– Предварительно дав ему по башке? – понятливо уточнил братец.

Я хмыкнула:

– Ба Зина – она могла и по башке, за ней бы не заржавело! Ты вообще слышал о Ба Зине, тебе мамочка хоть что-нибудь рассказывала?

– Про старуху рассказывала, только называли ее не по имени, а старой ведьмой, никак иначе. А про тебя – нет, не рассказывала. Я совсем недавно узнал, что у меня, оказывается, есть сестра!

– Перед тем, как забрался в именьице, или уже после этого? – язвительно спросила я.

– Перед.

Братец понурился, но тут же вскинул голову и заговорил с жаром:

– Да ты пойми, мне же как сказали! Старая ведьма гнобила маму, выгнала ее из дома беременной, потом ребенка забрала себе и растила сама, а маму и близко не подпускала!

– Вранье! – сказала я уверенно. – Вот кто-кто, а Ба Зина была благородной и справедливой.

– Наверное, вранье, – легко согласился братец. – Я теперь вижу, вранья в этой истории было много. Папа твой моей маме наврал, что бабушка хранит фамильные сокровища, чуть ли не спит на матрасе с бриллиантами. Думаю, мама потому и вышла за него замуж, так-то он ей не нравился, она о нем нелестно отзывалась…

– Вот это как раз справедливо, – заметила я, потому что и сама была не в восторге от своего папеньки.

– И вот, когда недавно мама узнала, что старая ведьма умерла…

– Во-первых, давай договоримся, что ты не будешь называть мою прабабушку старой ведьмой! – потребовала я. – А во-вторых, что значит – недавно узнала? Ба Зина умерла еще в прошлом году!

– А письмо от нее пришло только на прошлой неделе.

– Письмо? – Я с пониманием вспомнила шустрое дитя по имени Женя. – И что в нем было?

– Да бред какой-то, что-то вроде: «Вероника, я наблюдаю за тобой с того света, побойся Бога и пойди к девочке, она добрая, она тебя простит».

– Не прощу! – заявила я. – Ба Зина ошиблась, я не добрая. Это она была добрая! Так беспокоилась обо мне, так заботилась… Хотя и многое скрывала. Зато она заранее написала письма и отдала их лучшей подруге, чтобы та разослала их после ее смерти. Я тоже получила такое письмо, только не про маму, а про могилы предков, за которыми надо ухаживать… Так, стоп, а какая связь между письмом, которое получила твоя мама, и моей разгромленной квартирой?

– Это все Василий! – Братец поморщился. – Мамин нынешний сожитель, очень неприятный тип. Он подбил маму искать бриллианты старой ве… Гм. Понимаешь, по всему было видно, что ее наследники не разбогатели, значит, либо фамильные сокровища им не достались, либо они так и оставили их храниться в матрасе, в смысле, где-то в тайнике. В любом случае мама сочла, что ей положена доля.

– А в бабулиной городской квартире вы тоже устраивали шмон?

– Нет, ту квартиру наследники продали, и новые жильцы сделали там такой ремонт, при котором ни один тайник не уцелел бы. Стены, пол, потолок – все ободрали до кирпичной кладки. А еще мама сказала, что ста… старушка дряхлая твоя нипочем не отдала бы сокровища кому-нибудь другому, кроме своей любимицы.

– И тогда Василий разгромил наше с Петриком съемное жилье, а ты пробрался сюда и, притворяясь беспамятным тружеником, под предлогом наведения порядка в именьице обшарил тут каждый уголок, – закончила я.

И сбилась с мысли:

– Так кто же ты по профессии?

– Студент театрального училища, подрабатываю в кукольном театре.

– Вот, значит, откуда артистичность и выразительные жесты. А мы уже устали гадать…

– Кстати, а где Михаил Андреевич? – Эмма-Витя огляделся.

– Слушай, если ты хочешь продолжать со мной общаться, никогда не поминай всуе имя Караваева, – попросила я. – И – да, насчет имени, мне как-то странно звать тебя Витей, потому что я привыкла, что ты Эмма. Может, ты у меня будешь Виктор Эммануил? Был такой король Сардинии…

– Король – это хорошо, – легко согласился братец. – Можешь звать меня как хочешь, тебе можно, ты же старшая сестра.

– Какой хороший мальчик! – растрогался мой здравый смысл.

– Тогда Эмма – это будет твое домашнее прозвище, только для близких, – решила я, усилием воли удержавшись и не разнюнившись. – Ну, что сидим, кого ждем? Нам еще могилку моего неведомого предка подровнять надо!

Эмма послушно взял совочек и на корточках двинулся с ним по периметру условной могилки, периодически вставая в полный рост, чтобы посмотреть на получающуюся геометрическую фигуру сверху.

Я некоторое время наблюдала за ним, как бы наверстывая упущенное в детские годы, когда могла бы пасти младшего братика в песочнице, а потом сходила к калитке, выдернула из забора грабли и основательно прочесала ими облагораживаемый холмик.

Внезапно грабли застряли, едва не вырвавшись у меня из рук.

– Не дергай, ты что-то зацепила! – Капитан Очевидность, он же Эмма, он же Витя, полез освобождать из захвата мой инструмент.

– Ну, что там? – спросила я нетерпеливо.

Хотелось уже покончить с ландшафтным дизайном и перейти к приготовлению семейного обеда.

– Очень странно! Иди посмотри!

Я отпихнула в сторону воображение, быстрыми штрихами рисующее костлявую руку скелета, тянущуюся из земли, чтобы вцепиться в грабли, и присела рядом с братцем.

Грабли увязли зубьями в звеньях ржавой железной цепи.

– Если выяснится, что на другом конце этой цепи дохлый песик, я буду думать, что у твоей прабабушки было странное чувство юмора, – предупредил меня Эмма. – Могила предков, ха! Даже Дарвин не считал, что люди произошли от собак! Кстати, почему «могилы» во множественном числе? Песик там не один?

– С обезьяной, чтобы уж точно по Дарвину, – съехидничала я и потянула за цепь. – Черт, а она глубоко уходит!

Эмма молча схватился за совочек и быстро вырыл в холмике небольшой кратер с утекающей в его центр цепью.

Мы снова подергали за нее, теперь уже вдвоем, и в недрах земли что-то зашевелилось.

Вялым кротом на поверхность неохотно вылез небольшой ящичек.

– Он слишком маленький, там точно не предки! – обрадовался Эмма.

– А вот и нет, ты ошибся! – Я открыла металлический ящичек, бесцеремонно сбив с него маленький навесной замок танковым совочком. – Предки!

Сверху в ящичке лежала небольшая металлическая пластинка, запаянная в толстый целофан. Он помутнел, но сквозь него все равно был виден поясной фотопортрет красивой женщины в старомодном наряде. Уши, шея и затейливая прическа дамы были щедро декорированы ювелирными украшениями.

– На тебя похожа, – заметил Эмма.

– Тогда я, кажется, знаю, кто это, – сказала я. – В последние годы, когда я уже стала взрослой, Ба Зина иногда говорила, что я «вылитая матушка», я еще удивлялась, что она произносит это с нежностью. А она говорила не о моей матери, а о своей!

– Так это твоя прапрабабка? – Эмма вытащил из ящика пластинку с портретом, и стало видно, что под ним лежит резиновая грелка.

Я взяла и потрясла ее:

– Шуршит!

– Надеюсь, это не мощи прапрабабушки…

Я открыла грелку, перевернула и снова потрясла.

Из горлышка резинового сосуда высунулся бумажный кончик. Я потянула за него и вытащила узкий длинный сверток. Осторожно развернула вощеную бумагу – и нашим жадным взглядам открылся изрядно оплешивевший бархатный футляр.

– Не может быть! – севшим голосом просипел Эмма.

Я молча открыла футляр и зажмурилась от радужного блеска прозрачных камней.



На обед были макароны с тушенкой. Эмма уплетал за обе щеки и без устали нахваливал, мне даже стало неловко. Блюдо походной кухни не заслуживало избыточных комплиментов, но братец явно задался целью щедро нести в мою жизнь свет и радость во всех их проявлениях.

– Надо же, действительно хороший парень, – признал мой здравый смысл. – А ведь был момент, когда у меня возникло опасение, что он вернет тебе удар по голове с процентами, тиснет брюлики и вернется в лоно своего криминального семейства.

На самом деле в критический момент явления народу сокровищ братец повел себя очень достойно. Едва к нам обоим вернулся дар речи, а это случилось минуты через две после того, как я открыла футляр, он решительно заявил:

– Маме об этом знать не нужно, обойдется! Это твое наследство, твои фамильные бриллианты, и, судя по портрету твоей прапра, тебе они тоже будут очень к лицу.

– Ты же не думаешь, что я буду их носить? – фыркнула я.

А сама побежала в домик – к зеркалу: цеплять на себя сверкающие каменья.

Они довольно странно смотрелись на всклокоченной девице, щедро измазанной свежей зеленью и землей, но Эмма все равно сказал:

– Обалдеть как красиво!

И я подумала, что брат – это, пожалуй, недурное приобретение.

Не бриллиант, конечно, но тоже очень ничего.

Потом я красиво разложила украшения на дощатом столе в кружевной тени дерева и сделала несколько фотоснимков.

Потом мы обсудили серьезный вопрос: где и как хранить мои фамильные драгоценности? В суровом мире, наводненном активным жульем всех возможных мастей и калибров, именьице не представлялось жилищем, подходящим под определение «мой дом – моя крепость».

– Абонирую ячейку в банке, – решила я. – Пока на один месяц, а там видно будет.

И сразу после обеда я отправилась в банк, оставив Эмму приводить в порядок разворошенную «могилу предков». А то после извлечения из нее клада могила стала похожа на гигантскую кротовью нору и, на взгляд человека с фантазией и большим опытом просмотра фильмов про зомби, выглядела откровенно пугающе.

Перед уходом пришлось еще решить вопрос с ручной кладью. Просто вечный какой-то для меня вопрос!

Я бы взяла верную кумачовую авоську, традиционно дополнив ее трехлитровой банкой, но мой здравый смысл сказал, что нести брилланты в банк в банке – это здорово смахивает на идиотизм. Пришлось взять компьютерную сумку, унаследованную за безвременно покинувшим меня Караваевым и забытую вчера ее похитителями. Я, конечно, помнила, что где-то в этой сумке спрятан «жучок», позволяющий отслеживать мои перемещения в пространстве, но у меня не было возражений против того, чтобы Караваев узнал, что я нахожусь в солидном банке. А не в глубочайшем унынии, как некоторые могли бы подумать.

Бесценный Эмма приволок мне из сарая винтажную стеклянную бутылку из-под молока или кефира – ее содержимое, естественно, не сохранилось, да это не имело значения. Длинный, явно предназначавшийся всего лишь для браслета, футляр, в котором в тесноте, да не в обиде поместились ожерелье, серьги и кольцо, без серьезного сопротивления протиснулся в горлышко бутылки и прекрасно поместился внутри.

– Теперь, если какой-нибудь ушлый воришка заинтересуется содержимым моей сумки, он нащупает всего лишь малоценную стеклотару, – объяснила я свои резоны братцу.

– Но теперь, чтобы вытащить футляр, тебе придется разбить бутылку, – отметил мое упущение Эмма. – А в банке это может сойти за дебош.

Я попыталась вытряхнуть футляр из сосуда, но братец оказался прав.

– Я положу бриллианты в ячейку вместе с бутылкой, – решила я. – Я видела в кино, в депозитарии клиенты находятся в одиночестве, так что никто не подумает, будто я сумасшедшая.

– Что ты, разумеется, нет! Ты очень разумная и предусмотрительная девушка, – без тени сарказма сказал мой уже почти любимый брат.

И, польщенная неслыханным комплиментом, я перед выходом еще сделала звоночек, чтобы разжиться контактами какого-нибудь надежного специалиста по ювелирному антиквариату.

Я не собиралась продавать свои фамильные драгоценности, но оценить их было бы и предусмотрительно, и разумно.

Позвонила я все той же дружественной гримерше Мане, зная, что у нее полно самых разных знакомых в театральной и музейной среде. Маня же не только физиономии разрисовывает, в свободное от работы время она вдохновенно марает холсты, создавая портреты в стиле Модильяни. Такие, знаете, с пустыми глазами, перекошенными чертами, лошадиными лицами и жирафьими шеями. Вадик, которого я однажды затащила на открытие Маниной персональной выставки обещанием бесплатной выпивки и фуршета, ехидно заметил, что манера художницы ясно дает понять, что гримерша страстно ненавидит свою работу и своих клиентов. Гримерша, мол, вынуждена делать всех красивыми, поэтому художница рисует исключительно монстров, такой у нее способ сохранять душевное равновесие.

– А что именно тебе нужно оценить? – взяв трубку на пятом или шестом гудке, хриплым спросонья голосом спросила меня разнообразно талантливая мастерица кисти.

– Старинное ожерелье, – ответила я коротко, решив не вдаваться в подробности.

– Минутку, – сказала Маня и пропала минуты на две, не меньше.

Я поняла, что она ищет нужный мне контакт.

– Я знаю, кто тебе нужен, – услышала я наконец. – Валаамов Модест Игоревич, телефончик я тебе сейчас пришлю эсэмэской. Позвонишь ему – скажи, что от меня, иначе он не станет с тобой разговаривать. Капризный дед, но специалист отменный.

Манина эсэмэска с телефонным номером капризного старичка-ювелира настигла меня уже на проселке. К этому времени я успела вспомнить, что слышала о Валаамове и от Петрика, и от Анжелки – больших ценителей изумрудов, рубинов, бриллиантов и прочих лучших друзей девушки. И тот и другая называли Модеста Игоревича исключительно Валаамов Осел, каковое прозвище, очевидно, было общеупотребительным в среде знакомых и клиентов капризного мастера. При этом он заслуженно слыл непревзойденным специалистом, с этой оценкой никто не спорил.

Немного робея, я на ходу набрала номер Валаамова, проворковала в рубку нежное:

– Алле-уо?

И услышала в ответ:

– Говорите быстро, кто вы и что вам нужно?

Голос у старого мастера оказался неожиданно молодой, но про нрав его молва не лгала.

– Что значит – старинное? Век, год – конкретнее! – спросил он, нетерпеливо выслушав мою нижайшую просьбу взглянуть на старинное ожерелье. – И что значит – взглянуть? Оценить состояние, определить мастера, продать, починить, переделать, заменить камни?

– Нет, нет, ничего такого сложного, просто посмотреть и назвать примерную стоимость, – промямлила я.

– Делать мне больше нечего! – пробурчал Валаамов Осел. – Ладно! В пятнадцать часов я хожу обедать в ресторан «Белый буйвол», подходите точно к этому времени, я уделю вам десять минут или четверть часа, пока будет готовиться мой заказ.

И вредный дед положил трубку.

– Фу-ты ну-ты, ревматические ножки гнуты! – Я гневно плюнула, но место и время постаралась запомнить: ресторан «Белый буйвол», ровно пятнадцать ноль-ноль.

– Что-то поздно обедает дедушка, – заметил мой здравый смысл, однако возражений против назначенной встречи не высказал.

Его другое волновало:

– Ты же не будешь в ресторане бриллиантами сверкать? У Валаамова Осла, может, и хорошая репутация, но там вокруг будут и другие люди, не стоило бы напрашиваться на неприятности.

– Ты принимаешь меня за идиотку?

– Нет, что ты! – искренности в этом возгласе не было ни капельки. – Как сказал наш брат Виктор Эммануил, ты, Люся, образец предусмотрительности и рассудительности!

– Разумности, – поправила я, потому что хорошо запомнила лестные слова братца.

Просто вот за эти качества меня никогда еще никто не хвалил.

– По дороге в «Белый буйвол» я зайду в банк, арендую ячейку, оставлю в ней брюлики, а Валаамову Ослу покажу фото в мобильнике, – озвучила я свой план. – Если он такой замечательный специалист, то и по фотографиям как-то сориентируется.

– Очень приблизительно.

– А мне сейчас и не нужна оценка с точностью до пенни.

– Тогда действуй, как решила.

И к ресторану я подошла уже налегке – без бутылки, в которой лежал футляр, в котором лежали бриллианты. В которых я была необыкновенно хороша… Пардон, отвлеклась.

В «Белый буйвол» я вошла в 15.03, решив дать Валаамову Ослу пару минут на то, чтобы устроиться в стойле. И еще минуту у меня занял подъем по выложенным терракотовой плиткой ступеням лестницы – пирамидальное здание ресторана напоминало о величественных сооружениях ацтеков и инков с положенными им по стилю архитектурными излишествами.

– Я к Валаамову, – сообщила я метрдотелю, в последний момент проглотив слово «ослу». – К Модесту Игоревичу.

Метр смерил меня надменным взглядом и, явно неправильно оценив мой румянец и тяжелое дыхание, красиво вздымающее грудь, усмехнулся с пониманием и презрением одновременно:

– Вторая кабинка, для лучшей звукоизоляции, пожалуйста, задерните шторку на двери изнутри.

– Он принял тебя за продажную женщину, – информировал меня мой здравый смысл.

– Какая прелесть! – восхитился мой авантюризм. – Может, вернемся и плюнем ему в морду?

– Нет, Люся сама виновата, – вздохнула совесть. – Говорила нам прабабушка не ходить по ресторанам с мужчинами…

– Всем молчать, мой выход! – скомандовала я и постучалась в дверь с мозаичным Кецалькоатлем, затейливо изогнувшимся в форме цифры «два». – Можно? Добрый день!

– Заходи и закрой дверь.

Я вошла в маленькую комнатку, щедро декорированную пестрыми ковриками, деревянными масками, затейливой резьбой и сусальным золотом, отметив, что человек за столиком с интерьером не гармонирует. И с моим представлением о старичках тоже: на глаз я ему дала бы лет сорок, не больше.

– Ну, знаешь, если рано начать половую жизнь, то стать дедом можно и в тридцать, – ворчливым голосом с интонациями Ба Зины заметил мой здравый смысл.

– Садись, – велел сорокалетний дед в двубортном костюме, сидящем на нем без изящества: дедуля оказался крупноват. – Пей!

– Спасибо, не надо…

– Я сказал – пей! За пустым столом не разговаривают! Пей, это не алкоголь, а мексиканский напиток из риса, называется хорчата. Звучит странно, но на вкус ничего так. Давай-давай, схарчи хорчату! – Валаамов басовито засмеялся.

Я пригубила нечто, с виду похожее на разведенное молоко. А и правда ничего так, освежающий сладковатый вкус!

– Пей до дна, пей до дна! – захлопал в ладоши придурковатый дед.

– Да вылакай ты уже эту бурду, а то он не отстанет! – рассердился мой здравый смысл.

Я послушно выпила рисовое молочко, поставила стакан на стол и потянулась за салфеткой, чтобы стереть предположительно образовавшиеся белые усы, но отчего-то промахнулась мимо салфетницы да еще и покачнулась на стуле.

– Все, берем ее, – поднимаясь из-за стола, скомандовал Валаамов.

Из-за домотканых ковриков на стенах выступили две фигуры… Или одна?

– У меня в глазах двоится, – пожаловалась я, не помогая, но и не мешая неопределенному количеству лиц транспортировать меня к темной нише, оказавшейся входом в маленькую спальню с большой кроватью и одной сплошь зеркальной стеной.

– А прабабушка ведь предупреждала! – тоненьким голосом на задворках сознания бессильно взвыл мой здравый смысл, но я не успела как следует испугаться.

Одна из зеркальных панелей сдвинулась, открывая еще одну потайную комнатку. Из мебели в ней были только мягкие кресла, расставленные вдоль прозрачного стекла, как перед театральной сценой.

– Это для тех, кто любит смотреть, – пояснил мой неубиваемый авантюризм.

А меня уже вели дальше – в узкий коридор, к заднему выходу, в укромный дворик, к ожидающей там машине.

– То есть не всем приходится карабкаться по лестнице? Некоторые просто подъезжают к специальному входу на машине? – возмутился вскрывшимся социальным неравенством мой здравый смысл.

– Ты лучше скажи, что мне делать, – попросила я его, с трудом ворочая языком.

– Молчать и не рыпаться, – со смешком посоветовал кто-то мне в ухо.

Рыпаться-то хотелось, но никак не моглось.

Глаза сами закрылись, сознание прощально посигналило и мягко отъехало.

– Комод, ты сколько порошка в пойло вбухал? На себя готовил, что ли?

Дзынь. Я включилась.

– Пойло – напиток, вбухал – положил, порошок – какое-то снадобье, Комод – явно кличка, – тихо затарахтел рассудительный голос у меня в голове. – Люся, это какие-то уголовники.

– Просыпаемся, просыпаемся! – Меня похлопали по щекам, и я дернулась, отстранясь от неласковых рук. – Доброе утро, красавица!

– Что, правда утро? – невольно удивилась я.

– А не все ли тебе равно?

Мне это очень не понравилось. Даже больше, чем люмпенская речь и бодрящие пощечины.

– Кому все равно? Покойникам, – охотно развил тему мой здравый смысл. – Люся, есть основания подозревать, что тебя планируют прикончить.

– Опять? – Я решила, что снова буду сопротивляться, и для начала оценила свое физическое состояние и положение в пространстве.

Итак, я сижу на довольно жестком стуле с подлокотниками. У меня ничего не болит, руки-ноги шевелятся, но ограниченно, поскольку привязаны к этому самому стулу.

Сижу, значит, я и гляжу на нагло лыбящуюся физиономию.

– Что – опять? – переспросила физиономия, совершив типичную ошибку, то есть решив, что это я с ней разговариваю.

– Опять я ошиблась в мужчине, – ответила я. – Вы не Валаамов.

– Не-а.

– А кто? И что вам от меня нужно?

– Борян, отойди! – властно распорядился новый голос.

Мой шкафообразный собеседник сдвинулся в сторону, и я увидела благообразного седовласого джентльмена в идеальном домашнем наряде голливудского миллионера: светлые брюки, белая рубашка, голубой кашемировый джемпер, мокасины из нежной кремовой замши.

Мокасины я особенно хорошо рассмотрела, потому что джентльмен сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и одной задней лапкой игриво покачивал.

Кресло у него, кстати, было куда удобнее моего – мягкое, кожаное.

– Валаамов? – предположила я. – Модест Игоревич?

– Не угадала. – Джентльмен улыбнулся, показав красивые дорогие зубы.

– Так как мне к вам обращаться?

– Никак. Это я к тебе буду обращаться, – Безымянный Джентльмен подался вперед, – с одним вопросом: где этот идиот с ожерельем?

– С ожерельем?

– С ожерельем!

– Хм…

– Скажи им, дура! – хрипло выкрикнул женский голос откуда-то сбоку.

Я повернула голову, шкаф Борян еще подвинулся, и мне открылся вид на такой же, как у меня, стул.

На таком же стуле, аналогичным образом привязанная, сидела растрепанная женщина с отчетливыми следами побоев на лице и теле, скудно прикрытом то ли легким сарафанчиком, то ли ночной сорочкой.

– Вы кто? – спросила я женщину.

– Опять не узнала?! А ведь сегодня я без грима. – Женщина захохотала, но ее смех очень быстро сменился сиплыми всхлипами.

– По голосу не узнать, она охрипла, наверное, много кричала, – сказал мой здравый смысл. – Присмотрись к лицу.

– Вы не могли бы отойти подальше? – вежливо попросила я Боряна, маячащего между мной и неопознанной женщиной.

– Она меня послала куда подальше? – неприятно удивился Борян.

– Встань в стороне, идиот, не мешай наслаждаться, это же кульминация сцены! – прикрикнул на него Безымянный Джентльмен.

– Да не сцены, а всей пьесы! – возразил мой здравый смысл. – Люся, ты узнала?!

– Узнала, – призналась я. – Я узнала, что я полная дура!

– Ха, вот новость-то! – засмеялась-закашлялась гримерша Маня.

– Я должна была догадаться, что это ты! – сказала я ей. – Это ты культурная девушка из мира искусств, и это тебя я когда-то познакомила с Вадиком, затащив его на твою дурацкую выставку!

– Позвольте не согласиться, выставка была недурна, я сам ее спонсировал, – влез Безымянный Джентльмен.

– А, тогда я знаю, кто вы: известный меценат и коллекционер Малороднов, это было в пресс-релизе! Но сейчас не вмешивайтесь, пожалуйста, мы разговариваем.

– Люся, узнав гражданина мецената, ты уменьшила свои шансы выйти из этого подвала живой практически до нуля, – сокрушенно отметил мой здравый смысл.

– Отстань, не мешай разбираться! – сказала я им обоим сразу и снова повернулась к гримерше. – Так, Маня, я сейчас быстренько восстановлю картину преступления, а ты молча кивай и поправляй меня, если я ошибусь.

– Какая нахалка! – восхитился гражданин меценат.

– Когда я ушла от Антипова, ты заняла вакантное место в его жизни и постели, – не отвлекаясь на помехи, начала я. – Узнав от Вадика о том, что в наш офис привезут на пару дней музейные сокровища, ты уговорила его эти ценности свистнуть и нашла на них покупателя…

– К вашим услугам! – издевательски поклонился Малороднов.

– Не знаю, вместе ли вы придумали хитрый план по переводу стрелок на кого-нибудь другого, но понимаю, почему выбрали именно меня: мелочный Вадик с его оскорбленным самолюбием никак не мог угомониться. Плюс ему очень удачно подвернулась отдаленно похожая на тебя раззява-блогерша, а тебе с твоим профессиональным мастерством никакого особого сходства и не нужно было, подогнать себя под фото Кати в паспорте ты смогла без труда, так почему было не сплавить меня на тот свет – так сказать, концы в пропасть.

Маня молчала, из чего следовало, что мои рассуждения верны.

– Вот, наверное, ты удивилась, когда я явилась к тебе на следующий день после того, как ты спихнула меня с обрыва? – поинтересовалась я, забыв, что сама же попросила Маню молчать до тех пор, пока я не ошибусь в своих предположениях. – Небось принялась названивать Вадику, чтобы предупредить его о моем неожиданном появлении? А у Вадика мобильный телефон был заблокирован, а на стационарном плотно висела Катюшка!

Маня молчала.

– А потом выяснилось, что благополучно украденные Вадиком скифские сокровища – не оригиналы, а копии, – продолжила я. – И гражданин меценат рассердился…

– Очень! – охотно поддакнул Малороднов.

– Настолько, что однажды Вадик уснул с подругой Маней, а утро встретил с поддельным акинаком в груди. Кстати, объясните мне кто-нибудь, зачем надо было убивать Вадика?

– А зачем надо было брать аванс в сумме, многократно превышающей стоимость полученных мной фальшивок? – с какой-то детской обидой ответил вопросом на вопрос коллекционер.

– А просто вернуть деньги нельзя было? – это я уже у Мани спросила.

– Долю Вадика я вернула, но он, как оказалось, не в одиночку сокровища тиснул.

– Конечно, не в одиночку! Чтобы вынести железный шкаф, нужны были минимум два крепких мужика!

– Ну, вот второй крепкий мужик со своей долей и сбежал.

Я недолго думала:

– Этим вторым был Саня Веселкин?

– Как выяснилось, да.

– Вам, кстати, не известно ли местонахождение этого Сани? – опять влез в девичью беседу Малороднов.

– О, дайте мне еще секунду подумать… Поняла! – Я победно щелкнула пальцами – даже путы на запястье не помешали. – Вадик и Саня поделили трофеи, да? Вадик взял акинак, а Саня – пектораль. А я, когда звонила сегодня Мане, как раз упомянула ожерелье, и вы решили, что речь о том самом, скифском, да?

Молчание.

– Так я вас разочарую, речь шла об ожерелье моей прародительницы, не настолько древней, как скифы, а о Сане с пекторалью я узнала только сейчас.

– Люсенька, ты правда думаешь, что теперь тебя отпустят подобру-поздорову? – с ласковой жалостью, как к убогой, обратился ко мне мой здравый смысл.

– Покажи ожерелье прародительницы, – немного помолчав, потребовал меценат и коллекционер.

– Легко! У меня в сумке мобильник, в мобильнике фотографии, откройте и посмотрите.

– Где ее сумка, Борян?

– Наверху осталась, сейчас принесу! – Шкафообразный дядя с мальчишеской резвостью умчался прочь, чтобы вернуться буквально через минуту. – Вот!

Брезгливо морщась, Малороднов покопался в моей сумке, извлек мобильник и, пробормотав: «Боже мой, «Сколько пропущенных звонков!», с интересом рассмотрел фотографии моих бриллиантов.

– Однако… О! Прекрасно!

– Что-то мне подсказывает, что эти прекрасные бриллианты станут ценой твоей жизни, – с тоской молвил мой здравый смысл. – Это в лучшем случае. В худшем злой дядя-коллекционер заставит тебя отдать ему прабабушкины цацки, а потом тихо прикопает тебя где-нибудь в лесополосе.

– Не хочу в лесополосе! – возмутилась я вслух, и Маня так вздрогнула, что ножки ее стула застучали в пол, как живые.

Или это дом затрясся?

С низкого потолка снежком посыпалась побелка.

– Неужто землетрясение?! – с надеждой поднял голову мой природный авантюризм.

А над нашими головами уже хлопало, топало и гремело. Шумно рухнула и корабликом с крутой волны скатилась по лестнице дверь, загрохотали по ступеням крепкие ноги в армейских ботинках.

В силу излишне тесной близости со стулом мобильность у меня была минимальная, обзор соответствующий, да еще народ вокруг заметался, как ураганом подхваченный, так что я предпочла не нервировать себя сборкой пазла из обрывочных картинок и просто закрыла глаза, втянув голову в плечи и от души надеясь, что в суматохе в меня не прилетит что-нибудь тяжелое.

– Хотя в этом была бы некая кармическая справедливость и сюжетная завершенность, ведь сама ты уже не раз била людей по головам, – начал мой здравый смысл, но его грубо перебили:

– Люся!

Я осторожно открыла один глаз, удивилась и широко распахнула оба:

– Ты ли это, Караваев?!

Идеальная льняная рубашка была позабыта-позаброшена. Ныне чей-то идеальный мужчина щеголял костюмом в стиле милитари, включающим даже бронежилет и шлем.

Я опустила взгляд, чтобы проверить, не сжимают ли его руки какой-нибудь подходящий огнестрельный аксессуар, но нет, лапы Караваева были свободны, и он устремил их к моим плечам, дабы потрясти меня вместе со стулом. И еще со словами:

– Какая же ты, Люся, дура!

– Да, это точно ты, Караваев! – признала я обиженно.

А наверху уже орали истошно и жалобно, прямо-таки с подвыванием:

– Лю-у-уся! Лю-у-у-у-уся!

– Это Эмма, Петрик и Брэд, который Питт, их не пускали за оцепление, потому что у них нет бронежилетов, спецподготовки и хороших знакомых в ОМОНе, – скороговоркой объяснил мне Караваев, пиля мои путы страшноватого вида ножом.

– Зато у тебя есть все, кроме такта. – Едва моя правая рука освободилась, я ткнула пальцем в бронированную грудь Караваева. – Ты еще не извинился за прошлые грехи и уже успел назвать меня дурой!

– Ой, ду-у-ура! – хором простонали мои внутренние голоса.

– Люся! – по голосу я не поняла, смеется мой собеседник или плачет. – Если я прямо сейчас начну каяться во всех своих грехах, мы умрем от старости в этом подвале! Ты хочешь этого?

– Э, нет, я не хочу умирать, – спохватилась я.

– Отлично. – Покончив с путами, Караваев подхватил меня на руки и понес сквозь дым и гарь поля брани, в которое превратился дом. Впрочем, в ином состоянии я этот дом толком и не увидела.

– Но до смерти хочу знать, какова твоя роль во всей этой истории! – добавила я к сказанному ранее уже на пороге.

А потом на меня налетели три вопящие фурии, и я даже не заметила, как оказалась в салоне знакомой «бэхи» в тесном окружении набившихся туда же друзей (это Петрик), родных (это Эмма), домашних любимцев (это Брэд Питт) и добрых знакомых, к числу которых скрепя сердце отнесла водителя Костю, потому что на сей раз он мне улыбался.

К какой категории персон мужского пола отнести Караваева, я все еще не знала.

– Потому что идиотка! – ласково припечатал мой здравый смысл.

Криминальные личности ввели меня в заблуждение – историческая встреча в подвале происходила не утром, а поздно вечером. За ним последовала поистине бурная ночь.

Сначала меня отвезли в больницу, откуда я через час вырвалась с боем, потом в круглосуточное кафе «Горпиццы», где я на нервной почве сожрала тонну выпечки, а потом еще в казенный дом, где я долго рассказывала свою историю суровым, чисто выбритым мужчинам с короткими стрижками. Все это время Караваев, Эмма, Петрик и пес меня сопровождали, отчего наши перемещения в пространстве живо напоминали мне переезды бродячего цирка с клоунами и дрессированными животными.

Наконец на рассвете, бережно поддерживаемая под локотки Караваевым с одной стороны и братцем с другой (Петрик а-ля верный паж шествовал сзади, за неимением шлейфа неся мою сумку, а Брэд Питт замыкал процессию), я вышла на крыльцо казенного дома. Уважительно поцокала, ознакомившись со строгой вывеской на фасаде гранитного дома с колоннами, потом зевнула и изъявила монаршью волю:

– А теперь – все в постель!

– Все?! – шокировался Караваев. – Ну нет, я так не согласен!

– Тогда тебя вычеркиваем, – согласилась я. – Народ, серьезно, я умираю как спать хочу, доставьте меня уже к какой-нибудь кроватке, пожалуйста!

А в процессе доставки я уснула. Как говорят монтажеры видео – ушла в черное.

Так что красивого и законченного финала у кино не получилось.



Проснулась я в своей кроватке. Одна. Не только в кроватке одна, но и вообще в квартире, иначе милосердный Петрик прервал бы мучения вопящего телефона в прихожей.

Я выползла к аппарату, сняла трубку и даже не удивилась, услышав голос Тигровны:

– Люся, твою мать, ты куда пропала?!

– Доброе время суток вам, Марет Игоревна, – пробормотала я, кося не полностью открывшимся глазом в сторону кухни, где вроде как светлело окно.

Что у нас сейчас – утро? День? Другой день?

– Тамбовский волк тебе, Люся, добрый! – заявила главредша. – А я злая! Я очень злая, потому что это же просто безобразие какое-то, права Вера Степановна, наши журналисты разболтались и потеряли всякое представление о трудовой и финансовой дисциплине!

– Я отчитаюсь за молдавскую командировку, – пообещала я.

– Во-первых – да, уж будь добра, отчитайся, наконец, за Кишинев! – подхватила тему Тигровна. – Во-вторых, явись на работу, у тебя тут куча дел!

– Откуда куча-то? – удивилась я.

– От верблюда! – рявкнула начальница и тут же перед кем-то извинилась: – Пардон, это не про вас.

– А про кого? – заинтересовалась я.

– «От верблюда», Люся, это всего лишь фигура речи! – охотно вернулась ко мне Тигровна. – У тебя есть срочное редакционное задание написать увлекательный материал об исчезновении из нашего сейфа скифского золота.

– Точнее, об исчезновении сейфа со скифским золотом, – поправила я, машинально втягиваясь в работу.

– Пиши как знаешь, я хочу видеть массу подробностей, это должен быть эксклюзивный материал.

– Написание эксклюзивного материала требует особых условий, – я начала торг. – Причем я говорю не только об оплате…

– По высшей ставке!

– Согласна, но вы же понимаете, что настоящее творчество и переполненный шумный офис – вещи несовместные?

– Вот поэтому, Люся, именно ты летишь завтра в роскошный турецкий отель! – в голосе Тигровны отчетливно прозвенела хрустальная слеза. – Цени, Люся, мою доброту! Три дня в отеле категории «Пять звезд» на всем готовом! Бассейны, теннисные корты, роскошный ландшафтный парк, все включено!

– Вы с листа читаете или вам подсказывает кто-то? – догадалась я.

– Гхм, неважно, – Тигровна заговорила деловито, без надрыва. – Короче, ты летишь в пресс-тур, который организует сеть турецких отелей с шекспировским названием типа «Бей иль не бей»… А, вот, мне тут подсказывают – «Али Бей»! И делать тебе, Люся, в этом пресс-туре ничего не надо.

– Так не бывает, – не поверила я.