— Тогда, может, кока-колы? Или содовой?

– Мм… кофе, да, было бы неплохо, – ответил Оливер. – Благодарю.

— «Калуа» со льдом.

Менеджер, словно не веря, захлопала глазами.

Когда Робин отошла, Оливер повернулся к Страйку:

— «Калуа» со льдом, так «Калуа» со льдом.

– Ванесса сказала, вы готовы поделиться с ней какой-то информацией.



– Не исключено, – ответил Страйк. – Все будет зависеть от того, чем готовы поделиться с нами вы, Оливер.

Пират сел за столик возле сцены. «Вон стакан», «Больше и больше», «Роман в подворотне»,[17] но все в ускоренном темпе, все сыграны иначе — плюс песни, которых он не слышал, обычный рок-н-ролл. На электрогитаре играла женщина, она же пела — точнее, завывала; а этот паренек с акустикой играл все лучше, распалялся все сильнее. Отличная группа. Но в скором времени внимание Пирата переключилось на соседний столик, за которым сидела единственная кроме него слушательница, девчонка не старше двадцати лет. Казалась ли она ему самой красивой женщиной, какую он только видел: вживую ли, в журналах, по телевизору? Ответ утвердительный. Все в ней было прекрасно: нежная кожа, ясные зеленые глаза, блестящие волосы, тонкие черты лица, идеальные формы.

– Сначала мне нужно узнать, что конкретно у вас есть, тогда и будет разговор.

Ой. Она поймала его назойливый взгляд. Это плохо. Он отвернулся к сцене. В этот миг музыканты сбились, барабанные палочки клацнули, скрестившись, и музыка смолкла. Гитарист — как его, Джо Дон? — сказал что-то ребятам, и все рассмеялись. Сосредоточившись на непонятной шутке, Пират, несмотря на свой безупречный слух, не услышал, как со «слепой» стороны к нему подошла та девушка.

— Элвин Дюпри?

Вытащив из кармана пиджака простой конверт, Страйк поднял его перед собой:

Он вздрогнул, едва не сбросив свой бокал «Калуа» со столика.

– Номер машины и кроки.

— Да, мисс?

Она внимательно смотрела на него. Не на повязку, нет — на него самого.

Оливер явно знал цену такой информации.

— Джонни Блэнтон был моим отцом.

– Можно спросить, откуда это у вас?

Неожиданно, что и говорить, но он быстро нашелся.

— Примите мои соболезнования, — сказал Пират.

– Спросить можно, – бодро ответил Страйк, – но мы об этом не договаривались. Впрочем, Эрик Уордл подтвердит вам стопроцентную надежность моего источника.

В кафе ввалилась шумная компания рабочих.

– Наша беседа сугубо конфиденциальна, – негромко произнес Страйк. – Никто и никогда не узнает об этой встрече.

Глава 20

Оливер со вздохом склонился над своим кейсом и достал общую тетрадь.

Клэй и Нелл ехали домой от аэродрома в восточной части Бельвиля. Солнце слепило глаза. От этой невыносимой яркости у Нелл разболелась голова, чего не случалось уже много лет.

– Я переговорил с одним из сотрудников, проводивших экспертизу. – Оливер покосился на рабочих, которые громогласно трепались за соседним столиком. – А Ванесса потолковала с коллегой, который в курсе всех следственных действий. – Он повернулся к Робин. – Никто из наших не знает, что вы дружны с Ванессой. Если станет известно, как мы помогли…

Клэй встревожено глянул на нее.

— Ты в порядке?

– От нас утечки не будет, – заверила его Робин.

— Да.

Слегка нахмурившись, Оливер раскрыл тетрадь и сверился с записями, сделанными мелким, но разборчивым почерком.

Он взял ее за руку.

— Не пугай меня больше так.

– Ну, эксперты дали вполне определенное заключение. Не знаю, нужны ли вам технические подробности…

— Постараюсь.

– По минимуму, – сказал Страйк. – Давайте самое основное.

Он, кажется, готов был рассмеяться, но сдержался.

— Ты так спокойно ко всему отнеслась…

– Чизуэлл ввел в организм примерно пятьсот миллиграммов амитриптилина, смешанного с апельсиновым соком, причем натощак.

— Когда это случилось, я, прямо скажем, забеспокоилась.

– Это значительная доза? – спросил Страйк.

Мышцы в нижней части его лица напряглись.

— Я так и не понял, почему ты ныряла одна. Кирк — опытный ныряльщик.

– Она сама по себе, даже без гелия, могла оказаться смертельной, но не столь быстродействующей. А у него, ко всему прочему, было сердечное заболевание, делавшее его особенно уязвимым. Передозировка амитриптилина вызывает аритмию и остановку сердца.

— Я же говорила: он не смог погрузиться. Сам на него посмотри.

– Это распространенный способ самоубийства?

— Но он все равно должен был оставаться в воде, следить за тобой.

— Почему это?

– Да, – сказал Оливер, – но не всегда такой безболезненный, как некоторые надеются. Вскрытие показало присутствие небольшого количества амитриптилина в двенадцатиперстной кишке, но основная часть препарата все еще находилась в желудке. Вообще говоря, анализ тканей мозга и легких свидетельствует, что смерть наступила от удушения. Предположительно, амитриптилин использовали только для подстраховки.

Ответа у Клэя не нашлось, но выражение лица оставалось напряженным.

— Не надо злиться на Кирка, — сказала Нелл. — Если кто-то и просчитался, так это я.

– Пальчики на стакане и на коробке из-под сока?

Клэй покачал головой.

Оливер перевернул страницу.

— Он должен был сказать, что для него там слишком глубоко.

— А ты знаешь хоть одного мужчину, который бы это признал?

– На стакане отпечатки только Чизуэлла. Пустую коробку извлекли из мусорного ведра. На ней тоже отпечатки Чизуэлла, наряду с посторонними. Ничего подозрительного. Это же покупной товар. В остатках сока лекарственных средств не обнаружено. Препарат добавили непосредственно в стакан.

— Почему ты его защищаешь? — Клэй отпустил ее ладонь.

– А баллон с гелием?

— Я не… — Нелл не договорила. Они что, опять затевают ссору? До чего же легко им теперь ссориться, как будто раздор стал их естественным состоянием. — Давай не будем спорить, — сказала она, в последний момент отбросив жалкий аргумент — свою головную боль.

– Отпечатки Чизуэлла, наряду с посторонними. Ничего подозрительного. Так же, как и на коробке.

— Я и не спорю, — сказал он. — Просто…

Клэй повернул у Нижнего города. Окна были закрыты, работал кондиционер, но Нелл все равно сразу же учуяла вонь Бернардина. Вонь была по-прежнему сильной.

– У амитриптилина есть вкус? – спросила Робин.

— Когда же он исчезнет?! — воскликнула она, не надеясь на ответ.

– Да, горьковатый, – ответил Оливер.

— Ты о чем?

— О запахе. После наводнения.

– Ольфакторная дисфункция, – напомнил Страйк. – После травмы головы. Он мог не почувствовать вкуса.

Клэй принюхался.

– А человека не клонит в сон от этого антидепрессанта? – обратилась Робин к Оливеру.

— Я ничего не чувствую. — Он снова посмотрел на нее с тревогой. — Ты точно в порядке?

«Хватит спрашивать!»

– Случается, особенно у тех, кто не принимает его регулярно, но индивидуальная реакция непредсказуема. Например, может наступить сильное возбуждение.

— Да, в полном.

Страйк задал очередной вопрос:

Мимо проносились многочисленные бары Ридо-стрит: «Бум-бум», «Лот 49», «Крики Мими», «Красный петух». Тягач из автомастерской Йеллера стоял на улице. Клэй не отвлекался от дороги, смотрел только вперед.

— Вы с Кирком говорили в лодке о чем-то необычном? — спросил он вдруг.

– Где и как измельчались таблетки – есть следы?

— Он упомянул об этом расширении или как там его… О том, что у них для тебя есть одна управленческая должность.

– На кухне. Следы порошка обнаружены на ступке и пестике.

— Да, Дюк рассказывал.

— И?

– А отпечатки?

— Я подумаю.

– Только покойного.

— Правда?

— Ты удивлена?

– А не знаете, гомеопатические таблетки они проверяли? – поинтересовалась Робин.

— Кирк сказал, что тебе придется уйти со службы.

– Какие?..

— Верно.

– Там на полу лежала упаковка гомеопатических таблеток. Я на них наступила, – объяснила она. – «Лахезис».

— Ты так спокойно об этом говоришь!

Клэй пожал плечами.

– Ну, о них я ничего не знаю, – отозвался Оливер, и Робин подумала, что не нужно было об этом заикаться.

Они проехали Канал-стрит. Тяжелая техника от «ДК Индастриз» работала в конце улицы, где вода прорвала первую плотину. Вокруг по-прежнему валялось множество мусора, но землю уже выровняли, за исключением отдельных холмиков; все постройки превратились в груды обломков.

– На тыльной стороне левой ладони была царапина.

— Я думала, тебя это еще интересует.

— Что?

– Да. Ссадины на лице и небольшая царапина на руке.

— Работа в полиции.

Робин замерла с булочкой в руке:

Клэй не отрывал глаз от дороги.

— Я ошибалась?

– Еще и на лице?

— Все меняется.

– Да.

— Даже важность твоей работы? Вспомни, сколько ты сделал для города.

Пальцы Клэя еще сильнее впились в руль. Обычно такие красивые, эти пальцы на мгновение показались ей грубыми, красными, почти неузнаваемыми.

– Откуда? – спросил Страйк.

— Там мне бы платили двести штук в год, — сказал он. — На начальном этапе. Это ты учла?

– Вы хотите знать, не надел ли пакет ему на голову кто-то еще, силой. – Это прозвучало даже не вопросом, а констатацией. – Тем же поинтересовались и в МИ-пять. Им известно, что он не сам нанес себе царапины. Под ногтями у него чисто. Но никаких синяков или других следов борьбы на теле не было, равно как и беспорядка в комнате…

Сейчас Клэй зарабатывал семьдесят семь с половиной тысяч, Нелл — почти сорок, хотя начисление приостановили до открытия музея.

– Кроме погнутого клинка, – уточнил Страйк.

— Но ведь не в этом дело, правда?

– Да-да… Постоянно забываю, что вы там были и все видели.

— Конечно нет. Мы же лучше всех.

— Ты же знаешь, что я не это имела в виду.

— Тогда и не говори.

Нижний город остался позади. Несколько человек проводили их типичными «послебернардиновскими» взглядами, полными укоризны. Нелл вдруг поймала себя на нелепой ненависти к тому, что ненавидеть в принципе нельзя: к стихийному бедствию, к буре, принесшей столько несчастья. Но ненавидела она не только природу, а еще и этот глупейший разговор. Нелл уже готова была обо всем забыть, «вычеркнуть слова из протокола», когда Клэй заговорил вновь:

— А о чем еще вы беседовали?

— Кто «мы»?

— Вы с Кирком. В лодке.

— Ни о чем. — Ей тут же стало стыдно за то, с какой поразительной легкостью она солгала. Солгала так быстро, что не успела осознать, какую именно тему она утаила: гипноз. Гипноз как способ вспомнить лицо на пирсе Пэриш-стрит.

— Ни о чем?

— Ни о чем таком. Просто болтали. — Теперь, когда она дополнила большую ложь мелкой, у нее на душе стало еще гаже.

Клэй свернул на Блу Херэн-роуд. В нескольких кварталах начиналась привычная, не изувеченная Бернардином жизнь. Чем дальше на север, тем меньше людей, тем веселее у них лица, тем меньше враждебности у них во взглядах (под конец взгляды можно было назвать безучастными). Теннисные корты были сейчас занавешены, и игроков не было видно, но тут в воздух взлетел мяч и, зависнув на фоне неба, стремительно упал.

— И что ты о нем думаешь? — спросил Клэй.

— О ком?

— О Кирке, о ком же еще.

— Я его почти не знаю. А почему ты спросил?

— Ты знакома с ним уже сколько… восемнадцать лет?

— Мы никогда не были близки. Мне всегда больше нравился Дюк.

— Почему?

— Возможно, потому что он твой друг. Между вами существует такая… особенная близость.

— Да?

— Ты же сам знаешь, Клэй.

Он кивнул.

— А почему ты спросил меня, что я думаю о Кирке? У тебя были веские причины?

— Нет.

— Это из-за той должности?

— Да. Из-за должности.

— Но ты бы все равно не работал на Кирка — по крайней мере пока он остается мэром. А если он станет губернатором?

— С чего это ты взяла?

— Вики сказала.

— О Господи.

— Мне Вики нравится.

— Она надолго не задержится.

— В смысле?

Клэй свернул на их улицу, поехал в гору.

— Дюк встретил новую девушку.

— Так они расстанутся?

— Очевидно.

Он припарковался на подъездной дорожке, между машиной Нелл и дочкиной «миатой». На крыше сидела белая чайка. Крылья ее были расправлены, как будто она пыталась обрести равновесие после полета или, наоборот, собиралась взлететь.

— То есть Вики еще не знает об этом?

— Ага.

— Но он все равно повез ее на Отмель Попугайчиков?

Клэй не ответил. В этом сжатом рассказе о прощальном подарке для бедняги Вики чувствовалась жестокость. Не та жестокость, с которой Бернардин разрушил их город, и не та, с которой убили Джонни, но все-таки жестокость. Впервые в жизни Нелл поняла женщин, которые ненавидят мужчин как таковых.



— Нора? — окликнула она, едва войдя в дом.

Ответа не последовало. Нелл поднялась наверх. В комнате дочери царил идеальный порядок: плюшевые звери рассажены по местам, мартышки, как всегда, свисают с потолка, чуть покачиваясь в потоках воздуха.

Выйдя из спальни, Нелл растерянно уставилась на лестничный пролет. Вдруг она услышала легкий стук в своем кабинете, как будто там что-то упало. Она пошла на звук. Дверь оказалась закрыта. Нелл открыла ее и обнаружила внутри Нору — та стояла на коленях перед шкафом, из которого на пол вывалились коробки и разрозненные бумаги. Заслышав ее, Нора обернулась, но безо всякой спешки или паники в движениях.

— Что ты делаешь?

— Ищу.

— Что ищешь?! Нельзя же просто так рыться в моих вещах.

– Какие-то отметины на этой шпаге?

– Ее недавно чистили, но на рукояти были отпечатки Чизуэлла.

– Так, а время смерти?

– Между шестью и семью утра.

– Но он был полностью одет, – задумалась Робин.

– Ну, если верить тому, что я о нем слышал, он в буквальном смысле был из тех, кто скорее умрет, чем будет расхаживать в пижаме.

– Значит, Центральное управление склоняется к версии самоубийства? – уточнил Страйк.

– Если честно и строго между нами, причина смерти установлена лишь предположительно. Есть пара нестыковок, которым еще не нашли объяснения. Вы помните, что входная дверь была открыта. Так вот, в ней неисправен замок. Чтобы он защелкнулся, дверь нужно с силой захлопнуть, но, если приложить чрезмерное усилие, она отскакивает обратно. Так что дверь могла остаться незапертой и случайно. Либо Чизуэлл не заметил, что перестарался, либо убийца не знал, как именно захлопывается дверь.

– А вы не знаете, сколько всего было ключей от этой двери? – поинтересовался Страйк.

– Не знаю. – Оливер помотал головой. – Вы же понимаете – и, я уверен, цените, – что мы с Ванессой, наводя справки, не проявляли глубокой профессиональной заинтересованности.

– Вы наводили справки о причинах смерти министра, члена правительства, – заметил Страйк. – Наверное, было бы вполне естественно проявить и более глубокий интерес.

– Я знаю одно, – вздохнул Оливер. – У него была масса причин самому свести счеты с жизнью.

– Например? – Страйк занес ручку над блокнотом.

– От него собиралась уйти жена…

– Предположительно, – вставил Страйк, записывая.

– Он потерял дочь; старший сын погиб в Ираке; родственники говорят, что в последнее время министр вел себя странно, много пил и так далее, а кроме того, столкнулся с весьма серьезными финансовыми проблемами.

– Вот как? – хмыкнул Страйк. – Что за проблемы?

– Он потерял почти все сбережения в кризис две тысячи восьмого, – сказал Оливер. – И плюс… ну, та проблема, разобраться с которой вам и поручили.

– А вам известно, где находились шантажисты, когда…

Оливер нервно дернул рукой, едва не опрокинув свой кофе. Нагнувшись к Страйку, он прошептал:

– К вашему сведению: на эту информацию наложен официальный запрет!

– Что-то я такое слышал, да, – кивнул Страйк.

– Ну, знаете, мне моя работа еще не надоела!

– Хорошо, – невозмутимо отозвался Страйк и продолжил, понизив голос: – Перефразируем. Известно ли что-нибудь о том, где находились Герайнт Уинн и Джимми?..

– Да. У обоих алиби, – отрезал Оливер.

– А точнее?

– Первый был в Бермондси с…

– С Делией? – выпалила Робин, прежде чем смогла остановиться.

Почему-то ее поразило, что Герайнту обеспечивает алиби его незрячая жена. Ей казалось, Делия, осознанно или нет, стоит в стороне от преступной деятельности мужа.

– Нет, – отрубил Оливер. – Нельзя ли обойтись без имен?

– Тогда с кем? – продолжил Страйк.

– С кем-то из сотрудников. Он утверждал, что был там с одним сотрудником, и тот это подтвердил.

– Еще свидетели были?

– Не знаю, – процедил Оливер с плохо скрываемым недовольством. – Наверное. Его алиби никто не оспаривал.

– А как насчет Джи… второго?

– Он был в Ист-Хэме со своей девушкой.

– Неужели? – Страйк сделал пометку в блокноте. – А я сам видел, как в ночь перед смертью Чизуэлла его упаковали полицейские.

– Его отпустили с предупреждением. Но, – Оливер понизил голос, – шантажисты ведь обычно не идут на убийство?

– Обычно нет, если получают требуемое. Но Найт не сумел погреть руки.

Оливер посмотрел на часы.

– Еще пара вопросов, – ровным тоном произнес Страйк, придерживая локтем конверт со сведениями об Иэне Нэше. – Ванессе известно, что в то утро Чизуэлл звонил сыну?

– Да-да, она упоминала… – Оливер полистал тетрадь, отыскивая соответствующие записи. – Так, в начале седьмого утра он сделал два звонка: жене и сыну.

Робин и Страйк переглянулись.

– О звонке Рафаэлю мы знали. Значит, он позвонил еще и жене?

– Да, причем ей – первой. – Очевидно, прочтя их мысли, Оливер добавил: – Она вне подозрений. Ее проверили сразу же, как только стало более или менее понятно, что это не политическое убийство… Соседка видела, как жена министра вошла в дом на Эбери-стрит накануне вечером и вскоре вышла с двумя сумками, незадолго до возвращения мужа. Пройдя немного дальше по улице, села в такси и уехала на Паддингтон. Она попала на камеру в поезде по пути в… где она там живет, в Оксфордшире?.. Судя по всему, в момент ее приезда дома кто-то был: этот человек и подтвердил, что она приехала до полуночи и больше никуда не выходила, пока не прибыла полиция с известием о смерти Чизуэлла. Свидетелей ее поездки – множество.

– Кто же был с ней в доме?

– Этого я не знаю. – Оливер покосился на конверт, все еще прижатый локтем Страйка. – И больше мне неизвестно ничего, правда.

Страйк рассудил, что получил все запланированные ответы, и даже более того: узнал о царапинах на лице, о финансовых проблемах, об утреннем звонке Кинваре.

– Вы нам очень помогли, – сказал он Оливеру, подвинув к нему конверт. – Большое спасибо.

Оливер с явным облегчением поднялся из-за стола, быстро пожал руку Страйку, кивнул Робин и поспешил к выходу. Дождавшись, чтобы он скрылся из виду, Робин со вздохом откинулась на спинку стула.

– Из-за чего такая мрачность? – поинтересовался Страйк, допивая чай.

– Это будет кратчайшее в истории расследование. Иззи хочет, чтобы мы доказали виновность Кинвары.

– Она хочет узнать правду о смерти отца, – ответил Страйк и ухмыльнулся от скептической гримасы Робин. – Допустим, ей втемяшилось, что виновна Кинвара. Ну что, проверим надежность алиби? В субботу я собираюсь в Вулстон. Иззи пригласила меня в дом Чизуэллов, так что я смогу познакомиться с ее сестрой. Может, присоединишься? Пока не зажила травма, не хотелось бы садиться за руль.

– Конечно, – без колебаний ответила Робин.

Идея выбраться из Лондона в компании Страйка, хотя бы на день, была настолько привлекательна, что Робин даже не задумалась о возможных планах Мэтью, хотя он, в свете их неожиданного примирения, вряд ли стал бы возражать.

– Можем поехать на «лендровере». По грунтовым дорогам на нем удобнее, чем на твоем «БМВ».

– Что будешь делать, если тот журналюга не оставит тебя в покое?

– Думаю, на машине от него проще оторваться, чем пешком.

– Вполне возможно.

Когда-то Робин прошла специализированные водительские курсы и сдала экзамен. Страйк никогда не заговаривал об этом вслух, но она была единственным водителем, которому он полностью доверял в поездках.

– В котором часу мы должны быть в Чизуэлл-Хаусе?

– К одиннадцати, – ответил Страйк, – но рассчитывай на весь день. Хочу заодно взглянуть на лачугу Найтов. – Он поколебался. – Не помню, рассказывал тебе или нет… Я оставил Барклая работать по Джимми и Флик.

Страйк приготовился, что сейчас последуют упреки в скрытности и обиды по поводу того, что для Барклая находится работа, а для нее – нет, вернее, расспросы о тех играх, которые вел Барклай (и об их влиянии на весьма шаткое финансовое положение агентства), но Робин сказала скорее удивленно, нежели мстительно:

– Ты же сам знаешь, что не рассказывал. Ну и зачем тебе это понадобилось?

– Понимаешь, я нутром чую, что мы многого не знаем о братьях Найт – за ними стоит последить.

– А меня ты почему-то убеждаешь не полагаться на интуицию.

– Ну, я же известный лицемер. И соберись, – добавил Страйк, поднимаясь из-за стола. – Ты огорчила Рафаэля.

– Чем же, интересно?

– Иззи сказала, что он на тебя запал. А ты возьми да и окажись ищейкой.

– О-о… – протянула Робин и слегка разрумянилась. – Ну, надеюсь, Рафаэль быстро оправится. Он такой.

41

Но то, что с самого начала сблизило нас с тобой… что так тесно связывает нас… Генрик Ибсен. Росмерсхольм
На протяжении многих лет Страйк подолгу размышлял, чем вызывает мрачное молчание у своих подруг. Но в случае с Лорелеей, которая в пятницу весь вечер обиженно молчала, утешало одно: Страйк точно знал, почему она дуется, и, более того, даже готов был в некоторой степени признать ее правоту.

Через пять минут после приезда Страйка в Кэмден ему позвонила Иззи – сообщить о письме от Герайнта Уинна, но еще – он точно знал, – чтобы просто пообщаться. И она была не первой, кто рассчитывал, заключив договор с детективом, приобрести вдобавок нечто вроде отца-исповедника и психотерапевта в одном лице.

Одинокие беззащитные женщины, пользующиеся услугами Страйка, были склонны преувеличивать чувственную составляющую расследования. Конечно, время от времени соблазны случались, но Страйк никогда не спал со своими клиентками. Слишком много значило для него агентство; даже окажись Иззи привлекательной девушкой, он и тогда тщательно следил бы за стерильным профессионализмом их взаимодействия, но ее образ был навсегда отравлен ассоциациями с Шарлоттой.

Страйку и самому не терпелось поскорее свернуть разговор: Лорелея в сапфировом шелковом платье, навевающем мысли о ночной сорочке, выглядела просто забойно, да и тарелки уже ждали, но Иззи впилась в него как клещ. После обсуждения всех вопросов Страйк еще пятнадцать минут тщетно пытался отделаться от клиентки, которая громко и со вкусом хохотала над каждой его фразой, в которой ей чудился хотя бы намек на юмор, так что Лорелея вряд ли осталась в неведении относительно половой принадлежности смешливого абонента на другом конце. Но стоило только Страйку разорвать соединение и начать объяснять Лорелее, что его задержала убитая горем клиентка, как с новостями о Джимми Найте позвонил Барклай. И уже сам по себе факт второго телефонного разговора, пусть и более краткого, серьезно усугубил в глазах Лорелеи первую провинность Страйка.

Это был их первый вечер после того, как Лорелея взяла обратно свое любовное признание. И ее манеры обиженного подранка доказывали неприятное предположение: не имеющая искреннего желания продолжать эти неопределенные отношения, Лорелея, будто бы ослабив хватку и отдалившись, надеялась подвести его к мысли о сильной влюбленности. Потратив на телефонные разговоры более тридцати минут, в течение которых ужин медленно скукоживался в духовке, Страйк уже не надеялся на безмятежный вечер и возобновление романа.

— На твои вещи мне плевать. Я ищу папины. Где они?

Прими Лорелея его искренние извинения, этот вечер мог бы завершиться в постели. Но в половине второго ночи она в конце концов разрыдалась от смеси самобичевания и самооправдания, а Страйк слишком устал и потерял настрой продолжать, отчего, как он опасался, Лорелея утвердилась во мнении, что настрой уже не вернуть никогда.

— Я же говорила тебе: электричество отключалось. Все фотографии испорчены.

Пора завязывать, думал Страйк, невыспавшийся и опустошенный, вставая в шесть утра и стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Лорелею. Решив не завтракать, поскольку дверь на кухню теперь заменяли бряцающие подвески в стиле ретро, Страйк прокрался вверх по лестнице к выходу – и тут показалась Лорелея, заспанная, растрепанная, грустная и весьма соблазнительная в коротком кимоно.

— А все остальное?

– Даже не попрощаешься?

— Остальное?

«Только не реви. Прошу, не реви».

— Его исследования, его документы. Его одежда, наконец!

– Ты так мирно спала. Я должен идти, Робин подхватит меня возле…

Нелл много лет не вспоминала о вещах Джонни. Помнила только, как когда-то его мать пришла и сложила все в ящик.

– А, – отозвалась Лорелея. – Конечно, разве можно заставлять Робин ждать?

— Все забрали его родители.

– Я позвоню.

Глаза Норы забегали, как будто ей не давала покоя какая-то догадка.

На пороге до Страйка донеслось нечто вроде всхлипа, но его заглушили шорохи открываемой двери и щелчок замка.

— Должно же быть что-то еще.



— Я не понимаю, что ты надумала.

В запасе оставалась еще уйма времени, так что Страйк заглянул в «Макдональдс», взял яичный «макмаффин» с большим кофе и позавтракал за грязным столом, в компании других жаворонков, залетевших сюда субботним утром. Сидевший к нему спиной парень с гнойником на шее читал «Индепендент», и на первой полосе Страйк успел выхватить глазом заголовок: «Министр спорта разводится». Вытащив телефон, он загуглил: «Уинн муж». На дисплее немедленно запестрели сходные заголовки: «Министр спорта расстается с мужем „по обоюдному согласию“», «Делия Уинн берет паузу в связи с кризисом брака», «Незрячая госпожа министр, куратор Паралимпийских игр, на грани развода».

Нора поднялась с пола.

— Его убили. Почему ты не хочешь выяснить, кто это сделал?

Крупные издания сообщали эту весть кратко, по-деловому, изредка добавляя пару деталей об успехах Делии в политике и прочих сферах. Газетчики, должно быть, с особой тщательностью обходили молчанием все, что подпадало под судебное предписание. В два укуса Страйк разделался с «макмаффином», закинул в зубы сигарету и похромал на улицу. Там он закурил и решил проверить сайт одного скандально известного блогера.

Нелл не стала отвечать. Ее дочь сказала правду: она действительно не хотела выяснять.