– Пусть ходит. Жить с таким грузом – врагу не пожелаешь, – ответила знахарка.

* * *

У моей мамы своя память. Она росла в селе в те времена, когда девушка не могла выйти за ворота дома с непокрытой головой, чтобы не навлечь позор на семью. Когда обычай кражи невесты не просто существовал, а процветал. Маму трижды крали замуж. Я уже об этом рассказывала в книгах, в забавных зарисовках. Но, если вы их не читали, расскажу еще раз – так, как это помнит мама.

Ей едва исполнилось пятнадцать, когда ее украли в первый раз. Моей дочери сейчас тринадцать, и она абсолютный ребенок. Я боюсь отпускать ее одну гулять в парк, где одна знает все дорожки, всех белок и всех собак. Вряд ли она вдруг станет взрослой в пятнадцать. В пятнадцать лет девочки еще маленькие, беззащитные дети. Им страшно. Они не знают, как себя вести, как вдруг оказаться без всякой защиты. Да, моя мама отличалась от всех девушек села. Бабушка не запрещала своей единственной дочери заниматься стрельбой в школьном стрелковом кружке, ходить в шароварах, перешитых из юбки, дружить с мальчишками. Не заставляла ее носить платок. С чего вдруг? Бабушка и сама его никогда не носила. В жару предпочитала панамы. Зимой – шляпы, береты, которые ей мама привозила из столицы. Самые модные. Бабушка не спорила, когда ее дочь вместо кружка рукоделия выбрала шахматную секцию. Лишь один раз расплакалась, когда мама откромсала себе ножом косу. Но и тут слова поперек не сказала. Нравится ходить стриженой – ходи.

Так что к пятнадцати годам мама считалась девушкой своенравной, неуправляемой, невыносимой, вечно попадающей в скандалы. Чему была только рада. То есть она совсем не ожидала, что хоть кто-то решится украсть ее замуж. Уж слишком непривлекательной с точки зрения замужества она считалась.

По традиции, украденную девушку увозили не в дом жениха, а в дом к дальним родственникам. Украсть могли, запихнув в машину или в люльку мотоцикла. Могли и на лошади украсть. Маму украли на мотоцикле. Только не учли, что она умела управлять не только велосипедом, научившись ездить без рук, но и мотоциклом, и машиной, и трактором. Она могла водить все, что двигалось и имело колеса. Жениха, оказавшегося Борисом, влюбленного в нее чуть ли не с начальной школы, ходившего за ней тенью, мама легко скинула с мотоцикла, села за руль и вернулась домой. Друг Бориса, который должен был держать маму, чтобы она не сбежала, сидел смирно и не пытался сопротивляться. Да кто бы стал? Мама везде ходила с перочинным ножом и прилично его метала – традиционная мужская забава, которой она овладела в совершенстве. Мама показала другу Бориса нож, и тот умолк. Она доехала до дома и спокойно ушла. Друг Бориса еще десять минут не мог завести мотоцикл, чтобы уехать, настолько перепугался. Борис, которого мама называла Бориком, избегал ее всеми способами, но они все-таки столкнулись.

– Ты сдурел, что ли? – окликнула его мама. – Нормально же дружили. С чего вдруг-то? Пошли на канал купаться.

Борис был хорошим, добрым парнем, верным другом. Мама на него зла не держала.

Молодежь всегда ходила купаться на канал. В те дни, когда открывали дамбу, вода из Терека наполняла его для полива и прочих нужд. Если в канале попадалась рыба, устраивали посиделки, жаря на костре рыбу, картошку. Пили домашнее пиво, иногда удавалось достать араку. Мама плавала лучше многих парней, ловила рыбу, разжигала костер и ни разу не дала повода считать себя больше, чем другом.

– Ты на меня не сердишься? – уточнил Борик, который был убежден, что своим поступком обрек лучшую подругу на несмываемый позор.

– Нет, конечно, – рассмеялась мама. – Теперь меня точно никто не украдет. Ты только всем расскажи, как я от тебя сбежала.

– Ты ненормальная, – ответил Борис. Он как раз надеялся, что никто не узнает о том, что случилось. Не ради своей гордости, а ради моей мамы, которую, наверное, искренне любил.

– И это всем расскажи, что я ненормальная. Очень тебя прошу. Пойдем купаться на канал, – улыбнулась мама.

Это тоже было странным, непривычным. Мама никогда не стеснялась своего тела. Плавала в старом растянутом купальнике, не смущаясь. Легко раздевалась, не боялась показаться смешной или нелепой. Некрасивой, наконец. Она не плавала в шароварах и кофте с длинными рукавами, как многие девушки. Наверное, это дается от природы – не стесняться своего тела, веса, форм. Считать, что тело – лишь оболочка.

Когда маме исполнилось шестнадцать, ее украли уже по-настоящему. Сын председателя колхоза. Очень выгодная партия. Сына мама видела, конечно, общались. Она его несколько раз обыграла в шахматы, обстреляла в тире и еще пару раз переплыла канал быстрее, чем он. С чего вдруг ему вздумалось ее красть «в замуж», мама понятия не имела. Но дело обставили с размахом. Маму украли на «Жигулях», поймав на площади и запихнув в машину. Три человека помогали. Двое сидели на заднем сиденье, один – на переднем. Машину вел жених.

Мама, конечно, обалдела и решила «поговорить». Что уж она рассказывала жениху и его помощникам, никто не знал. Но они, не доехав до места, где невеста должна была оплакивать свою участь и готовиться к свадьбе, развернулись и вернули ее домой. Прямо к воротам подвезли. Дверь открыли. Даже умоляли: «Только уйди уже». Мама пожала плечами и ушла. Но этот случай все же стал достоянием общественности. Все-таки жених не абы кто, любая за такого пойдет. Много семей готовились к смотринам. Парень был видный. А тут – такой скандал: взял и украл Ольгу, которая не прыгала от радости, а сбежала. Собрались женщины, пришли к бабушке.

Опозоренные невесты, оказавшиеся, например, не девственницами или недостаточно покорными, отправлялись на берег Терека и бросались вниз с обрыва. Только так они могли искупить свою вину и смыть позор с семьи. Если учесть, что у многих были младшие сестры, которым тоже предстояло найти женихов, а позор старшей сестры сводил эти шансы к нулю, девушки кидались с обрыва регулярно. Женщины предложили бабушке такой же вариант. Пусть Ольга бросится с обрыва и смоет позор и с семьи, и с жениха, которого опозорила своим бегством. Точнее, унизила его достоинство. Такой прекрасный жених пропадет. А ведь мог бы составить счастье девушки из приличной семьи.

Бабушка посоветовала женщинам поговорить лично с Ольгой, которую вызвали в комнату на разговор.

– Сдурели, что ли? Вам надо, вы и бросайтесь. Мне и так хорошо, – ответила мама.

Она думала о том, что теперь ее точно никто не возьмет замуж. После двух-то случаев позора. Но весть о «сбежавшей невесте» донеслась не только до дальних сел, но и до города. Отчего-то все решили, что раз девушка настолько строптива, то непременно родит сына-первенца, настоящего джигита. И раз такая разборчивая, значит, точно цену себе знает. И завоевать такую – честь и вызов для мужчины. И маму украли в третий раз. Жених оказался сыном городского чиновника, а стало быть, при деньгах и возможностях. Маму запихнули в «Волгу», и никакие разговоры, продемонстрированный нож и попытки выскочить из машины на ходу не сработали. Да и в машине сидел не жених, а его друзья. Маму довезли до дома и заперли в комнате, что означало конец ее вольной жизни. После этого у девушки оставался только один путь – замуж. Мама сидела в комнате, жених все не появлялся. Зато появились сваты в доме бабушки. Объяснили, что ее дочь украли, так что нужно благословлять.

– Ох, да я бы с радостью, – искренне ответила бабушка, – только вы ее сначала убедите. Она ж меня не послушает. Уже утром будет дома, я ее знаю.

Сваты заверили, что в этот раз мама точно не вернется. Увезут в город и свадьбу быстро справят. Сейчас посидит, подумает и обязательно согласится. Так что завтра утром ждите вестей.

– Как бы беды не приключилось, – забеспокоилась бабушка. – Я ж не за Ольгу переживаю, за жениха сердце болит. Лишь бы с ним все хорошо было. Но, если что, мы его в лучшую больницу в городе устроим. И на всякий случай вызовите «скорую», когда он к моей дочери зайдет. Пусть машина рядом будет. И скажите водителю, чтобы мотор не глушил.

Про «скорую» и больницу сваты не поняли, хмыкнули. А напрасно.

Утром следующего дня дверь комнаты открылась, и на пороге появился жених, ожидая увидеть заплаканную, голодную, измученную жаждой несчастную невесту, готовую на все. Покорную и нежную. Чуть ли не в ногах у жениха валяющуюся.

Дверь-то они закрыли, но окно не проверили. Так что мама ночью выбралась в сад, наелась яблок, абрикосов, напилась воды, посидела на грядках с клубникой, думая, как поступить. Сбежать сейчас? Она не знала, где находится. Только понимала, что далеко от села. Проверила сарай – все закрыто наглухо, как и ворота. Пешком не добраться. Ждать попуток – тоже не вариант. Так что она приняла решение остаться и разобраться с женихом, которого в глаза не видела. Понимала, правда, что дело приняло серьезный оборот. Жених – явно не простой. И в этот раз все пойдет сложнее. Нож у нее отобрали. В комнате не нашлось ничего, что могло послужить средством самообороны. Мама лежала на кровати и разглядывала ковер, висящий на стене.

Ковры были таким же обязательным элементом декора, как и поднос с графинами, кружевные салфетки на телевизоре, сервиз в серванте. Как и сам сервант. Ковры на стенах висели и в богатых домах, и в самых ветхих, саманных. Большие, во всю стену, или не очень, не доходящие до углов. Толстые, шерстяные или обычные, нитяные. Ковры сохраняли тепло в доме. Их вешали не для красоты, а для того, чтобы пережить зиму, не топя без конца печку. С ковром на полу и на стене тепло в комнате держалось дольше, что позволяло дотянуть до шести утра, когда снова нужно затапливать печь, дабы не выстудить весь дом. Минусовые температуры были редкостью, но при высокой влажности даже легкий минус вымораживал дома насквозь. На ковры никто не обращал внимания, они были данностью. Наверное, поэтому из той комнаты, в которой заперли маму, не вынесли оружие, висевшее на ковре в качестве украшения – кинжалы, сабли, пистолеты, ружья. Она заметила, что висит у нее под носом, лишь когда отчаялась найти что-то годное для самозащиты.

У нее хватало времени проверить все сабли и ножи. Давно ржавые. Два пистолета оказались декоративными. Но одно ружье было в рабочем состоянии. С единственным патроном в обойме, видимо, забытым. Когда жених появился на пороге, мама сделала один выстрел. Потом все, кто ее знал, в один голос утверждали – если бы она хотела, попала бы именно туда, а не потому, что промахнулась. Мама выбивала десять из десяти в школьном тире. Она выстрелила жениху в бедро, рядом с гениталиями. Крови было много. Но она знала, что никаких важных артерий не задела. Да, если бы хотела, лишила бы род продолжения, в чем род заверили все – от Варжетхан до маминого тренера по стрельбе в тире. Он веско заметил, что Ольга намеренно попала в бедро, а не туда… И место выбрала идеальное – он сам ее этому научил. Если стрелять в бедро – ранишь, но человек выживет. Кровь, конечно, будет хлестать, боль нестерпимая. Но она точно не собиралась его убивать. Напротив, пожалела жениха, сохранив тому мужское достоинство в прямом смысле слова.

Бабушку срочно вызвали в город. Отец жениха оказался ну очень большим начальником. Про планы сына украсть невесту он не знал и не догадывался. Да и зачем ему Ольга сдалась? У него невеста есть и еще десять про запас. Но такой позор… Она ведь могла убить человека.

– А он ее похитил. Запер в комнате, оставил без еды и воды. Разве это не преступление? – возразила бабушка.

– Как будем решать? – спросил начальник.

– Как Ольга решит, так и будет, – ответила бабушка.

Когда она вернулась из города, во дворе уже собрались женщины. Говорили, что сейчас у Ольги только две дороги – или на берег Терека, чтобы сброситься головой вниз, или пусть уезжает немедленно, куда глаза глядят. Только не остается в селе. Хватит уже скандалов. Люди хотят жить спокойно. Парни пусть выбирают себе в невесты покорных девушек, благо их в селе хватает. А так не знаешь, что дальше будет. Может, все с ума сойдут? Все начнут Ольгу воровать? Что тогда с традициями и правилами станет? Как детей растить, если любая девушка может выстрелить в жениха?

Бабушка вынуждена была согласиться. Мама собрала чемодан и уехала в Москву.

– Не возвращайся, – попросила на вокзале бабушка.

– Не вернусь, – пообещала мама, но не сдержала обещание. Вернулась, но уже со мной, дочерью, единственной бабушкиной внучкой. Маму в селе так и не приняли, а меня встречали как родную. Я была похожа на бабушку, которую все обожали. Вела себя как самая обычная осетинская девочка. Соблюдала традиции, не спорила со старшими. Образцово-показательный ребенок. В качестве особого комплимента или похвалы мне говорили, что я даже смогу выйти замуж. Что означало – позор моей матери не ляжет на мои плечи. Только тогда я не понимала, почему про «смогу выйти замуж» все учителя произносят так торжественно, будто речь идет о чем-то небывалом. Сейчас понимаю.

А теперь представьте – маме было всего шестнадцать лет. Она жила в селе, выезжая в город или в такие же, как наше, села. Она не знала жизни, не знала, как ей жить и где. И, главное, на что жить. Ее выгнали из родного села, выставили в один день. Она уезжала с одним чемоданом. В шестнадцать лет. Я помню себя в шестнадцать. Уже начала подрабатывать, но у меня хотя бы была крыша над головой, еда. Мама же уезжала в никуда, ни с чем. Только потому, что отказалась выходить замуж за человека, которого видела впервые в жизни. Который считал нормальным лишить ее еды и воды. Ограничить в свободе. У нее никто ни разу даже не спросил – чего она хочет, о чем думает. Она была как скот, который можно украсть, продать, поменять. И в то же самое время – приз, за который боролись, который хотели получить любыми способами. Но все равно – мама считалась неодушевленным предметом. Не просто без права на собственное мнение – вовсе без голоса. И если бы не бабушка, ее бы сбросили с берега Терека. Другие женщины. И считали бы, что так и должно быть. Так правильно. За что? Лишь за то, что пошла поперек традиций.

Мама приехала в Москву, где ей сразу поставили на лоб клеймо – «лимита», «лимитчица». Современная молодежь не знает этого слова, а тогда оно считалось приговором. Сейчас таких, как моя мама, называют «понаехавшие». Девушки, юноши, приехавшие в столицу за лучшей жизнью, в поисках заработка. В те годы это была «лимита» – низкоквалифицированная рабочая сила, которая требовалась большим городам. После определенного количества лет они могли претендовать на прописку. Потом так стали называть всех провинциалов.

Мама мечтала только об одном: чтобы я, ее дочь, родилась в Москве, имела московскую прописку. Только это заставляло ее жить и пробиваться. Бороться каждый день за кусок хлеба. Учиться, работать. Но когда она уставала бороться, ей от отчаяния хотелось вернуться назад, в село, и броситься с того самого обрыва в Терек. Там было все понятно – веди себя по правилам, как положено, и не придется думать ни о чем другом. И, главное, не придется выживать. В этой животной покорности – куда поведут, туда и идти – была некая привлекательность. За тебя несли ответственность, принимали решения, тебе оставалось лишь подчиниться. Рядом большая семья, многочисленные родственники. Разве не хочется жить так? Ведь самое тяжелое – понимать, что только ты в ответе за все. За себя, свою жизнь, жизнь своих детей. Мама признавалась, что в сложные моменты очень хотела оказаться именно в такой семье, с таким укладом. Передохнуть от постоянного страха за будущее…

Она была яркой, дерзкой, у нее хватало поклонников. Но она шла к своей цели – выйти замуж за москвича, смыть с себя клеймо лимитчицы. Все москвичи, которые ею восхищались, прекращали общение, едва их семьи узнавали, что любимый сын собрался жениться на девушке из села. Ей же явно нужна только московская прописка. И поэтому мама заранее считалась бракованной, что ли.

– Я всегда была такой, – вдруг призналась мама. – Нигде мне не находилось места. Нигде меня не хотели видеть. Там, в селе, меня ненавидели за дерзость и характер. Здесь, в столице, – лишь за то, что по рождению не была москвичкой. Я окончила институт, работала, зарабатывала, но все мои достижения ни во что не ставились. Я считалась чужой. Сколько раз я хотела вернуться домой? Каждый день… Только некуда было возвращаться. Дома не было…

Ей исполнилось двадцать шесть лет, когда она встретила мужчину, не побоявшегося пойти против семьи. Что осталось от ее кавказского воспитания? Девственность, которую она потеряла только после свадьбы. Я родилась ровно через девять месяцев после первой брачной ночи. Когда погиб мой отец, его семья выставила маму за порог. Она так и не получила прописку, но в моем свидетельстве о рождении значилось – «город Москва». Остаться вдовой в двадцать восемь лет… Стоять на улице с грудным ребенком на руках и одним чемоданом. Тем самым, с которым она приехала из села. Знать, что опять одна, никому не нужная. Что о ней хотят поскорее забыть, будто и не было ее в жизни той, новой семьи. Что ей оставалось? Мама отвезла меня к бабушке в село и сразу же вернулась назад, в Москву, – работать, зарабатывать. Чтобы всеми правдами и неправдами получить квартиру и сделать так, чтобы я жила и училась в столице. Двадцать восемь лет. Всего двадцать восемь.

У бабушки все было черное или белое. Правда или ложь. Она всегда говорила, что истина – одна. Не бывает половины. Она была максималисткой, идеалисткой. Боролась за добро и верила, что оно победит. Когда мама стала юристом, адвокатом, вела дела о разделе имущества, бракоразводные процессы, они часто спорили. Мама говорила, что иногда не стоит искать правду. Она не принесет ничего, кроме боли. Иногда лучше закрыть глаза, чтобы сохранить разум. Бабушка отвечала, что только правда важна. Мама твердила, что истину иногда и не узнаешь – женщинам свойственно подменять реальность фантазиями. Для того, чтобы не сойти с ума, помня о пережитых страданиях. Бабушка же считала, что фантазии – способ отвернуться от реальности. А жизненный опыт, особенно негативный, делает человека сильнее.

– Не делает. Многие ломаются. Ты это прекрасно знаешь. – Мама не переставала убеждать бабушку. Они были будто с разных планет и даже не пытались пойти на компромисс, уступить, промолчать, в конце концов. Бабушка верила в светлое советское будущее с той же категоричностью, с которой в него не верила мама. Бабушка считала, что период хрущевской оттепели – настоящее счастье, мама в ответ ругалась матом. Бабушка страдала от того, что ее дочь поддерживает спекулянтов, раз покупает билеты, одежду и еду втридорога и пользуется связями. Мама говорила, что это обычный способ выжить.

– Надо жить честно! – кричала бабушка.

– На честно не проживешь, – отвечала мама.

– Чему ты научишь ребенка? Какой пример подашь? – Бабушка заводилась еще больше.

– Научу, что все продается и покупается. Что верить в светлое будущее можно, если у тебя есть на него деньги, – пожимала плечами мама.

– А люди? Как же люди? – горячилась бабушка.

– Продажные, лживые, циничные. За три квадратных метра поубивают друг друга, – отвечала спокойно мама.

– А родственники? Почему ты отказалась от родственников? Почему лишила семьи свою дочь? – не понимала бабушка.

– Потому что родственники появляются только тогда, когда ты успешна, при деньгах и можешь решить их проблемы. Если ты никто, родственники о тебе и не вспомнят.

– Неправда! Семья всегда поддержит…

– Мам, ты сама-то в это веришь? Что-то меня никто не поддержал, когда я отсюда уезжала, а сейчас все звонят и пишут. Тут же все вспомнили о родстве. Разменять квартиру, отсудить квартиру, участок, алименты… Знаешь, я решила – не хочу, чтобы Маша о них знала. У нее нет родственников. Никаких. У нее есть я и ты. Этого достаточно.

– Как ты можешь решать за всех? Они же все равно захотят с ней видеться, – твердила бабушка.

– Нет, не захотят. Им с ней нечего делить. Нечего с нее взять, – отвечала мама.

– Время покажет, насколько ты заблуждаешься. Насколько не права!

Время показало. Родственники, которых лишила меня мама, так и не объявились. Лишь когда у моих книг появился массовый читатель, пришло сообщение в соцсеть. Женщина писала, что она моя троюродная сестра. Пересказала историю семьи. Были и совпадения, и явные нестыковки. Но я всегда имела в виду, что у моей мамы – своя память, у меня – своя, у людей – другая, не совпадающая ни с маминой, ни с моей. А семейная память вообще больше похожа на легенду, в которой все складывается из слухов и домыслов. Мне не понравился тон, стилистика послания. В нем не было тепла, участия. Я чувствую тексты… В том, безусловно вежливом, слышалась… обида, наверное. Не на что-то конкретное. Может, я так почувствовала, не знаю. Меня то послание, скорее, напугало. Писавшая женщина была моего поколения, может, чуть старше. Но я бы не смогла написать в соцсеть послание седьмому на киселе родственнику. Зачем? Чтобы что?

Спустя еще некоторое время ко мне на встречу пришла женщина, которая назвалась сестрой, тоже троюродной. Опять же, рассказала достоверную историю. Сообщила, что есть еще родственники, которым я могу написать, связаться с ними. У меня не было сомнений, что обе женщины говорят правду. Но в свои сорок пять лет я оказалась не готова к родственным связям, дружить семьями и домами. До этого я жила без сестер и братьев. Без племянников, дядей и тетей. Да, еще лет двадцать назад я бы прыгала до потолка от счастья, если бы у меня вдруг появились родственники, кровные. В сорок пять сложно восстанавливать родственные связи и уж тем более слушать истории о своей семье, состоящей из двух человек – бабушки и мамы. У меня уже сложилась своя история, свои легенды и мифы, в которые я поверила. В моей памяти не осталось никого, кроме бабушки, хотя, как выяснилось, у нее были и младшая сестра, и младший брат. И бабушка, приезжая в Москву, навещала всех племянников. Мне она про них никогда не рассказывала. Почему? Наверное, на то были причины, как и у моей мамы нашлись основания отрубить все родственные связи.

И уж тем более я оказалась не готова «узнавать правду» про маму. Ничего нового. Да, фантазерка, да, может устроить скандал или повести себя так, как не принято. Может обидеть походя. Наговорить гадостей, а потом этого не помнить. Да, у нее нет подруг. Она живет одна и совершенно не страдает от одиночества. Но она моя мама, и я верю, что она добрый, искренний человек. Всегда кидалась на помощь, защищала. Да, с чудинкой, так до сих пор с чудинкой. Я не знала, сообщать ли ей про объявившихся родственников или нет. Потом решила, что обязана.

– Ты не хочешь с ними поговорить? – спросила я.

– Нет. Иначе зачем я столько раз меняла номер телефона? – ответила мама. – Как они вообще тебя нашли?

– По книгам, биография есть в Википедии…

– Да, была бы ты продавщицей в магазине, они бы тобой не интересовались, – хмыкнула мама. – Вот почему нельзя отделять художественную литературу от реальности? Что им было нужно?

– Ну почему ты так плохо думаешь о людях? Ничего не нужно. Может, они действительно хотели восстановить родственную связь?

– Может… – ответила мама. – Знаешь, мне было очень тяжело. Бабушку все любили, обожали, ей были рады всегда. Я же считалась изгоем. И никто ни разу не спросил у меня, о чем я думаю, что творится в моей душе. Мне не с кем было даже поговорить. Я выживала, работала, чтобы обеспечить тебя и бабушку. Все мысли об одном – достать, заработать, прокормить, дать вам все необходимое. Так что не стоит меня винить в том, что я оборвала все связи. У меня не оставалось на них ни сил, ни времени, ни желания. А теперь эти люди появились и будут перемывать мне кости, рассказывая, какой я была в молодости.

Мама говорила горько, с болью в голосе.

– Ну ты уже столько придумала про себя, а я домыслила в книгах, что меня вряд ли можно удивить. Только скажи честно. Не появится ли однажды на встрече мужчина, который скажет: «Ну здравствуй, доча. Я твой папка»? Вот тогда я точно со стула упаду, – рассмеялась я.

– Ну, всякое может быть, – хохотнула мама и, кажется, готова была рассказать мне еще одну невероятную историю из своей жизни.



Мне семью дал муж. Я, как и положено осетинской девушке, стала частью его семьи, в которой у меня появились и племянницы любой степени родства, и пасынок, и сваты. Даже внуки – пусть не родные по крови, но близкие. Я их вижу, каждый день спрашиваю про их здоровье… Они приезжают. Мои дети знают, что их трое – два брата и сестра. Они близки в той мере, в которой это возможно. Сын и дочь знают, что они уже тетя и дядя, и заботятся о племянниках. Знают, что у них есть двоюродные сестры. Я надеюсь, что они никогда не потеряются и останутся семьей.

– Вы напишете ей? – спросила меня вторая появившаяся троюродная сестра, имея в виду еще одну дальнюю родственницу.

– Нет. Поймите меня правильно. У меня никогда никого не было. И вдруг в сорок пять лет я обретаю сестру, да еще и не одну. Мне нужно это осознать.

Я подумала, что точно не готова менять свою память, узнавая подробности давно минувших дней. Один раз я уже это делала, поехав в село, где жила бабушка, и увидев незнакомые дороги, высокие заборы и наглухо закрытые ворота…

Поделиться этой историей с появившейся родственницей я не могла. Но сомневалась, правильное ли решение приняла. А вдруг я не права и это мой шанс обрести собственную семью, узнать правду о прошлом, получить ту почву под ногами, которой была лишена: защиту родственного клана, большой семьи, которая всегда стоит за спиной и не даст в обиду – все те пресловутые скрепы, на которых я выросла, воспитываясь в северокавказском селе. У мамы – своя история, судьба, заставившая ее отказаться от всех родственников и лишить их меня. По какой причине? Наверное, это уже не важно. Это был ее выбор. А вдруг у меня все сложится иначе?



Я пришла в салон – сделать маникюр и педикюр. Там было шумно и громко. Впрочем, как всегда. Хозяева – армяне. Ереванские. Но любимая тетя – армянка бакинская. А Лика, которая делает мне маникюр, – армянка тбилисская. Иногда, точнее почти каждый день, заходит Элла – тоже какая-то родственница, и она считается армянкой московской. Только там мне варят настоящий кофе в турке и спрашивают, какой я предпочитаю – сладкий, средний или несладкий. Только там к чашке кофе всегда принесут еще целую тарелку сладостей. Пока не съешь хоть одну конфету, не отстанут, будут уговаривать.

Особое наслаждение – слушать разные акценты в речи. Лика говорит с грузинским акцентом, она выросла в Тбилиси, ее часто принимают за грузинку. В конце предложения интонация идет вверх, как во французском языке. Даже французское окончание фразы n’est-се pas? – «не так ли?» – в грузинском варианте звучит как «нэт, да?». У бакинских армян совсем другой акцент. Более мягкий, что ли. Мелодичный. Ровное интонирование, музыкально чистое. Ереванские армяне в речи более эмоциональны. У них много полутонов и резкие переходы, как в хроматической гамме. Иногда я пытаюсь повторить интонации. Лика хохочет. Говорит, у меня талант. Нет, это не талант, а способ выживания, адаптации. Если жизнь заставит, с любым акцентом заговоришь.

В тот день все бурно обсуждали появление родственника в ереванской семье. Парень приехал в Москву, его приняли как положено, на работу устроили, все сделали. Только мальчик не хочет работать. Ничего не хочет. И что с ним делать? Как сказать родственникам, чтобы забрали его назад? Уже год его кормят, поят, а он не хочет ни учиться, ни работать. Родственники ждут, что ему невесту московскую найдут. А как найти, если у него даже работы нет? Конечно, родственники считают, что мальчик – подарок судьбы, гений, только его никто не ценит. Как им глаза раскрыть? Мальчик – ленивый, наглый: дай, подай. Если скажешь правду, родственники насмерть обидятся, никогда не простят. А тянуть этого лентяя? Так своих проблем хватает.

Лика тогда рассказала про своего деда Армена. Тот считался достаточно обеспеченным человеком, можно сказать, богатым. Что ни месяц, к нему хотели приехать пятиюродные племянники, внезапно возникшие сводные братья и прочие родственники, которых он знать не знал. Армен не отказывал, приглашал радушно. Предлагал встретиться в городе – так удобнее. Но все новоиспеченные родственники хотели приехать непременно в дом. Армен соглашался – примем, конечно же. По всем традициям. И в нужный день приезжал к деду Самвелу, который жил не в городе, а в пригороде, вел незамысловатое хозяйство. После смерти жены продал большой дом, купил маленький, в одну комнату. Так больше и не женился. Скромный огород. Никаких излишеств. Весь хрусталь раздал родственникам, как и завещала покойная супруга. На себя хватало, а больше и не требовалось.

Армен приводил гостей именно в этот дом, сажал за стол, на котором не стояло никаких разносолов. Дед Самвел, представленный дальним родственником, тяжело кашлял на кровати в комнате. Армен показывал куцый огород, предлагал остаться на ночь – вон матрас в коридорчике. Очень удобный. Но родственники сбегали в тот же вечер и больше не появлялись. Если до этого звонили, спрашивали, как дела, как дети, то после посещения звонки резко прекращались.

– Опять им нечего взять? – не спрашивал, а констатировал дед Самвел.

– Да, – отвечал Армен.

Когда у кого-то вдруг появлялись родственники, все «снимали» дом деда Самвела. Обычно хватало суток. После этого родственники исчезали.

– Дед Самвел, может, тебе ремонт сделаем? – предлагал Армен.

– Нет, надо чтобы люди верили… – неизменно отвечал тот.

– Давай ты в город переедешь, я квартиру тебе куплю, а этот дом будем сдавать… – предлагал Армен.

– Нет. А вдруг найдется близкая душа? Вдруг не за деньги, а потому что столько лет искала? Я ее дождусь. Иначе зачем я здесь остался, когда моя жена на том свете меня ждет? – Дед Самвел верил, что рано или поздно найдется родственник, которому ничего не нужно.

– Лика, скажи, что он дождался! – умоляла я.

– Да, дорогая, конечно. Если во что-то веришь, обязательно этого дождешься, – улыбнулась Лика.

– И кто нашелся? – спросила я, боясь даже вздохнуть.

– Никто, дорогая. Дед Самвел ушел с надеждой в душе. Его много людей провожали. Говорили, что он улыбался в гробу. На поминках такое солнце светило, что все овощи сверкали. Очень красивый стол был.

– Лика, что мне делать? Принять родственников? У меня же нет дома и деда Самвела, чтобы проверить их искренность, – спросила я.

– Дед Самвел говорил, что только ты можешь решать. Тут судьба стоит рядом и примет твое решение. Если нет – отведет, если согласишься – будут встречи.

– Я не могу. Из-за мамы. Она их отвергла… Но она – моя мама. Я должна ее защитить и уважать ее решение, – призналась я.

– Да, дорогая… – тихо сказала Лика.



Так что я продолжаю рассказывать о том, что сохранилось именно в моей памяти. Как художественную литературу – рассказ, притчу, в которой все персонажи лишь условно списаны с реальности. В них нет буквальной исторической правды, я не хочу ее знать. Хочу после своей смерти улыбаться в гробу, как дед Самвел, зная, что принял всех, кого должен был, и не принял посторонних.



Однажды во время очередного спора мама напомнила бабушке о Мадине. Мама, кажется, уговаривала бабушку переехать в Москву, а та убеждала ее вернуться в село.

– Сюда не возвращаются. Никто, – чуть ли не кричала мама. – Если тебя выбрасывают, ты становишься никем. Я приезжаю. На меня по-прежнему смотрят, будто я кого-нибудь прямо сейчас зарежу. Ты хоть можешь себе представить, каково мне ходить по этим улицам? Сколько гадостей, оскорблений и проклятий я слышу за своей спиной? А если бы не ты? Что бы со мной тогда было? Разве бы мне позволили так просто уехать и уж тем более вернуться? Ты видишь счастье, я – горе. Сколько судеб переломало это село? Просто так, ни за что?

– Разве в городе не так?

– Да, и в городе так. Но всегда можно переехать в другой район, где до тебя никому не будет дела. А здесь… Ты всегда останешься в ответе за то, чего даже не совершила. Осудят без суда и следствия. Изгонят, вычеркнут из жизни.

– Нет, ты не права. Никто просто так не станет огульно осуждать, – твердила бабушка. – Да, существуют традиции, устои, и мы должны им подчиняться, раз живем здесь. Это ведь нормально. Везде люди разные. Но ты сама виновата в том, что тебе пришлось уехать. Хотя бы научилась держать язык за зубами.

– А как же Мадина? Она-то умела это делать! Была покорной осетинской девушкой, мечтавшей о свадьбе, семейной жизни. За что с ней так? Или ты забыла? – закричала мама.

– Это совсем ни при чем, – отмахнулась бабушка.

– Нет, все при чем. Девочкам рассказывают обо мне как о женщине, опозорившей род. И пальцем показывают. На Машу, твою внучку, эта тень тоже ложится, хотя вообще не ее вина, что у людей случился диссонанс в головах. Тебя любят, ты уважаемый житель села, и твою внучку тоже должны любить безусловно. Но когда появляюсь я, ее вдруг начинают воспринимать как мою дочь, а значит, лучше держаться от нее подальше. Маша говорила – когда я приезжаю, с ней никто не хочет сидеть за одной партой, а подружки не зовут играть во двор. Стоит мне уехать – так сразу все налаживается. Маша умная, талантливая, красивая – полная моя противоположность. И ей учителя в качестве похвалы говорят, что она, возможно, даже сможет выйти замуж! Да я бы уже школу разнесла, если бы мне такое сказали! А Маша радуется, старается угодить, соответствовать. Вон сколько салфеток навязала. Я ее не узнаю – смотрит в пол и убегает. Разве ты такую судьбу для нее хочешь? Здесь ей оставаться? А когда она повзрослеет? Все сразу же меня вспомнят и будут ждать того же от Маши – сбежит, опозорит… Или выйдет замуж, и ее будут держать в роли прислуги, чтобы расплачивалась за мои грехи. Про твои достижения вспомнят в последнюю очередь. Ты способна ее защитить, уберечь от этого? Нет. Ты хоть и уважаемая женщина, но не мужчина. В Москве она сможет жить той жизнью, которую сама выберет.

– Ты тоже жила той жизнью, которую выбрала, – заметила бабушка. – Тебе это принесло счастье?

– Она не повторит мою судьбу и твою тоже. Ничью. Я хочу ей дать ее собственную жизнь, лишенную всякой памяти. Стереть все прошлое и дать только будущее, – заявила мама.

– Ты все равно не сможешь это сделать, – тихо сказала бабушка. – Именно потому, что Маша – не ты. Она привязана к этому месту, ей нравится делать то, что всегда раздражало тебя. Она создана для семьи, для брака, а ты нет. И она не забудет эту жизнь, село, сколько бы ты ни пыталась перечеркнуть эти воспоминания.

Бабушка оказалась права. Забыть я не могу и, главное, не хочу. Вся моя жизнь на этом выстроена.

– А если с ней поступят так же, как с Мадиной? Ты об этом подумала? – воскликнула мама.

Об этом случае судачили не только в нашем селе, но и далеко за его пределами. Спустя много лет искали правых и виноватых. История, как водится, обрастала подробностями и деталями. Бабушка, знавшая правду, никогда мне про Мадину не рассказывала, хотя я спрашивала. Матери моих подружек нет-нет да напоминали, что нельзя то, нельзя это. «Ты же не хочешь, чтобы с тобой произошло то, что с Мадиной!» Бабушка, когда я допытывалась, что такого страшного произошло с Мадиной, мрачнела и не могла взять карандаш – рука начинала трястись. Только теперь я понимаю – от гнева и ощущения несправедливости, от того, что чувствовала за собой вину. Не защитила, не пошла до конца, не предусмотрела.

Историю рассказала мама, а детали, услышанные в детстве, сами всплыли в памяти.



Наше село считалось большим, богатым по местным меркам, процветающим. Дом культуры, районная газета, кинотеатр. Маленький музей, посвященный фронтовикам – выходцам из села. Известная даже в городе шахматная секция. Знаменитый ансамбль национальных танцев. А еще моя бабушка – женщина, возглавлявшая редакцию. И Варжетхан – знахарка, гадалка, провидица, о которой ходили легенды. Во многом село считалось «передовым» по сравнению с остальными. Точнее, не столь консервативным. В выходные к нам приезжали и из других сел, и из города – сходить в кино, на концерт в Дом культуры, просто погулять. Никогда не было никаких инцидентов.

Тот вечер был самым обычным. Мадина с подружками выходили из кинотеатра. Собирались погулять, было еще не поздно.

Им навстречу шла компания приезжих ребят. Спросили, как новый фильм. Хороший? Поначалу вели себя вежливо, как и всегда, впрочем. Приезжие парни знали, что можно и поплатиться за непроявленное уважение. В гостях находятся как-никак. Но эти парни были навеселе – предлагали девушкам еще раз сходить в кино, погулять. Видимо, выпили прилично, раз забыли про правила поведения. Заводилой был один, остальные поддакивали. Именно он схватил Мадину за руку. Почему именно ее? Она стояла ближе. Тому парню было все равно кого. Остальные девочки разбежались, а Мадину будто кто-то пригвоздил к месту. Она не могла сдвинуться, не могла закричать и позвать на помощь. Не находила в себе сил сбросить руку парня со своей. Тот же предлагал поехать на обрыв. Говорил, что про этот обрыв все рассказывают, ради него и приехал. Пусть она дорогу покажет, куда ехать. Правда там красиво, не врут? Ничего плохого никто ей не сделает.

Мадина молчала. Ей было так страшно, что она буквально оцепенела. Так бывает… Когда страх становится сильнее чувства самосохранения, когда мозг отказывает. Остается лишь липкий пот на теле, трясущиеся руки и ватные ноги. Нет сил даже сделать шаг.

О таком рассказывают жертвы изнасилования. Когда делают все, что хочет насильник. Даже если он не бьет, не калечит. Утробный страх блокирует все остальные чувства. И все существо кричит, что надо подчиниться. Кто-то умеет сопротивляться, противостоять, бороться. Кто-то на это не способен. Почему не сопротивлялась, не кричала? Почему не звала на помощь? Значит, сама виновата. А если во рту пересохло так, что не то что кричать – дышать не можешь? Если позвать на помощь, все равно останешься виноватой. В чем? В том, что именно тебя схватили за руку, а не какую-то другую девушку. Значит, сама позволила.

Тот парень принял покорность Мадины за согласие и повел ее к машине. Она действительно не сопротивлялась. Возможно, в тот момент думала, что так все и будет – она покажет дорогу, и ее отпустят. Потом говорила, что в том парне была какая-то сила, уверенность в собственной безнаказанности. Она чувствовала – он может сделать с ней все что угодно. Успела отметить и марку машины – «Волга». Обычные ребята приезжали на мотоциклах или в лучшем случае на «Жигулях». А «Волга» означала власть, деньги и предполагала покорность. Мадина подчинилась.

В тот момент из кинотеатра вышли местные ребята. Казик, одноклассник Мадины, увидел, что ее ведут к чужой машине, и решил вступиться. Долго не думал. А чего тут думать? Приезжий парень вышел вперед и достал нож. Был уверен, что противник испугается. Казик ножа не испугался и набросился первым. Свалил того с ног. Он был крепким парнем. Помогал баранов завалить и удержать, да и с быками справлялся. Если уж прижмет к земле, считай, все, не вырвешься. С Казиком даже в шутку никто не пытался вступить в рукопашную. Руки что клещи. А наваливается так, будто камнем придавило. Казик был добрым парнем, свою силу умел контролировать. С каждым животным разговаривал, объяснял, что судьба у того такая. Баранов успокаивал одним своим голосом. Строптивую корову мог убедить, что смерть ей нужна и станет избавлением от страданий. Коровы сами шли на заклание и чуть ли не горло подставляли под нож. Казика считали немного странным, но ценили в нем эту пусть странную, но заботу о животных. Он мог провести несколько часов, вытаскивая из Терека собаку. Бросался на помощь, спасая кур и цыплят, если загорался сарай. Казик чувствовал животных, понимал их. Если кричала мама-утка, он понимал, что она потеряла утенка, и помогал вытащить того, заплутавшего и застрявшего, из кустов. Возвращал под крыло матери. О себе Казик думал в последнюю очередь. К Мадине он бросился так же, как к утенку, следуя инстинкту. Почувствовал, что ей страшно, что она в беде.

Приезжий парень, которого свалил Казик, упал головой на мраморную клумбу, стоявшую на площади перед кинотеатром. Ударился виском и вдруг замер. Да, такое случается в жизни, а не только в кино. Остальные ребята тут же запрыгнули в машину и уехали. Мадина стояла, замерев как столб. Казик стоял над парнем. Подбежали люди. Казик и Мадина рассказали все честно.

На следующий день выяснилось, что парень, его звали Сосланбек, был сыном важного чиновника, правнуком известного долгожителя, потомком уважаемой семьи и так далее. Братья, дядья Сосланбека передали Казику, что его ждут «кровники». То есть Казика убьют – кровная месть считалась сильнее всех светских законов. Мама Казика, тетя Феруза, пришла к моей бабушке, кинулась в ноги, проползла на коленях весь двор, умоляя сделать хоть что-нибудь. Казик – единственный сын. Больше никого нет. Все ведь знают, что он не виновен. Котенка не обидит. Трагическая случайность произошла.

Бабушка собрала старейшин для переговоров. Чего ей это стоило, сложно представить. Какие связи она подключила, одному святому Георгию известно. Женщина не имела права собирать старейшин. Кровная месть – семейное дело, тут никакие суды не вправе решать. Но переговоры прошли. Стороны согласились, что Казик невиновен. И для кровной мести в данном случае нет оснований. Тетя Феруза целовала бабушке руки… Бабушка ушла к Варжетхан. Все знали, что там ее нельзя беспокоить.

От Варжетхан она вышла через два дня и сразу же отправилась к Мадине.

– Ты должна уехать. Сейчас же, – сказала она.

– Я не хочу, зачем? Я ни в чем не виновата, – ответила девушка.

– Это не важно, только тебе здесь жизни не дадут. Уезжай. Я помогу с институтом, с работой, – убеждала ее бабушка.

– Нет, не уеду, я ничего плохого не сделала, – твердила Мадина. – Кто будет помогать маме? Как я могу оставить свой дом? Мне некуда ехать. Я не хочу. Мама… она не переживет.

– Ты должна уехать. Как можно скорее. Твоей семье помогут, я обещаю, – убеждала ее бабушка.

– Если я ни в чем не виновата, почему должна бежать? – не понимала Мадина. – А как же школа? Скоро экзамены. И выпускной. Уже платье заказали. Красивое.

– Забудь о платье. Те люди… им нужен кто-то, кого можно винить в смерти… ты пока не понимаешь, слишком молода, – сказала тихо бабушка. – В результате виноватой сделают тебя.

– Почему? За что? Я просто испугалась, – плакала Мадина. – Мне было страшно. Я не знала, что делать. Казик за меня заступился. Мы ничего плохого не сделали. В чем мы виноваты?

– Да, дорогая, – отвечала бабушка. – Только виновного, если захотят, найдут. Проще всего обвинить девушку.

– Все подтвердят, что я не пошла с ним. Не села в машину. Это все видели, – воскликнула Мадина.

– Все будут молчать. Так бывает. Люди боятся, поэтому молчат. И уже сами не помнят, что правда, а что нет, что видели, а что придумали. Если остальные скажут, что ты сама в машину пошла, не удивляйся. Это в них страх говорит, – вмешалась Варжетхан, которая пришла вместе с бабушкой. – Уезжай, прошу тебя. Не хочешь Марию слушать, меня послушай. Ей не веришь, мне поверь.

– Не поеду, – заявила Мадина. – Если я права, мне ничего не сделают. А я знаю, что ничего дурного не совершила. И Казик тоже. Это они виноваты. Пусть они отвечают.

Бабушка долго корила себя за то, что силком не посадила Мадину на поезд или не засунула в первый же автобус. Уже на следующий день после того, как старейшины объявили, что Казик невиновен, по селу поползли другие слухи. Получалось, что во всем виновата Мадина, которая слишком откровенно посмотрела на приезжих парней и дала повод. И согласилась сесть в машину. Почему осталась, когда все остальные девушки убежали? Разве это не согласие? Не доказательство ее вины? И если бы не она, не ее недостойное поведение, разве случилась бы такая трагедия?

Мадина едва вышла за ворота, как их соседка тетя Зарина плюнула в ее сторону. У колонки несколько женщин от нее отвернулись, одна опрокинула ногой ведро с водой, специально. Когда Мадина дошла до дома, поняла, что все происходит так, как предсказывала бабушка. Она останется виноватой. Перед ее носом захлопывались двери. Я знаю это ощущение – оно не просто страшное, – это то, что снится потом в кошмарных снах и остается с тобой навсегда. Моя мама чувствовала это каждый день. Я – лишь один, когда шла по улице, которую когда-то считала родной. Мне хватило одного дня. Не знаю, как мама выдерживала столько лет. Чувства Мадины я не просто могла понять – я их пережила. В мыслях снова и снова проходила тот путь от колонки до двора. И такого злейшему врагу бы не пожелала.

Плевки в спину – это не просто унижение, а высшее его проявление. К плевкам в лицо девочки в селе быстро привыкают. Плюют, чтобы не сглазить. Плюют, говоря, что красавица выросла. Плюют невесте на свадьбе, поднимая тяжелую фату. В знак восхищения, восторга. Если плюют в лицо – счастье. Если в спину – позор, приговор на всю жизнь. И твою, и твоих близких.

Мадина дошла до дома. На воротах свежей краской было написано неприличное слово. Она бросила ведра и начала стирать надпись. Терла, пока руки не начали болеть. Вечером надпись снова появилась.

Мама плакала. Младшая сестра и брат Мадины не понимали, почему мама плачет, и тоже куксились. Отец молча ушел в сарай.

– Что нам делать, дочка? – спросила мама. – Правда, что люди говорят? Ты сама пошла в машину?

– Мама, нет! Я испугалась. Сто раз повторяла. Почему ты мне не веришь? У меня ноги будто к земле приросли. Никуда я не шла. На месте стояла. Он меня тянул за руку, настаивал! Я сказала правду! Зачем ты веришь слухам? Разве ты меня не знаешь? Разве я не твоя дочь? – закричала Мадина.

– Я не знаю, дочка, чему верить, – призналась мать. – Люди ведь не станут понапрасну говорить. Значит, они видели. Почему ты не убежала, как остальные? Почему осталась? Если он тебя схватил, значит, ты дала повод?

– Мама, я не виновата!

– Люди говорят…

– Люди все время что-то говорят. Разве ты не знаешь? – Мадина плакала и пыталась обнять мать. Та сдергивала с себя руки дочери.

– Давай ты уедешь. На время. К тете Зареме. Или к тете Нине. Поживешь там, пока все не успокоится, – предложила мать.

– Почему я должна уезжать, если не виновата? Почему должна сбегать, будто преступница? Я не сделала ничего дурного, не опозорила семью. У меня экзамены в школе, как я уеду? Здесь мой дом, моя семья. Я не хочу сбегать. Если так поступлю, все будут думать, что на мне вина. А это не так. Я могу доказать. Пусть будет суд. Я скажу правду. Казик подтвердит. И остальные тоже, – пыталась докричаться до матери Мадина.

– Дочка, так будет лучше для всей семьи. Подумай о своей сестре, о брате. Разве ты хочешь, чтобы они отвечали за твой позор?

– Какой позор? Не было ничего! – Мадина понимала, что даже мать ее не слышит и верит слухам, а не ей.

На следующий день неприличная надпись на воротах появилась снова. Уже все женщины плевали в спину Мадины. Она боялась выйти во двор. Отец с ней не разговаривал. Она зашла в сарай, где тот возился с инструментами.

– Папа, ты тоже веришь этим слухам? – спросила Мадина.

– Уходи, – ответил отец.

– Папа, я же твоя дочь! – Мадина расплакалась. – Почему ты мне не веришь? Не защищаешь?

– У меня больше нет старшей дочери, – ответил отец.

Мадина зашла в дом и проплакала сутки. Она вспоминала, как отец носил ее на руках и называл своей принцессой. Как говорил, что она останется его любимой дочерью, сколько бы еще детей в семье ни появилось. Как счастлив, что у него такая умная и красивая девочка, так похожая на него. И никакой сын-первенец ему не нужен. Мадина помнила, как отец разрешал ей заходить в сарай и трогать запчасти к старому мотоциклу. Сажал ее за руль и смешно говорил «быр-быр», будто заводя мотоцикл. Как отец ночью нес ее на руках к Варжетхан на другой конец села, когда ему показалось, что у дочки слишком горячий лобик. Он ее всегда целовал на ночь. И в одночасье отрекся. От собственной дочери, своей любимицы. Он поверил слухам, а не ей. Как он мог?



Мадина сбросилась с того самого обрыва, с которого бросались все девушки, опозорившие семью и род. Или якобы опозорившие.

О Мадине в семье больше не говорили, не вспоминали. Сразу утихли все слухи, будто ничего не произошло. Похоронили тихо. Мать Мадины переключилась на младших детей. Отец нечасто выходил из сарая, где перебирал детали, к которым прикасалась его любимая дочь.

Бабушка долго не могла себе простить самоубийства Мадины.

– Ты спасла Казика, – убеждала ее Варжетхан.

– Но не спасла Мадину, – возражала бабушка.

Эти горе, грех, вина – как угодно можно называть – остались с ней на всю жизнь. Ведь, по сути, она была такой же, как родители Мадины. Разница лишь в том, что моя мама уехала, успела, а Мадина нет. Мама мечтала вырваться из села, а Мадина хотела жить дома, с мамой, папой, сестрой и братом. Маме не за что было держаться, а Мадине было за что. Мама всегда говорила бабушке, что бывают ситуации, когда никто не виноват и виноваты сразу все. Как в случае с Мадиной и с ней. И правда не так уж очевидна. Мама считала виновными родителей Мадины – они не заступись за дочь, не подняли все село, как сделала это мама Казика, чтобы защитить сына. Они не пошли поперек мнения общества, подчинились, пусть косвенно, но признали вину. Значит, только они виновны в смерти своей дочери. А должны были бороться до последнего. Это они довели ее до самоубийства. Не общество, а семья, которая отреклась. Бабушка плакала и все равно считала, что вина лежит на ней. Она могла написать статью, рассказать о том, что произошло. Честно. Но не стала. Старейшины заверили, что все решится миром. А если выйдет статья, будет только хуже. Огласка не была нужна ни одной из семей. Казика бы посадили в тюрьму – пусть не предумышленное, но все же убийство. Ни один суд бы его не оправдал. Такой судьбы она для него хотела? Нет, конечно. Мадину бы вызвали на суд в качестве свидетеля, и все закончилось бы так же, если не хуже… Сама пошла к машине? Да, сама. Дала повод? Получается, да, раз осталась и не звала на помощь.

– Варжетхан, это когда-нибудь изменится? – спросила бабушка.

После самоубийства Мадины она написала материал, большой, на целую полосу. Не только про Мадину – про всех девушек и женщин, обвиненных оголтело, несправедливо, ни за что. Тех, кто вынужден был наложить на себя руки, не выдержав осуждения родного села. Тех, от кого отказались родители и другие родственники. Бабушка в своем тексте призывала мужчин просто представить себе ситуацию – а вдруг на месте Мадины окажется их дочь? А женщин спрашивала – разве мало невинных жертв, молодых жизней, загубленных в одночасье? Одна сплетня, косой взгляд, чьи-то досужие домыслы… Цена этих сплетен – жизнь девушки. Почему считается, что во всем виновата женщина? Разве мужчины не могут вести себя недостойно? Почему тогда их ни в чем не обвиняют?

– Что мне делать? – спросила бабушка у Варжетхан. Она все еще не знала, как поступить правильно. Публиковать или не публиковать написанную статью. Не хотела вызвать еще больший скандал. К тому же о статье, естественно, узнали вышестоящие инстанции. Прочитали уже набранный для газеты текст. Бабушку вызвали в горком партии, где какой-то мужчина, явно не местный – бабушка всех местных знала, – а присланный, открыто ей объявил: статья подрывает авторитет.

– Чей? – спросила бабушка.

– Партии, – ответил присланный мужчина. Бабушка отметила, что он какой-то блеклый, стол ему явно великоват, но в его словах чувствуется явная угроза. А он сам наслаждается властью и этим разговором. Как садист, который получает наслаждение не от убийства, а оттого, что мучает свою жертву. И ждет, когда она подчинится, станет молить о пощаде. – Значит, наша советская власть, и в частности наше руководство, не идет верным курсом к коммунизму, раз допускает подобные случаи? – продолжал мужчина. – Разве честная советская девушка, комсомолка, кстати, может покончить жизнь самоубийством? Конечно же нет. Вы приводите еще несколько случаев… Совершенно недоказанных, кстати. Советская пресса в вашем лице довольствуется слухами? Получается, вы сомневаетесь. А значит, призываете к этому других.

– В чем сомневаюсь? – Бабушка находилась будто в тумане. В ушах звенело, как тогда, когда она очнулась от взрыва, получив контузию.

– Странно слышать от вас такие вопросы. Вы все же фронтовик, уважаемый член общества, член партии… Подумайте о последствиях…

– Для кого?

– Прежде всего для себя… ваша дочь… она отказалась вступать в комсомольскую организацию. На это закрыли глаза, учитывая ваш вклад… Но у вас есть еще и внучка. Какой пример вы ей подаете?

Через час подобной обработки бабушка не выдержала. Странно, что целый час продержалась.

– Если я опубликую материал, что вы сделаете? – спросила она напрямую.

– Ну вы же сами все понимаете, – развел руками мужчина.

– Нет, я не понимаю. Зачем вы меня вызвали? – Бабушка вспомнила, что прошла войну, получила ранение, выживала, видела, как ее знакомых заставляют признаться в чем угодно, как уничтожают целые семьи, отправляют детей в детские дома…

– Вас уволят с поста главного редактора, – ответил мужчина.

– Ну пойду работать корреспондентом, – хмыкнула бабушка. – Вспомню молодость. Вы же мне, кажется, в сыновья годитесь? Сына я потеряла, если что. Так что вряд ли вы сделаете мне больнее. Самую страшную боль в своей жизни я уже выдержала. Так что еще?

– Ваши дочь и внучка… – Мужчина начал нервничать.

– Моя дочь, как вы знаете, не член партии, так что ею, учитывая ее характер, о котором вы тоже наслышаны, может заняться КГБ. И я этому, кстати, совсем не удивлюсь. То есть она точно, по вашему, так сказать, ведомству не проходит.

– Вы сами можете сесть в тюрьму, – объявил мужчина.

– За что? По какой конкретно статье? Если что, моя дочь, сбежавшая в столицу после такой же травли, а теперь успешный адвокат, привлечет все связи, чтобы меня защитить. А наш советский суд, самый справедливый суд в мире, я предполагаю, встанет на сторону фронтовика. Жаль, что я не пришла к вам в парадном костюме со всеми медалями. Но в суд точно явлюсь именно в нем. И кто тогда останется виноватым? Вы, молодой человек, к огромному счастью, не призванный на войну в силу возраста, или я?

– Я только хотел вас предупредить… – Мужчина, как потом рассказывала бабушка, уже еле сдерживался. На его белой рубашке под мышками выступили следы пота. Ему было физически больно оттого, что кто-то посмел ему противоречить. Что он не вызвал привычный страх в глазах собеседника, не смог его унизить и насладиться собственным превосходством. Бабушка утверждала, что такой работой может заниматься лишь человек с явными психическими отклонениями, с садистскими наклонностями. Нормальный человек на такое не способен.

– А теперь я вас предупреждаю. Если вы хоть что-то сделаете с газетой или ее сотрудниками, моей дочерью или внучкой, я дойду до столичной прессы. Даже не сомневайтесь в этом. Мои однополчане… Вы ведь не знаете, где они сейчас. Так я вам скажу. Везде. И уж поверьте, им уже ничего не страшно, никакие угрозы, – объявила бабушка и вышла из кабинета, хлопнув дверью.

Потом она рассказывала Варжетхан, что у нее тряслись руки. Водителю рейсового автобуса пришлось несколько раз останавливаться – бабушку рвало. Ей было страшно. Дико страшно. Нет, не за себя. За родных и сотрудников, которых она тоже считала близкими людьми. Она прекрасно отдавала себе отчет в том, что тот мужчина может исполнить любую из своих угроз. Она же просто кинулась на амбразуру.

– Тебе решать. Если расскажешь правду, десять человек, включая тебя, лишатся работы. Ты больше никогда не сможешь через газету решать проблемы людей, – сказала Варжетхан. – Людям не на что будет кормить семьи. Тебе – некуда писать, чтобы в городе услышали о проблеме. Что для тебя важнее – один текст или судьба твоих подчиненных, других людей? Сколько судеб ты спасла, написав о них? Сколько хорошего сделала? Никто не скажет, как правильно, а как нет. Я одно скажу – твои люди… им жить не один день, и ты нужна именно на этом посту. Нужны твое влияние, твои статьи. Помнишь, как ты радовалась, когда выбила комбикорм? А когда муку в магазин завезли? Как тебя люди благодарили. Так что выбирай, что важнее.

– А как же Мадина и другие девушки? Я должна их предать? Взвесить на весах их судьбы, как взвешивают комбикорм и муку? – Бабушка не ожидала, что лучшая подруга ее не поддержит.

– Нет, зачем предать? Дай время. Как звучит та пословица, которую ты мне все время цитируешь? Месть – блюдо, которое нужно подавать холодным.

– Да, только в журналистике о проблеме нужно писать сразу же. Через неделю новость никому не будет интересна, появятся другие, – заметила бабушка.

– Ох, дорогая, хотела бы я, чтобы эта проблема перестала быть новостью. Дай бог, Маша доживет до этого времени. На наш век еще хватит трагедий.

Бабушка тогда сняла свой текст с верстки. И вместо него опубликовала мою сказку, самую первую. Я ее написала давно, мечтала, чтобы она попала в рубрику, где печатались стихи, сказки и проза детей, местных и из других сел. Любой ребенок мог прислать в газету свое произведение. Бабушка придумала эту рубрику, чтобы раскрывать таланты, очень ее ценила и любила, лично читала все рукописи. Многое зачитывала вслух сотрудникам, искренне восхищалась детским творчеством. В этом была ее отдушина. Письма детей, тексты которых потом попадали в газету, бабушка бережно хранила в отдельном ящике стола. Где они теперь? Давно выбросили. Я тоже писала сказки, стихи и рассказы. Шла на почту и отправляла в газету.

– Почему я не могу сразу тебе отдать? – спрашивала я бабушку.

– Это нечестно. Называется кумовство. Я не имею права выделять тебя из других детей, потому что ты моя внучка. И я не поставлю твою сказку в номер, если она будет хуже других. Переписывай, дорабатывай. – Бабушка была непреклонна.

Я понимала, что спорить бессмысленно, и садилась переписывать сказки, стихи, чтобы опять отправить письмо. Даже тетя Маруся, работавшая на почте, меня жалела. Тоже уговаривала бабушку взять письмо лично.

– Мария, ребенок страдает. Уже видеть ее не могу. У нее руки трясутся, когда она листочки в конверт вкладывает. Волнуется так, будто сейчас в обморок упадет и мне придется за Варжетхан бежать. Ну что тебе стоит? Опубликуй один раз. Пусть ребенок порадуется, – твердила тетя Маруся.

– Нет. Это честный отбор, – стояла на своем бабушка. – А к Маше требования выше, чем к остальным.

Я уже отчаялась и не ждала, что бабушка когда-нибудь оценит мою сказку и сочтет ее достойной публикации в газете. Про то, что сказка была опубликована, мне сообщила лучшая подружка Фатимка, а потом одноклассники. Они кричали, хлопали в ладоши. Фатимка меня обнимала и целовала. Она-то уж лучше всех знала про мои творческие страдания. Показывала мне газету, зачитывала вслух сказку. Восхищалась.

Наверное, любящая бабушка должна была сохранить на память экземпляр газеты с первой пробой пера своей внучки. Но только не в нашем случае. Я прибежала домой уже к вечеру – свежий номер газеты лежал рядом с печкой, для растопки. У меня остановилось сердце. Бабушка поймала мой взгляд.

– Газета живет один день. Завтра нужен новый текст. Забудь про этот и начни все сначала. И так каждый день. Легко стать автором одного текста, сложно удержаться. Докажи, что ты на это способна, – сказала она.

Я горько проплакала всю ночь. Днем Фатимка сказала, что будет хранить номер газеты вечно. Купить свой собственный экземпляр я постеснялась. Тем более Фатимка уверяла, что бабушка наверняка забрала из типографии штук двадцать – отправить маме в город, раздать соседям.

Только став журналистом, я поняла, какой урок бабушка преподала мне в детстве. Да, новый день – новый текст. Некогда почивать на лаврах. Да и не на лаврах тоже некогда. Нужно работать.

– Бабушка, ты опубликовала мою сказку, потому что она была лучшей? – спросила я.

Бабушка посмотрела на меня так, будто я сморозила несусветную глупость.

– Текст вполне приличный, но финал я бы доработала, – ответила она.

И это был еще один урок. Нельзя восхищаться собственным текстом, нельзя ждать комплиментов. Всегда найдется то, что еще нужно доработать.

– А у тебя были статьи, которыми ты гордилась? – спросила позже я.

– Ну, пара-тройка абзацев были вполне приличными, – ответила бабушка.



После того случая с Мадиной и принятым решением не публиковать статью бабушка изменилась. Стала другой. Задумчивой, немного отстраненной. Писала тяжело, вымучивала тексты, в чем честно признавалась. Будто ей крылья подрезали, а новые пока не выросли. Газета процветала, каждый номер читали даже в городе, но бабушка считала, что совершила профессиональное преступление, не решившись опубликовать тот текст. Потом, конечно, навалились другие проблемы, требующие освещения в газете. Появлялись новые темы для репортажей. Но именно тогда бабушка стала чаще ездить в командировки и писать статьи для рубрики «Письмо позвало в дорогу». Так, мне теперь кажется, она пыталась искупить свою вину перед Мадиной, моей мамой и другими девушками, которых вынудили уехать из родного села или довели до самоубийства. Решая чужие проблемы, крича о них со страниц газеты, бабушка пыталась заглушить и собственную боль.

В моем детстве девушки с обрыва в Терек уже не бросались. Обрыв стал местом для свиданий влюбленных. Романтика, признания, обещания… Все пары встречались на обрыве, который вдруг приобрел романтический флер. Даже появилась новая примета – если пара договаривалась о свадьбе на обрыве, семейная жизнь обещала быть счастливой. Так обрыв – символ опозоренных девушек – стал символом любви и верности. Молодожены приезжали или приходили на то место, где давали друг другу клятвы, и вновь их подтверждали. Многие если и слышали про трагедии девушек, то лишь посмеивались над старыми байками. Обрыв, надо признать, тоже изменился. Там вдруг буйным цветом начали цвести цветы, а деревья росли так быстро, будто им в почву что-то подсыпали. Самый восхитительный закат случался именно там. Да и Терек будто чувствовал настроение влюбленных – замолкал во время признаний, из бурной и буйной реки, казалось, превращаясь в ласковый и покорный ручеек.

В моем детстве соседки уже не плевались в спину, а на воротах не появлялись неприличные надписи. Да и соседи были скорее с чудинкой, но все исключительно добрые. Когда я рассказывала об этом маме, та всегда отмахивалась. Говорила, что я все выдумала, перепутала с другим местом, где мы жили. Не было в селе таких никогда.

Иногда я начинала сомневаться в своей памяти. А вдруг действительно перепутала? На самом деле, какая разница? Такие соседи могли жить в любой деревне, селе или городе. Главное, что я их помню. И эти воспоминания были сильнее маминых, в которых остались обида, непонимание, ожесточение на людей. Моя память позволяла верить в людей, в хорошее, доброе, пресловутое светлое будущее. Так что бабушкино влияние и ее воспитание оказались сильнее маминых.

* * *

Кого я еще помню? Семью тети Сусанны. Все говорили, что она грузинка, как и тетя Тамара. Ну наполовину. Хорошо, на четверть. Сусанна заправляла огромной семьей, как генерал. Ее боялись и уважали. Сусанна была великолепна в гневе, а в гневе она пребывала практически все время. Когда становилась ласковой, все начинали нервничать и спрашивать, что случилось. Я очень любила тетю Сусанну. Она всегда встречала меня фразой: «Ну что за цветок! Тьфу на тебя!» – и действительно плевалась. Зато тетя Сусанна не дергала меня за щеки, что в селе считалось проявлением нежности. Каждое утро тетя Сусанна усаживалась во дворе с чашкой кофе, складывала руки на необъятной груди, плавно вытекавшей из третьего подбородка и очень органично перетекавшей в живот, а оттуда мягко сползавшей на колени, и раздавала всем поручения на день.

– Нина, счастье мое, почему ты не хочешь учиться готовить? – спрашивала она старшую внучку, которая не проявляла достаточного рвения на кухне.

Внучек, племянниц, включая двоюродных, троюродных и четвероюродных, приводили к этой женщине в качестве крайней меры. Так и грозили. «Все, завтра же пойдешь к тете Сусанне». Это считалось страшнейшим из наказаний.

– У меня не получается так, как у мамы, – признавалась бедная Нина, которая любила рисовать, слыла девушкой мечтательной и оттого рассеянной. Даже за вареньем не могла уследить. Застывала над кастрюлей, задумавшись о чем-то своем, и все – варенье подгорало, молоко убегало, пироги зажаривались до черноты.

– Нина, счастье мое, готовь для меня. Заодно и для себя научишься, – выносила решение тетя Сусанна.

И Нина каждый день готовила для тети Сусанны – то пироги, то курицу. Приносила и ждала, когда та попробует. Надо признать, из Нины получилась прекрасная хозяйка. Благодаря тете Сусанне она знала, какую специю положить в говядину, а какая подойдет для курицы.

– Дайте этой девочке, что она хочет! – выносила приговор тетя Сусанна и показывала на торт, который украсила Нина. Та из крема умудрялась соорудить не просто розочки, а невероятные цветы, казавшиеся настоящими. Вся родня ахала от восторга и отставала от Нины, которая получала возможность заниматься любимым делом – рисованием. А в свободное время украшала торты кремовыми цветами.

У Залины тетя Сусанна обнаружила другой талант. Залина не чувствовала специй – пересаливала или переперчивала еду. Но замешивала такое тесто, что готовые пироги не успевали и пяти минут простоять на столе. Залина пекла пироги на свадьбы, к ней выстраивалась очередь из заказчиков. Меня с Фатимкой тоже отдали на обучение к тете Сусанне. Та быстро поставила диагноз – Фатимка умела резать все что угодно – овощи, фрукты. На тарелках раскладывала картины. Каждый кусок можно было с линейкой проверять – одинаково ровные. А во мне никаких особых талантов не обнаружилось.

– Слушай, она совсем меня не слушает, – объясняла бабушке тетя Сусанна. – Кидает в кастрюлю и идет читать, потом подходит, опять что-то кидает. Я уже вся волнуюсь, а она сидит и читает. Так вкусно получается! Не знаю, как она это делает. Я ей говорю, что кардамон нельзя, а она бросает. Я над ней стою, когда она зелень режет, так все равно бросит, что нельзя. Не могу я с ней. Я уже язык сто раз проглотила. Она харчо сварила так, как только грузинка может сварить! В тесто шпинат подмешала. Так красиво получилось, так вкусно! Я пока целый пирог не съела, не успокоилась. Что она делает с едой? Все, забирай ее, пока я окончательно не растолстела.

Тете Сусанне принадлежит фраза, которую я иногда повторяю про себя: «Сырое горячим не бывает». Если кто-то из ее подопечных не пропек тесто или недожарил мясо, тетя Сусанна тут же кидалась на защиту и выговаривала недовольным: «Сырое горячим не бывает!» Иногда перефразировала: «Горячее сырым не бывает», – что означало одно: ешь! Девочка старалась. Полдня у плиты стояла. Теперь сидит на кухне и плачет. Так что надо съесть и пойти похвалить. Зачем девочку расстраивать? Может, она варенье будет варить как никто или закрутки делать? Надо же узнать, к чему у человека талант есть.

– Аркадий! – кричала тетя Сусанна.

– Да, дорогая, я здесь, – отвечал дядя Аркадий, муж тети Сусанны, который боялся гнева жены больше всего на свете.

– Возьми лопату, пойди в конец огорода. Надо вырыть там яму, – велела тетя Сусанна.

– Да, дорогая. А какой глубины и ширины ты хочешь яму? – уточнял дядя Аркадий.

– В длину – чтобы ты в нее мог поместиться. В глубину – сам решай, как хочешь лежать.

– Дорогая…

– Иди рой сейчас. Если вечером вернешься от Азамата пьяным, сразу иди к яме и ложись в нее. И Азамат пусть рядом ляжет или сверху. Я вас обоих лично похороню. Даже цветок сверху положу.

– Сусанночка, дорогая… – мямлил дядя Аркадий. Он нисколько не сомневался, что его супруга сделает так, как пообещала.

– Все! – взмахивала рукой Сусанна, давая понять, что аудиенция окончена и этот вопрос она решила.

– Майя, счастье мое. Почему ты опять в слезах? – спрашивала она у девушки, которая приходилась ей невесткой, но очень дальней. Сама Сусанна не помнила, по какой линии родства.

– Тетя Сусанна, не могу больше. Я стараюсь, очень стараюсь, только свекрови все не нравится. Придирается, – пожаловалась Майя.

– Опять эта овчарка тебя до слез довела? – уточняла тетя Сусанна. Овчаркой она называла Майину свекровь, и лучшее определение сложно было подобрать. – Поговорю с ней, – обещала тетя Сусанна. Что уж она обещала сделать со свекровью, никто не знал, а та молчала. Но Майя получала нежную свекровь, любящую ее как родную дочь.

– Я уехала! – иногда объявляла тетя Сусанна.

И никто, включая мужа, не смел уточнить, в какую сторону она уехала. Впрочем, все знали, что эта великая женщина едет в город – сделать маникюр и педикюр. Тетя Сусанна раз в месяц, день в день, отправлялась к Венере, которая принимала клиенток на дому. Если бы случилось землетрясение, наводнение или нашествие инопланетян, тетя Сусанна встретила бы это явление при полном параде. Уж точно со свежим маникюром и педикюром. Местные женщины считали это дуростью – покопайся в огороде день, какой маникюр после этого останется? Но тетя Сусанна считала, что ухоженные руки и ноги – важнее всего на свете. Никто ни разу не увидел на ее голове седого волоса. Тетя Сусанна будто замерла во времени. Молодые невестки, считавшиеся сначала средними, а потом старшими, готовы были поклясться – тетя Сусанна выглядит так же, как десять, двадцать лет назад. Ходили слухи, что Варжетхан изобрела эликсир молодости или узнала рецепт живой воды и опробовала его на тете Сусанне. Когда у них спрашивали, правда ли это, обе отмалчивались. Мол, думайте, что хотите, чем лишь подогревали слухи…



А еще была тетя Роза. Ее огород выходил на железную дорогу. Каждый год тетя Роза переставляла забор на полметра ближе к железке, расширяя собственные владения. Об этом, конечно же, все знали и беззлобно шутили:

– Роза, ты хочешь себе железную дорогу? Всю себе не заберешь, а зачем тебе кусок? Роза, это уже неприлично. Смотри, все огороды на одной линии стоят, а твой уже выпирает, что твоя грудь.

Грудь тети Розы была действительно выдающейся. Не только объемом – женщин с пятым и шестым размером бюста хватало, но и удивительным наполнением, точнее полнотой, и молодой упругостью.

– Роза, скажи, что ты в лифчик ложишь, я тоже хочу! – обязательно спрашивала какая-нибудь из соседок, столкнувшись с тетей Розой в сельпо. Но было доподлинно известно – грудь у нее своя. И она несла ее гордо. Сначала грудь, а потом уже себя заносила.

Георгий, председатель сельсовета, сказал тете Розе, что при всем его уважении, если она еще хоть на сантиметр переставит забор, ему придется открыть глаза, которые он уже из последних сил держит закрытыми. Так старается не видеть, что сил нет. Ну правда – неприлично. Тетя Роза кивнула и пообещала больше не расширять личные земельные владения. Но уточнила: «А земля между огородом и железной дорогой чья? Общественная?»

Председатель сельсовета пожал плечами и кивнул. Он об этом даже не задумывался. Что там за земля? Крапива одна да лопухи с репейниками. Если дожди, вообще не пройдешь – грязь по колено. Местные дети бегают, пистоны на рельсы выкладывают, чтобы выстрелы были, или копейки – расплющить. Запрещать бесполезно.

Тогда тетя Роза, которой явно не хватало размаха, на этой ничейной земле вырвала всю крапиву, беспощадно избавилась от сорной травы и устроила аккуратные грядки, которые засадила свеклой, редиской, щавелем и кинзой. Уже первый урожай оказался впечатляющим – свекла была нежной, щавель и кинза сочными. Редиска – размером с абрикос и совсем не горчила.

Но это ладно. Тетя Роза оказалась настоящим новатором. По периметру грядок она выложила деревянные доски, а дорожки засыпала древесной стружкой. Пока все соседки после обильных ливней возились в огородах по колено в грязи, тетя Роза в галошах, а не в резиновых сапогах, чинно выхаживала по деревянным дорожкам и досыпала из мешка древесную стружку, убирала старые доски и выкладывала новые. Тут, конечно, соседки промолчать точно не могли.

– Что, ты опять кладбище выстроила? – ухмылялась тетя Венера. Та, по примеру соседки, тоже соорудила грядки на ничейной полоске земли, располагавшейся между железной дорогой и частным участком. Но у нее ничего не росло, как она ни старалась.

– А ты не завидуй, – отвечала тетя Роза.

– Ох, было бы чему завидовать! Лучше б ты себе могилку вырыла да обустроила. А так придется тебя тут хоронить. Тебе где больше нравится – в свекле или щавеле лежать? – злословила тетя Венера.

– Лучше в свекле, чем как ты, рядом со свекровкой, которая тебя ненавидела, – не задерживалась с ответом тетя Роза.

Это был давний, многолетний спор. Тетя Роза не могла претендовать на местное кладбище. На местном хоронили только в семейных захоронениях или за особые заслуги и регалии, как потом, например, похоронили мою бабушку. Тетя Венера «могла выбирать», чем очень гордилась. Здесь были похоронены ее прадеды, деды и родители. Но все знали – Венера будет лежать рядом со свекровью – та так завещала. Видимо, и на том свете не хотела дать невестке спокойную жизнь.

Старые участки большие. Ложись не хочу. Хоть поперек могилы, никто слова не скажет. Новые были уже поменьше, поскромнее. На новом кладбище, за селом, можно было купить участок, но дорого. И добираться неудобно – пешком не дойдешь, а на машине застрянешь. Кладбище-то открыли, а до дороги руки не дошли. На мотоцикле по сухой дороге еще можно проехать, но не покупать же мотоцикл, чтобы ездить на кладбище! Да и жизни нет на новом кладбище, как все говорили. А как без жизни на кладбище? Считай, точно умер. На местном хорошо – женщины цветы сажают, могилы убирают, сплетничают, новости обсуждают. Дети рядом бегают, а куда их деть-то? К соседям по дороге домой всегда заглянуть можно, помянуть усопшего, детей накормить, передохнуть – никто не откажет. На новом все мертвое. Цветы искусственные, парафиновые. Могилы неухоженные. Знакомых нет – на новое кладбище из других сел тоже везли хоронить. Еще не подъехал, до могилы не дошел, а уже тяжко становится. На старое кладбище придешь, выскажешь покойным все, что на душе накопилось, радостью поделишься или горем, так потом вроде и жить хочется. На новом все радостное из тебя покойники будто вытягивают. Мысли только плохие в голове остаются. Смотришь на эти разбитые дороги, могилы, которые не землей, а глиной засыпаны, таблички колченогие, и остается одно желание – сбежать побыстрее и никогда больше сюда не возвращаться. Потом еще неделю больной ходишь. Ничего не радует. Такая тоска накатывает, что всю душу выворачивает.

На новом кладбище предлагали и семейный участок купить. Но не каждый человек решится купить семейный. Да и примета плохая – заранее себе место на кладбище выбирать, да еще и бронировать, как сказали бы сейчас. А оплата сразу же. Живите себе дальше на здоровье, но за участок сейчас. Где ж взять деньги, чтобы вперед? Вот на ремонт крыши есть, на муку и комбикорм отложены. На щебенку. На место на кладбище – никак. Похоронные откладываешь, а потом все равно рука к ним тянется – на жизнь бы хватило, а смерть, уж извини, приходи позже.

– На младенца и на покойника всегда деньги найдутся, – говорила тетя Сусанна, отправляясь на неразумные траты в виде маникюра, педикюра и укладки.

Да, она была права. На пеленки-распашонки, на гроб и помощь вдове все скидываются. Это святое.

Тетя Роза выкладывала очередную грядку в виде могилки.

– Роза, умоляю, тут дети бегают, зачем ты их пугаешь раньше времени? – причитала тетя Венера, у которой опять урожай не уродился.

– Напугаешь их, как же. Редиску всю повыдергали, – смеялась тетя Роза.

– Роза, так где лежать-то будешь? – не отставала тетя Венера.

– Я не буду лежать, я летать буду, – отвечала та.

– Как это? – не понимала тетя Венера.

– Зачем мне в гроб? Я сгореть хочу. Вот сожгут меня, а пепел пусть по этому огороду развеют, – мечтательно сказала тетя Роза.

– Совсем голова у тебя больная. Сама не понимаешь, что говоришь. Да похороним мы тебя, как положено. Или я не соседка? Или я вчера тебя только знаю? – ахала от ужаса тетя Венера.



Еще помню дядю Шамиля. Он всегда был на кого-то обижен. Неважно, на кого. Каждый день приносил дяде Шамилю новую обиду, которую тот сопровождал неизменной фразой: «Слушай, он мне на голову накакал, как птичка. Обидно, да!»

– Шамиль, дорогой, птички к деньгам на голову какают или к счастью, – убеждала мужа тетя Римма.

– Нет, он мне сильно накакал на голову. Так, чтобы я точно обиделся! – стоял на своем тот.