ивановича маячил еще один мужик в штатском, как оказалось – из Следственного комитета.
– Наташ, огурцы какие-нибудь или… Поищи чего-нибудь. Ну, не могла же она все отравить?
– Как знать? – задумчиво произнес Виталий Иванович, хотя склонялся к мысли, что еда и питье в доме, скорее всего, не отравлены. Хотя бы потому, что на это у Лильки не было времени. Похоже, она съезжала очень поспешно.
Но, значит, у нее заранее было припасено взрывное устройство? Она держала его в квартире? Разве нормальный человек будет держать в квартире взрывное устройство «про запас»? Она не исключала, что придется быстро сбегать? Зачем ей вообще был нужен Костя?!
– Константин Алексеевич, ваша сожительница занималась перепланировкой квартиры? – спросил председатель суда.
Костя оторвался от бутылки коньяка и посмотрел на него.
– Что-то она говорила про перепланировку, – кивнул Костя. – Я не вникал. Мне было все равно. Но чего-то она тут с рулеткой бегала, измеряла… – Она начала перепланировку при вас?
– В смысле?
– Разбирала стены…
Костя покачал головой, потом вскинул голову.
– А стены разобраны?
– То есть перед тем, как вы уехали на гастроли, никакие ремонтные работы в квартире не проводились? – уточнил мужчина из Следственного комитета.
Костя опять покачал головой.
– При вас ваша сожительница привозила в квартиру какие-то материалы, инструменты…
– Не знаю, – сказал Костя. – Если по мелочи. Никаких мешков со строительными смесями, никаких рулонов обоев я не видел. То есть знаете, как бывает, когда к большому ремонту готовятся? Нет, такого не было.
– А ты бы обратил внимание? – спросила я.
– Ну, если бы куча мешков лежала – обратил бы. Хотя если в кладовке… Но там, где я хожу… Нет, ничего не было. А что она сделала-то?
– Пойдемте со мной, – предложил мужчина из Следственного комитета.
Мы с Костей встали и отправились за ним в комнату, где работали несколько человек – что-то фотографировали, что-то записывали. Костя то и дело прихлебывал коньяк из горла.
Эту комнату Костя использовал как гостевую спальню. В ней, как он мне рассказывал, обычно оставался ночевать «кто-то из ребят». Они с музыкантами из группы часто засиживались допоздна, принимали на грудь – и его друзья оставались. В этой комнате было два спальных места.
Вообще в квартире имелась большая гостиная, хозяйская спальня, главная творческая (как ее называл сам Костя), где лежали инструменты и Костя писал стихи и музыку, музыкальный склад, где стояли коробки с дисками, старыми кассетами, старыми пластинками, а также всяческая проигрывающая и звукозаписывающая аппаратура, старая и новая, уже упомянутая гостевая спальня, комната-свалка, где я даже не знаю, что стояло и лежало и откуда взялось (может, какой-то антиквар, побывав тут, пришел бы в экстаз), и пустая комната, которая тоже начала заполняться (свалка номер два). То есть я знаю, что в комнате-свалке стояли большие черные мешки. Когда я впервые оказалась в этой квартире, Костя сказал, что это его «архив». Он открыл один, показал мне пачку старых фотографий. Но там лежали еще какие-то старые бумаги, ноты, листки со стихами, написанными от руки, с зачеркнутыми строчками, с многочисленными исправлениями. Он сказал, что если кто-то захочет после его смерти написать его биографию, то пусть разбирается со всем этим. Он ничего не выбрасывает, все складывает в мешки «для потомков». Сам он ничего писать и публиковать не собирается, а после него, как говорится, «хоть потоп». В общем, он обеспечивал потомков материалами о своей жизни. Я в эти мешки никогда не заглядывала.
Еще была большая кухня с примыкавшей к ней комнатой, в которой до революции явно жила прислуга. Там хранилась еда, которую Костя закупал мешками – чтобы не заморачиваться, как говорил он сам. Раз в месяц закупился – и можно об этом не думать. Он покупал мешками рис (он любит плов), сахар, картофель, крупы (я уже говорила, что он любит каши), и все эти «оптовые партии» хранились в этой комнате. В кухне стояло два больших холодильника, тоже со стратегическими запасами и мяса, и пельменей. Вообще Костя прекрасно готовит, когда на него находит соответствующее настроение. Ну и мама иногда приезжала подкормить великовозрастного сыночка. Я сюда готовить не приезжала. Костя явно мог бы нанять повара, но не хотел. И после скандалов с несколькими домработницами, которые посмели дотронуться до того, до чего не должны были, никого не нанимал. Кто теперь будет приглашать узбечку, которая работала под наблюдением Костиной мамы и на которую (единственную) соглашался Костя? Не потому, что может что-то украсть, а потому, что сыночек, устроивший свинарник, слетает с катушек, если кто-то переложил стихи, ноты, переставил гитару. К ним посторонним людям прикасаться строго воспрещается! Вероятно, руководить уборкой теперь предстоит мне.
Еще везде стояли и лежали подарки поклонников. Львиную долю времени узбечка стирала с них со всех пыль. Мама неоднократно предлагала убрать их в комнату-свалку (хотя там тоже что-то стояло и лежало) или кладовку, Костя отказывался, заявляя, что они его вдохновляют. Подарки были самые разные, включая статую в полный рост, которая стояла на кухне, но, по-моему, лучше подошла бы для надгробия. Множество разнообразных ваз (с изображением Кости, с его музыкантами и без них), блюд, сервизы в коробках, ковры и коврики (некоторые с вытканными изображениями), аист с гитарой вместо ребенка (вроде как сбросил гитару Косте – как он объяснил мне, а автор скульптуры ему), медведь с гитарой вместо балалайки, два дубовых полена с цепью между ними (по-моему, медной) и котом, опять же, с гитарой. В «творческой» круглогодично стояла искусственная елка, украшенная шарами с изображением музыкантов. Воображение у Костиных поклонников работало прекрасно.
Бардак был везде. Всегда. Костя даже у меня в квартире за одну ночь успевал нарушить мой порядок. И это была одна из причин, по которой я не могла жить вместе с ним в одном доме. Я люблю чистоту и порядок. Каждая вещь должна стоять на своем месте. Хотя моя дочь не унаследовала мою страсть к порядку. У нее в комнате на полу всегда лежит большая куча одежды, в которой обожают валяться коты. Я в это не лезу. Это ее комната. Может в ней делать все, что хочет. Я туда не захожу и уж тем более не копаюсь в ее вещах. У каждого человека должно быть свое личное пространство и свои тайны. Но я требую, чтобы дочь не устраивала бардак в кухне и коридоре – и она выполняет мои требования. Все кастрюли и сковородки ставит на место. И даже по собственной инициативе иногда моет пол в кухне и коридоре. Я всегда ее за это очень хвалю.
А мне приходилось убираться после каждой Костиной ночевки у меня. Зубная паста вываливалась в раковину всегда, хоть один «плевок» – и Косте не приходило в голову ее смыть. У Кости в квартире таких следов ежедневно набирался добрый десяток. Еще всегда оставались следы крема для бритья. В ванной всегда лежала расческа с волосами. По всей квартире стояли пепельницы с окурками (у себя я отправляла его курить на балкон). И Костя мог что угодно превратить в пепельницу. Еще стояли грязные стаканы и чашки, которые Костя вызывал мыть узбечку, когда они заканчивались. Круглые следы можно было обнаружить в самых неожиданных местах. Как и одежду.
Однажды я прочитала в одном женском журнале, что чем богаче становится мужчина, тем более чистым становится окружающее его пространство. Конечно, в этом обычно участвуют домработницы или жены, но богатого мужчину, как говорилось в журнале, начинает раздражать беспорядок – разбросанные вещи, следы помады, зубной пасты, пусть даже он сам в молодости жил в подобии портовой ночлежки. Костю бардак не раздражал никогда, и чистота окружающего пространства не входила в список его жизненных целей. Хотя сам он обожал плескаться в душе, с друзьями пару раз в неделю ходил в баню, одежду носил чистую. Он мог бы договориться с той же узбечкой, чтобы приходила каждый день, мыла посуду каждый день, а не когда чистая заканчивается, но не хотел. Он может себе позволить десять домработниц, но его раздражает, когда кто-то прикасается к его вещам, которые участвуют в процессе творчества. Посуда не участвует! – говорила я. Костя объяснил мне, что я не права. Вот стоял он с сигаретой у открытого окна, стряхивал пепел в подаренный на Урале малахитовый кубок, вдыхал запах сирени, и у него в голове звучала музыка. Потом его что-то отвлекло. Чтобы снова услышать ту же музыку, ему нужно вернуться в то же место, в то же окружение. Ничего не должно быть сдвинуто, ничего не должно быть вымыто. Я закатывала глаза.
И еще я вспомнила, как в первый раз оказалась в этой квартире.
Мы с Костей не ходили по ресторанам. Он всегда приезжал ко мне в гости с едой. С таким количеством еды, что нам с Юлькой хватало до его следующего приезда. Я решила, что он женат. Потом, узнав, что Костя – знаменитость, я поняла, что он не хотел, чтобы его узнавали. Он хотел получше узнать меня, и чтобы я узнала его как человека, мужчину, а не медийную персону. На сцене и во время интервью он совсем другой.
– Ты, наверное, задумываешься, почему я не приглашаю тебя к себе, – как-то сказал Костя, пока я еще не узнала, кто он.
– Я не задумываюсь, – ответила я (хотя еще как задумывалась). – Я просто наслаждаюсь каждым часом с тобой. Я не строю воздушных замков, я просто живу здесь и сейчас и радуюсь тому, что есть. Жизнь преподнесла мне много уроков, чтобы понять правильность поговорки: не стройте планов – не смешите Бога.
– Моя квартира тебя шокирует, – сказал Костя.
– Я не претендую на твою квартиру. Мне есть где жить. И я люблю свою квартиру. Здесь все сделано моими руками – так, как хотелось мне. И вообще у меня ребенок, животные и цветы. Я стараюсь их не оставлять на ночь.