– Хайрад, разве ты сам не говорил, что у тебя было видение, перед тем как ты меня спас?

Грейс положила капусту в пароварку и начала растапливать масло для соуса. Она приучила Генри есть цветную капусту, приправляя ее сырным соусом, рецептом которого с ней когда-то поделилась ее давняя подруга Вита. К сожалению, сырный соус теперь представлял собой то немногое, что осталось от Виты в ее жизни.

– Кто вам об этом сказал?

– Это дело рук ее мужа? – спросила Ева, как будто Грейс могла что-то знать. – Обычно так и бывает.

– Сади. Она говорила, что именно из-за этого видения ты атаковал флот Иосиаса.

– Понятия не имею, – ответила Грейс. – Уверена, что полиция вплотную этим занимается.

Он кивнул.

«На самом деле, – мрачно подумала она, – я точно знаю, что полиция этим занимается вплотную».

– Что же это за мужчина, если он убивает мать своего ребенка? – вопрошала мачеха, и Грейс, натиравшая на терке сыр чеддер, поморщилась. «Не знаю, – подумала она. – Негодяй?»

– Я увидел золотой корабль с пурпурными парусами. Он вез гору сокровищ, подобных которым я не встречал ни в одном путешествии, и золотого павлина с рубиновыми глазами, украшавшего ваш тронный зал. – Глаза Хайрада затуманились образами видения. Он встрепенулся. – Но я атаковал не из-за видения, а по очевидным причинам. Иосиас, глупец, высадился на сушу; и часть его кораблей была на берегу, а на оставшейся части было слишком мало людей. Многие эджазские моряки перешли на нашу сторону, так что флагман оказалось легко захватить. Узнав о его предательстве, я должен был покарать крестеского ублюдка.

– Просто ужас какой-то, – сказала она вслух. – Как папино бедро? По-прежнему его беспокоит?

– Может быть, к полудню река успокоится. Разве нам не стоит надеяться, что Лат к чему-то нас направляет?

Хайрад захохотал.

Грейс знала, что даже это представляло собой вторжение в личные владения Евы, и бедра ее мужа восьмидесяти одного года отроду являлись чересчур интимной темой для обсуждения с его единственной дочерью. Более обсуждаемым этот вопрос не делал даже факт, что отцу рано или поздно потребуется артропластика тазобедренного сустава, если не обоих, и скорее рано, нежели поздно.

– История знает много людей, которые на это надеялись. Они все похоронены где-то в канавах.

– С ним все хорошо. Он не жалуется.

– Странно видеть такое маловерие у того, кто командует ордой воинов-дервишей.

Чувствуя, что разговор заходит в тупик, Грейс повесила трубку, пообещав подтвердить присутствие Джонатана, как только он позвонит. Затем положила отбивные на рашпер и начала взбивать муку с растопленным маслом.

Как Хайраду удавалось улыбаться в таких обстоятельствах, мне никогда не понять. Мне была отвратительна эта ухмылка. Все его зубы были из золота разных оттенков.

После ужина, когда Генри вернулся к себе в комнату, чтобы репетировать, Грейс закончила убирать со стола, отправилась в свою комнату и достала из кожаной сумки ноутбук. Их спальня по обоюдному соглашению всегда являлась свободной от высоких технологий зоной за исключением проигрывателя компакт-дисков рядом с кроватью Джонатана. Он хранил сотни своих дисков в кожаных кофрах на полочках прикроватного шкафа. Диски были педантично разложены по жанрам, а затем по исполнителям в алфавитном порядке.

– Легенда тверда, как железо… – Он склонил голову и указал на себя. – Но человек – как вода.

В отличие от большинства людей, заявлявших, что им нравится «всякая музыка», но слушавших только рок, джаз или блюз, музыкальные вкусы Джонатана отличались таким поразительным разнообразием, что он мог принести домой коллекцию диджериду австралийских аборигенов, камерную музыку эпохи барокко и новейший альбом Элисон Краусс. Грейс не была противницей технического прогресса. Для своей жизни, жизни мужа (исключая профессиональную область) и жизни сына ей хватало айфона, и книгу она написала на ноутбуке, но ей не нравились водопады информации, по крайней мере не дома. В большом мире это было неизбежно, продукты и идеи постоянно лезли ей в глаза и уши, что бы она ни смотрела или ни слушала, и даже ее любимое Национальное общественное радио не избежало всеобщей участи, постоянно выдавая информацию от корпоративных спонсоров. Она могла не разделять восхищения мужа по поводу диджериду («диджери-дую», как однажды назвал эту музыку согласный с ней Генри), но эта музыка хотя бы не пыталась продать ей ничего, кроме себя самой.

Я покачал головой, снова вспомнив, почему терпеть не мог этого пирата.

– Существует тысяча и один способ сказать об этом. Ты выбрал самый нелепый.

И все же их спальня со стенами болотно-зеленого цвета, красными вуалевыми шторами и широкой кроватью, на которой в свое время спали ее родители (матрас там, разумеется, новый!), являлась уголком для других видов общения. Она любила здесь просыпаться, особенно когда день еще не занялся, когда царила тьма, от прикосновения изгиба худого плеча мужа. Она любила просыпаться ночью, когда Джонатан возвращался домой, переходить от сна к теплу его тела со странной и податливой неуверенностью, спит она или проснулась, заниматься любовью в переходном состоянии, в полусне, возбуждаемая желанием и зрелым уединением на супружеском ложе. Когда Генри был совсем маленьким, он спал между ними. Сначала потому, что она клала его туда, очень и очень аккуратно, чтобы, обуреваемая материнскими страхами, всегда знать, что он переживет ночь, а потом потому, что он сам туда заползал. Однако Джонатан вскоре настоял, чтобы Генри переместился в свою спальню по соседству, которую она когда-то украсила нейтральными обоями с луной и звездами, впоследствии закрашенными. Примерно в то же время она решилась изменить обстановку в их спальне. Кроме кровати, которую она всегда любила, и туалетного столика, который ей не очень нравился, но остался, потому что хранил воспоминания о матери, все из эпохи ее родителей подверглось изменениям: от износившегося паркета (во всяком случае, чистого благодаря бежевым коврам, с которыми она выросла) до бледно-зеленоватых стен. Когда нанятая Грейс оформительница пришла в ужас от ткани, которую она подобрала для штор, Грейс уволила ее и наняла швею без вкусовых предпочтений. Джонатан, со своей стороны, заявил, что ему все равно, лишь бы ей нравилось.

Он разразился смехом. И я тоже рассмеялся. Возможно, в последний раз.

И ей нравилось. Она была очень счастлива здесь, в этой комнате, в своей жизни. Счастлива настолько, чтобы поучать людей, как сделать их жизнь счастливой. Она никогда не была самой богатой или самой красивой. И самой удачливой тоже не была. Она до сих пор иногда думала – нечасто, поскольку даже спустя столько лет ее одолевала глубокая печаль, – о детях, зачинаемых, чтобы стать ее, но отчего-то так и не родившихся.

Солнце выглянуло из-за горизонта, и небо озарилось лучами. Император будет здесь совсем скоро. Его конные разведчики уже наблюдали за нами с холма.

Она до сих пор иногда тянулась к телефону, чтобы позвонить Вите, и отдергивала руку, а затем чувствовала некое странное, но по-прежнему болезненное отторжение, поскольку так и не поняла, почему прекратилась их дружба. Она все еще скучала по матери. Но почти все время ей не верилось, что она действительно живет этой жизнью с талантливым и заботливым мужем, на которого она продолжала смотреть с мыслью «Я его заполучу», словно этого уже не случилось, с красивым и умным сыном в этой квартире, где она одновременно была дочерью, женой и матерью. Жесткая правда состояла в том, что ей очень повезло, а Малаге Альвес, теперь вернувшейся к Грейс – на ее родительской кровати, в ее супружеской спальне, с ее сыном, спокойно делавшим уроки у себя в комнате, – ровно наоборот, не повезло совсем.

Это просто безумие. Все это. Я могу принимать решения на основе предзнаменований, но нельзя подвергать опасности семью уже после того, как я выторговал снисхождение.

В ту минуту, когда предстояло принять решение, ко мне подошла Хумайра. Она была измучена тем, через что нам пришлось пройти, но ее красота все еще пробуждала во мне трепет. Эту дочь пастуха я любил сильнее, чем сестру султана Абистры, на которой женился. Глядя на нее, я видел ту же пылкую девушку, которую знал почти тридцать лет назад.

Она открыла ноутбук и начала искать то, что все, похоже, уже знали. Как и следовало ожидать, на веб-сайте «Таймс» не было ничего об убийстве женщины, сын которой посещал престижную частную школу на Манхэттене, однако «Пост» и «Ньюс» поместили небольшие сообщения, настолько похожие по изложению, что их, наверное, писал один и тот же автор. По версии «Пост»:

Барабанил дождь, и мы беседовали в моей юрте. Я рассказал ей про свой сон. Я искал ее мудрости, как когда-то, прежде чем наши сердца ожесточились друг против друга.

Расположенная в Верхнем Ист-Сайде Академия Рирден…


– Я должен отдать приказ – либо сдаться, либо сражаться, – сказал я. – Жизнь твоей дочери…

«Вот так!» – подумала Грейс.

Я задохнулся от этих слов. Не мог даже решиться закончить мысль.

…потрясена гибелью матери четвероклассника. Согласно данным полиции, десятилетний Мигель Альвес вернулся домой и обнаружил Малагу Альвес, 35 лет, мертвой в их забрызганной кровью квартире.


Хумайра улыбнулась мне, как в дни нашей страсти. То время давно миновало, но его аромат был словно из вчерашнего дня.

– Ты рассказывал мне историю о твоем отце в Растергане, – сказала она. – Как он отказался сдаваться, хотя у них не было еды и его войско было в три раза меньше.

«Забрызганной кровью?» – подумала Грейс. Вот поэтому-то она никогда ничего не читала, кроме «Таймс».

– В Растергане была стена, за которой мы могли укрыться.

– Твой брат Селим тоже был там, не так ли?

Девочка-младенец, тоже находившаяся в квартире, не пострадала. Полиция не может разыскать мужа Альвес, Гильермо Альвеса, 42 лет, уроженца Колумбии. Альвес владеет фирмой «Амстердам принтинг» по адресу 110 Бродвей, одним из старейших и наиболее успешных предприятий по оказанию полиграфических услуг в деловой части города. Академия Рирден является одной из престижных городских школ с подготовкой к поступлению в колледж, обычно отправляющая своих выпускников в университеты Лиги плюща, а также в Стэнфордский и Массачусетский технологический университеты. Плата за обучение в Академии Рирден предположительно составляет от 30 до 48 тысяч долларов в год в зависимости от класса. В настоящее время в Рирдене обучаются дети медиамагната Джонаса Маршалла Спенсера и основателя хеджевого фонда «Эгис» Натана Фридберга.


Я кивнул.

– Тогда позволь мне спросить, – продолжала Хумайра, – как ты думаешь, а твой отец готов был умереть? Готов был пожертвовать тобой и Селимом?

Обладающих информацией по этому или любому другому расследуемому делу просят позвонить в департамент криминальной хроники по телефону 1-888-692-72-33.

– Зная моего отца – разумеется. Но я не такой. Я стал шахом лишь потому, что не хотел умирать, не хотел, чтобы гибли мои дети, чтобы умерла ты. Селук Рассветный смотрит вниз и плачет над тем, что я сделал с одним из его царств.

В первый раз за долгие годы Хумайра не отстранилась, когда я коснулся ее щеки. Хотя по печали в ее взгляде я видел, что она не простила меня. Любовники могут ранить друг друга сильнее врагов.

Вот и все, что они написали, подумала Грейс. Немного, чтобы от чего-то оттолкнуться. И уж, конечно, недостаточно, чтобы начать скандал. И все же она достаточно долго читает журнал «Нью-Йоркер», чтобы знать, что по крайней мере они вряд ли просто так оставят историю об убийстве родительницы школьника из Рирдена, особенно произошедшую в «забрызганной кровью» квартире. Даже если окажется – а, по правде сказать, окажется почти наверняка, – что уроженец Колумбии Гильермо Альвес, так удобно пропавший муж, убил свою жену по классическим, проверенным временем мотивам (ревность, наркомания, финансовые трудности, измена), трудно будет удержаться от бульварной детективной шумихи в антураже манхэттенской элиты.

– Селук не плачет. – Хумайра взяла мою руку и прижала к своей щеке. – Если мы будем жить в страхе смерти, мы никогда не перестанем бояться.

– Но я не могу так поступить. Ираклиус позволяет вам с Сади уйти. Я не могу давать ему повод убить вас.

Больше особо ничего не было, просто бессмысленные выкрики на сайте «Городское дитя» («Кто-то что-то знает о маме из Рирдена, которую убили?»). Поиск в «Гугле» по запросу «Малага Альвес» дал обнадеживающе скудные результаты: Малага явно была человеком, как выразилась бы публицист Дж. Колтон, «с пренебрежительно малым онлайн-присутствием». (Грейс сама обладала подобным «пренебрежительно малым онлайн-присутствием» до того, как Дж. Колтон виртуально с ней поработала. Теперь у Грейс был веб-сайт, чистый аккаунт в Твиттере и страничка в Фейсбуке, которые, к счастью, администрировала какая – то молодая женщина в Северной Каролине, нанятая издательством.) Пролистывая страницы с результатами поиска и видя, как запрос «Малага + Альвес» быстро распадается на составляющие (Малага Испания, Малага Родригес, Челеста Альвес, агентство Малага/Хосе Альвес виллы без питания), Грейс с удивлением почувствовала, что и вправду далека от найденного в поиске и попавших туда людей. Она не знала никаких Малагу Родригес или Челесту Альвес. Она никогда не была в Малаге в Испании, а если бы и отправилась туда, то не стала бы арендовать виллу без питания.

Ее янтарные глаза потеплели, утешая меня, как вишневый шербет в жаркий день.

Разумеется, к данному моменту муж исчез раз и навсегда. Наверное, он в Колумбии, оставив своих детей, будто принц, каковым он, очевидно, и являлся. Даже если полицейские его и разыщут, то назад не вернут, а если и вернут, то на это уйдут годы. Не будет ничего, хотя бы отдаленно напоминающего справедливость, и трудно даже себе представить, что станет с детьми. С малышкой, возможно, все и обойдется, если ее удочерят или возьмут в порядочную приемную семью, но вот сын, Мигель, никогда не оправится от увиденного и от того, что с ним сделали. Он потерян – однозначно и необратимо потерян. Чтобы это понять, не надо быть психоаналитиком. Для этого даже необязательно быть матерью.

– Когда-то у меня была твоя любовь, но не твое имя. И все же я считаю, что бежать невозможно. Я с радостью обменяла бы свободу на смерть. Пусть лучше моя могила и могила нашей дочери будут на поле битвы, чем в какой-то дальней стране, где ты и это царство станут тусклыми воспоминаниями.

И, глядя в непреклонные глаза моей возлюбленной, я решил нашу судьбу.

С этими мыслями она немного смягчилась по отношению к полицейским детективам. Как же, наверное, горько осознавать, что наиболее вероятный убийца уже вне их досягаемости и, скорее всего, им не попадется, а все, что им остается, – это кружить вокруг останков загубленной жизни Малаги, бессмысленно прочесывая периферию. Воды много, а попить нечего! Размышляя подобным образом, Грейс хотела, чтобы у нее оказалось хоть что-то, чем она смогла бы им помочь. Но нечем.



Я приказал армии окопаться на берегу реки. Яростный дождь превратился в морось. Нам предстояло продержаться несколько часов, и, без сомнения, если помощь Лат не придет, на этом поле боя появятся наши могилы.

Однако больше всего ей хотелось, чтобы рядом был Джонатан, столь знакомый со всеми нюансами смерти, знавший, что ей сказать, сумевший бы погасить необъяснимое, свербящее чувство вины, которое не отпускало ее с момента разговора с Сильвией. (Но почему? Ей что, надо было влезть в чужую жизнь и спросить: «Твой муж, случайно, не из тех, кто может тебя убить? А если так, тебе нужна моя помощь, чтобы уйти от него?») Ей захотелось, чтобы Джонатан уже прочел сообщения. Или просто позвонил. Или, может, не выключал телефон, когда уезжал на подобные сборища. Какой смысл в таком количестве каналов связи, если ни по одному не можешь достучаться до человека?

Стрелки-растерганцы прошли по лагерю и заняли позиции впереди. Их оставалось всего несколько тысяч. Теперь забадарами командовал некто Ямин, их численность составляла лишь семьсот человек. Он выстроил их в один ряд справа. И сколькими из них я пожертвую? Их матери наверняка проклянут мое имя и будут оплакивать день, когда я сел на трон.

У Хайрада насчитывалось несколько тысяч, он поставил их на восточном фланге. Среди них было много забадаров, желавших поживы, но большинство были хазами, которые целыми днями трясли головами в молитве, а не тренировались. Некоторые даже носили зеркальные пластины с начертанными святыми стихами. Пусть храбрости им было не занимать, они больше подчинялись приказаниям Лат, чем Хайраду, и потому часто гибли.

Ей нравился телефон. Она предпочитала его всем остальным гаджетам. Но Джонатан со временем менял свои пристрастия, сначала на электронную почту, потом на текстовую переписку. Грейс решила, что с чем-то из этих двух ей повезет больше, зайдя с ноутбука в свой аккаунт электронной почты. Почту они использовали для рутинных и повседневных сообщений, не особо влиявших на их внутреннюю жизнь как семьи, но очень удобных в качестве напоминаний («Пожалуйста, постарайся приехать до семи вечера, знаешь же, как Ева разозлится, если мы не сядем вовремя за стол») или изменений планов («У меня трудный больной. Сможешь отвести Генри на музыку?»). Теперешние обстоятельства явно подходили для электронной почты. Она набрала адрес мужа, а в теме письма написала: «Жена ищет мужа». Потом текст письма:

Пока мы строились, все начало взрываться. Земля раскалывалась, нас оглушала какофония смерти. От пушечных выстрелов конечности и плоть разметало по илистому болоту. По воздуху неслись уголь, осколки и пепел и попадали нам в легкие и глаза. Я наблюдал все это, выкрикивая приказы, которых никто не слышал, а меньше всех я. Командиры либо были убиты, либо кричали, либо прятались где-то в укрытиях. И даже мою лошадь разорвало – ее голова отлетела чуть ли не на милю от туловища.

«Дорогой, можешь мне позвонить? Нужно определиться, когда ты вернешься, чтобы я смогла сказать Большой Е, придешь ли ты на ужин завтра вечером. Еще кое-что произошло в Рирдене, Генри тут никак ни при чем, но, веришь или нет, явилась полиция, чтобы поговорить со мной об этом происшествии. Так странно и неимоверно ужасно. Да, и знаешь что – я сегодня дала интервью „Тудэй“! Люблю, пока-пока, Грейс».


Ираклиус понял наше вероломство. Он приближался.

Я обернулся и увидел Сир-Дарью, к которой бежали некоторые растерганцы. Я их не винил. Обычно я приказывал убивать дезертиров, но гневное течение реки уже унесло их жизни.

Затем она щелкнула «Отправить».

Ко мне прискакала Сади со своими забадарами, и я очнулся от потрясения. На Сади были темно-бордовые кожаные штаны, а на плече – сборный лук. Но вид у нее был такой, словно ее вот-вот вырвет; по красным глазам я понял, что лучше ей не стало.

И тут она услышала звук, похожий на бульканье. Раз, потом еще и еще раз. Этот звук сопровождал ее жизнь или, по крайней мере, ее семейную жизнь. Так бывает, если ты замужем за врачом, во всяком случае, за врачом, у кого в палатах больные и родители больных, которые всегда должны знать, что в любой момент могут связаться с врачом больного ребенка. Этот звук в свое время прерывал ужины с Джонатаном, концерты с Джонатаном, прогулки, сон с Джонатаном и даже занятия любовью. Щелк-бульк, щелк-бульк, щелк-бульк – потом тишина. Звук означал: кто-то только что отправил твоему мужу электронное письмо.

Хотелось велеть ей уйти и лечь, но как я мог? Я поступил недостойно отца, подверг опасности ее жизнь.

Тяжелая кавалерия спустилась с холма и раздавила переднюю линию обороны. Они пробивались так же легко, как пуля сквозь плоть. Теперь воздух наполнили выстрелы, лязг стали и крики. Со всех сторон кавалерия в доспехах прорывала наши ряды, разметав людей.

Она посмотрела туда, откуда раздался звук, и увидела лишь знакомый прикроватный столик Джонатана с лампой из белой керамики (близнеца своего светильника), старый журнал «Нью-Йоркер», диск Бобби Шорта («В Таун-Холле», один из его любимых) и одну из многих пар очков для чтения, которые она регулярно ему покупала (дешевые из аптек, чтобы не тратиться на дорогие оправы, потому что он слишком регулярно терял или ломал очки). Но ни один из этих предметов не издавал подобных звуков, а звук этот Грейс слышала – она знала наверняка. Она не знала достаточно, чтобы испугаться. Зачем пугаться знакомых звуков в знакомом месте, даже если услышишь в момент, когда совсем не ждешь?

Я вынул саблю из ножен. Забадары окружили меня, не переставая пускать стрелы и палить из аркебуз. Сумеем ли мы выстоять до зенита? Имеет ли это еще значение?

Грейс отложила ноутбук в сторону, тихонько сползла с кровати и опустилась перед ней на колени, не обращая внимания на шум в голове, так внезапно и сильно на нее навалившийся, что родись у нее в мозгу какая-то мысль, она бы не разобрала ее из-за этого гудения. Она открыла дверь прикроватного шкафчика и увидела только знакомые ей вещи: три больших кожаных кофра, полных джаза, рока, винтажных поп-записей из Брилл-билдинга и «диджери-дую». Плюс несколько меню из ресторанчиков навынос и свернутую программку последнего выступления учеников Виталия Розенбаума. Это был призрак, механическая галлюцинация, не значащая ничего за исключением разве что того, что она соскучилась по мужу и – это только-только начало приходить ей в голову – что не была целиком и полностью уверена, где именно он находится. И все же – если это правда, если Грейс действительно убедила себя, что все это ей послышалось, этот щелкающе-булькающий сигнал «кто-то только что отправил твоему мужу электронное письмо», – тогда зачем она протянула руку, схватила и вытащила сначала один кофр, затем еще один, заглянула внутрь и увидела то, что никак не была готова увидеть? До ужаса знакомый смартфон Джонатана, в немом отчаянии мигающий индикатор «низкий заряд аккумулятора», зеленый индикатор сообщений, говоривший ей – как будто нужно было что-то говорить, – что кто-то только что отправил ее мужу электронное письмо.

Всадник в доспехах прорвался сквозь стену забадаров и пронзил копьем одного из них. Сади прострелила ногу его коню, и тот сбросил наездника. Я подбежал к нему и нанес удар в шею. Сабли оказалось достаточно, чтобы пробить латный ворот и оставить кровоточащую рану.

Земля содрогалась от приближения новых всадников. Забадары падали под ударами копий, под выстрелами, везде всадники бились со всадниками. Сади подъехала и, махнув рукой, предложила запрыгнуть на ее лошадь.

– Отряд Рыжебородого еще держится к востоку отсюда. – Она протянула мне руку. – Нам нужно прорваться туда и присоединиться к ним.

Бежать не хотелось, но мы должны сражаться как можно дольше. А если сейчас я паду, рухнет и боевой дух, и тогда вся армия обратится в бегство. Я запрыгнул на лошадь, и мы помчались вдоль берега, а забадары прикрывали нас бесконечным потоком стрел и отвагой.

Глава девятая

Я уцепился за дочь, которая была вдвое легче меня, но и вдвое сильнее. Ветер отдавал горечью серы, а поле боя покрыл удушливый дым. Огонь и сталь, кровь и плоть смешались друг с другом, как краски.

А кто слушает-то?

Мечом к мечу растерганцы сражались с крестескими паладинами. Сталь билась о сталь, а мы скакали мимо. Но впереди спасения не было. Стена паладинов со скорострельным оружием наперевес маршировала вдоль берега в том направлении, куда мы бежали. Сади выпускала стрелы, убила нескольких, но не сумела проделать брешь, через которую мы могли бы прорваться.

Итак, конец света приближался на рокочущем нижнем уровне подспудного страха. Грейс закрыла дверцы шкафчика, спрятав загадочный телефон и щелкнув задвижкой, словно аппарат мог попытаться сбежать, а затем в течение долгой ужасной ночи сидела на кровати, мысленно ходя вокруг разверзшейся у ее ног трясины, но не ступая в нее. Края трясины, по счастью, еще не сомкнулись, хотя и не сулили ничего хорошего: там было что-то о Джонатане, а еще что-то о почти незнакомой убитой женщине и что-то о полиции. Генри лег спать примерно в десять вечера, обняв ее на ночь, и Грейс с наигранной веселостью прижала его к себе, надеясь, что он не заметит сотрясающей ее дрожи. Шли часы, а Грейс все не спала.

Грохнул выстрел; они попали в нашу лошадь. Нас выбросило на берег реки. Я потянул Сади на себя, чтобы смягчить ее падение. Мы с плеском приземлились в густую грязь. Мои кости пронзила боль. Будь это твердая земля, они бы переломались.

Сади вскочила на ноги и помогла мне подняться. Потом подобрала связку грязных, выпавших из колчана стрел, сложила обратно и выпустила в атаковавших нас паладинов. Зверь в человеческом обличье набросился на меня с копьем, но Сади выстрелила ему в глаза. Другой паладин промахнулся, и Сади пустила стрелу ему в шею. Тогда третий замахнулся на меня огромным мечом, и стрела Сади пронзила обе его щеки. Все происходило слишком быстро для моей руки и сабли, таких же никчемных, как и я сам – шах, заставивший других (и даже собственную больную дочь) сражаться за него из-за нелепого сна.

Перед ней, конечно же, открывалось множество возможностей. Она могла позвонить Робертсону Шарпу Третьему (которого Джонатан долгие годы называл Робертсон Шарп Третьесортный, а иногда и просто Третьесортным) и объяснить, что Джонатан – «Он иногда такой растеряха!» – забыл телефон дома. Поехал ли на конференцию кто-нибудь еще из Мемориального центра, с кем она могла бы связаться? А может, ей позвонить прямо на конференцию, если удастся узнать ее точное название и место проведения? «Детская онкология в Кливленде» звучит довольно расплывчато. Она могла позвонить Стюарту Розенфельду, который замещал Джонатана, но это все равно что во всеуслышание заявить о том, что жена Джонатана Сакса понятия не имеет, где ее муж, и сходит с ума.

Мы побежали вдоль реки к рядам Хайрада. Сквозь покров облаков пробивалось восходящее солнце. До зенита еще долго.

Она. Не. Сходит. С ума.

Отряд рыцарей в тяжелых доспехах устремился прямо на нас. Сади выпускала стрелы, но они отскакивали от стальных лат. Она полезла в колчан – стрел не осталось. Нас окружили всадники. Они подходили все ближе и ближе, и Сади заслоняла меня своим телом.

И все-таки…

За нами была река, а впереди – стена рыцарей. Внезапно они расступились, и рысью проскакал белый конь. На нем ехал человек в серебряных доспехах и пурпурных королевских одеждах. Ираклиус.

Грейс мысленно вернулась к утру понедельника, их обычному началу дня, включавшему кофе и завтрак для Генри (единственного в семье, кто завтракал), обсуждение планов на день, состоявших из – она с трудом припомнила – ее пациентов вплоть до четырех часов, потом занятия Генри музыкой, визит Джонатана к стоматологу, чтобы наконец поставить постоянную коронку на нижний зуб, который он сломал в прошлом году в больнице, поскользнувшись и упав на лестнице. И не было ли каких-то неясных планов насчет ужина, чтобы кто-то что-то купил по дороге домой. Кливленд, рассуждала она, вновь и вновь прокручивая события того дня, в планы не входил. Разве что он планировал улететь позже? После ужина с женой и сыном? Возможно, где-то уже в процессе он решил, что подобный расклад не слишком хорош, что весьма редкий ужин в кругу семьи недостаточно веский повод для отказа от позднего вылета на конференцию, которая должна начаться завтра рано утром? Может, он спонтанно принял это решение, проверил свободные места на рейсах, ненадолго заскочил домой за вещами, решив позвонить ей позже и сказать об изменившихся планах.

Направив на меня длинный меч, он вскричал так, чтобы его слышали сквозь выстрелы и звон стали.

– Я был великодушен в своих условиях, шах. Но неверный показал свое истинное нутро.

Он и вправду позвонил в понедельник днем, хотя его сообщение Грейс увидела лишь тогда, когда открыла входящие в полутемном коридоре Виталия Розенбаума во время урока Генри. И поэтому они с Генри поужинали в кубинском ресторане на Бродвее. Само сообщение было ничем не примечательно: «Еду в аэропорт, лечу на конференцию. Название гостиницы не помню – аккредитация у меня в сумке. Встретимся через пару дней. Люблю тебя!» Грейс это сообщение даже не сохранила, да и с чего бы его сохранять? Джонатан уехал на пару дней. На конференции он ездил часто, и они часто устраивались в городах на Среднем Западе с крупными больницами. В клинике Кливленда – это штат Огайо. Или в клинике «Майо» – это в… Миннесоте? Грейс не всегда помнила, что и где, да и зачем ей это? Будто бы ньюйоркцам приходилось отправляться куда-то еще за лучшей медицинской помощью. К тому же он ей звонил, или она ему звонила – в Китае ты или за углом, звонишь всегда по тому же номеру, и отвечает на звонок тот же человек – твой муж.

Я не ответил. Что тут можно было сказать? Молить оставить мне жизнь? Просить жизнь для дочери? Я не допущу такого бесчестия.

Ираклиус кипел гневом и выглядел угрожающе, как и всегда.

Но тут Джонатан забыл свой телефон.

– Клянусь Архангелом, вы увидите, как все ваши оставшиеся дети умрут в мучениях. И начнем с этой.

Или нет – не забыл. Теперь Грейс с ужасающей и безжалостной ясностью поняла одно: телефон Джонатана никак нельзя было забыть там, где она его обнаружила, – засунутым за кожаные кофры в прикроватной тумбочке. Люди не «забывают» такие важные вещи, как мобильные телефоны, в местах, куда так трудно добраться.

Он направил меч на Сади, которая все еще прикрывала собой своего шаха и отца.

Вот эта странность и не давала ей покоя.

– Каким способом мы это сделаем? – Ираклиус окинул взглядом своих рыцарей и паладинов. – Я обещаю провести обряд очищения в Священном море для того, кто придумает лучший способ отплатить за предательство.

Обсуждение планов на день: проверено.

– Готов прикончить ее своим членом! – сказал один паладин.

Изменение планов: проверено.

Взрыв смеха заглушил грохот битвы.

Случайно оставленный телефон после впопыхах переданного сообщения об изменившихся планах: не проблема.

Но хмурый взгляд императора только ожесточился.

– Кто это сказал?

Но положить телефон у задней стенки прикроватной тумбочки, за кожаными кофрами?

Все указали на этого паладина, и он склонил голову.

Совершенно бессмысленно. Дело в том, что Джонатан любил проверять телефон. Он как-то сказал, что от звуков ее голоса, даже с профессиональными нотками по офисной линии, ему становилось безопаснее и спокойнее, и эти слова тронули Грейс. Она знала – всегда знала, – что с самой первой их встречи он считал ее своей настоящей «родней». Она знала, что привнесла в его жизнь то самое ощущение надежности и очага, чего он был практически лишен в своей кровной семье. То, что он начал с ничего не обещавшего старта и превратился в тонко чувствующего, любящего и целеустремленного человека, говорило ей все, что ей следовало знать о том, что он собой представляет.

– Ты будешь выпорот за подобную непристойность, – сказал Ираклиус. – А мне нужны предложения, достойные нашей великой веры!

– Пусть эту кобылу затопчут кони! – выкрикнул рыцарь.

Но, даже размышляя об этом, Грейс припомнила кое-что еще. Или кого-то еще. Женщину, много лет назад лежавшую на кушетке у нее в кабинете. Кушетка осталась та же, но кабинет сменился. Прежний, самый первый располагался на Манхэттене, за Йорк-авеню в районе Верхних восьмидесятых улиц. Тогда Грейс только начинала карьеру психоаналитика, только что закончила обучение, покинув тесные, жутковатые покои мамы Розы, и эта женщина, эта пациентка… Грейс не смогла бы припомнить ее имя, но помнила ее шею, довольно жилистую и длинную, которой можно было даже позавидовать. Женщина пришла одна, но заговорила не о себе. Ей хотелось поговорить о муже, поляке-юристе, работавшем помощником адвоката. Она впервые встретилась с ним в местном спортзале, а потом в своей любимой кофейне, где тот человек во время коротких ухаживаний откровенно рассказал ей ужасную историю о своем детстве, полном лишений и страданий, которая растрогала бы самого закоренелого мизантропа. Из практически неграмотной семьи в университет, потом эмиграция в одиночку, приезд без гроша в кармане и с дипломом адвоката, совершенно бесполезным в Соединенных Штатах, из-за этого работа на юристов младше и менее одаренных, чем он, жизнь в ужасной, снимаемой в складчину квартире, практически в общежитии в Куинсе, постоянные угрозы депортации – словом, жуткая история. До тех пор, пока она не спасла избранника своей любовью, браком и практическими советами и действиями для подтверждения его юридического образования. Та женщина как-то раз сказала, когда Грейс тонко намекнула, что, возможно, та не столь уж хорошо знала своего мужа, как ей казалось. «Взгляните, откуда и кем он прибыл и кто он теперь, – ответила женщина. – Вот и все, что мне нужно знать».

Она сказала, что он никогда бы не пришел на сеанс. Как поляк, объяснила женщина, он просто не верил в психоаналитику. А потом женщина тоже перестала приходить. Много лет спустя Грейс увидела ее в сырном отделе магазина «Элис» на Третьей авеню и осторожно с ней заговорила. Женщина по-прежнему жила в той же маленькой квартирке, но теперь растила дочь одна. Ее муж-поляк ушел от нее вскоре после рождения малышки, выписал в Штаты женщину еще из жизни на исторической родине, потом женился на ней и нанял партнера в своей новой юридической фирме, чтобы тот представлял его во время развода. И да, ему удалось найти надежное пристанище для своих боли и страданий.

Послышались возгласы одобрения.

Грейс сидела, не шевелясь. На Парк-авеню раздался вой сирен. Она натянула на плечи одеяло. Снова открыть ноутбук Грейс не смогла. Она представила, как набирает слова «детская», «Кливленд», «онкология» и «конференция», но отчего-то не могла себя заставить. К тому же все это уладится само собой. Она просто накрутила и взвинтила себя, вот и все. В своей практике она сотни раз видела подобное, и, разумеется, иногда за этим что-то стояло. Частенько. Но не всегда. Отнюдь не всегда.

Ираклиус выдавил из себя улыбку.

На самом же деле, почти с облегчением подумала Грейс, нечто подобное уже однажды случилось без каких-либо ужасных последствий. Много лет назад, в самом начале их семейной жизни, вспоминала она – воспоминания и вправду нахлынули на нее с той же всепоглощающей и такой бессмысленной паникой! – произошел случай, немного похожий на этот, когда она прожила день или чуть больше, не совсем точно зная, где находился Джонатан. В то время он был ординатором, и, конечно же, ординаторы с их безумными полуторасуточными дежурствами и вправду исчезали в больнице, словно уходя на дно океана, и всплывали совершенно вымотанными, сбитыми с толку и неразговорчивыми. К тому же то было время без вездесущих мобильных телефонов, так что если уж ты погружался, то глубоко: ни меток на радаре и никаких пузыриков, указывающих твое примерное местоположение. Забавно, подумала она, но так, наверное, в те времена было лучше для всех – не иметь возможности вступать в контакт. Сейчас Грейс бы не допустила, чтобы Генри передвигался без мобильного телефона. Без, если уж честно (и если такое было бы возможно!), встроенного джипиэс-локатора. Однако пятнадцать лет назад не казалось столь ужасным, что Джонатан исчез на пару дней, не отвечая на сообщения, которые она оставляла ему в больнице, а потом на автоответчике.

– Неплохо, но затоптать кобылу – немного банально. Давайте сделаем из ее смерти зрелище, которое шах никогда не забудет, даже когда будет жариться в адском огне!

– Забить камнями! – прокричал кто-то сзади.

Тогда они совсем недавно поженились, оба работали допоздна, так что ей понадобилось немного времени осознать, что она понятия не имеет, где ее муж. Ей казалось, что она знает расписание его обходов, и когда он, по идее, должен ввалиться в дверь их неуютной квартирки на Шестьдесят пятой улице и рухнуть на кровать в нише, однако когда он не объявился, она полдня гадала, что к чему, и еще несколько часов оставляла ему сообщения. Может, он кого-то подменял, взвалив на себя еще одно дежурство в дополнение к законченному? Возможно, он слишком замотался, чтобы добраться до дома, и завалился спать в одной из комнат, обустроенных в больницах после трагедии с Либби Зайон, когда в смерти девушки-подростка – праведно или неправедно – обвинили измученного хроническим недосыпом ординатора. Забавно, но чем меньше способов у них было связаться друг с другом, тем легче ей было внушить себе, что все в порядке. Это походило на скучное и неустанное перетягивание каната, переводящее ее мысли в другие плоскости, чем бы те тогда ни были заняты. (А о чем она думала тогда, до рождения ребенка? О текущих событиях? Что приготовить на ужин?) Весьма неприятно, но на теперешние ощущения не похоже. Теперь с ревом нарастало и прокладывало себе путь нечто такое, что Грейс отказывалась определять. Но что-то очень и очень плохое.

Крестесцы приветствовали эту идею. Ираклиус кивнул и ухмыльнулся, высоко подняв подбородок.

Как долго все продолжалось в тот раз? День, ночь, потом снова день и почти весь третий день, пока он внезапно не явился домой, выглядя – вот те на! – довольно бодрым. Как же она обрадовалась, увидев его. «Где ты был? – спросила она. – Взял еще одно дежурство?»

– Ну вот, так и сделаем!

«Да».

Два паладина оттащили Сади в сторону. Она вырывалась из их крепкой хватки. Я бросился ей на помощь, но два других паладина схватили меня за руки и столкнули в грязь.

«И заночевал в ординаторской дежурке?»

«Да, – ответил он. – Заночевал».

Они заставили Сади встать на колени и удерживали ее. По ее лбу стекал пот. Из глаз лились слезы. Она молилась трясущимися губами. А я смотрел – как в тот день, когда Михей убивал моих близких.

«И не получил мои сообщения?»

Шах никогда не должен сдаваться врагу, даже ради спасения семьи. Шах должен защищать честь государства и гарантировать своей стране будущее. Но разве так я поступал? Нет, я от всего этого отказался. Какой из меня шах? И что за отец?

«Сообщения?» Как выяснилось, нет. Больничный коммутатор был печально известен своей забывчивостью и небрежностью. Верно, формально это их работа, но в иерархии критических информационных потоков в крупной онкологической клинике вполне допустимы небольшие потери и сбои. Да, чуть раньше этим днем ему пришло сообщение на пейджер с ее номером, но тогда Джонатан уже знал, что через несколько часов будет дома, так что ему не хотелось ее будить.

– Я первым брошу в нее камень, – произнес Ираклиус.

Но почему же он сам-то раньше не позвонил? Почему не сказал ей, что происходит? Он что, не понимал, что она волнуется?

«А тебе-то что волноваться?» – поинтересовался Джонатан. Он же не болен раком в отличие от тех ребятишек в больнице, которых накачивают отравой на глазах рыдающих родителей.

Один из его паладинов вручил ему обточенный водой камень. Округлый и гладкий. Император Ираклиус покрутил камень в руках, прищурился и бросил. Удар пришелся Сади по лбу.

Конечно, все это ужасно. Разумеется, ей стало стыдно, что она позволила себе так сильно и необоснованно разволноваться. Он не звонил каждую секунду, и что с того? Он был занят. У него в больнице больные дети. Его жизнь до отказа заполнена важными вещами. Именно поэтому Грейс его и выбрала, так ведь? И кстати, чего именно она так испугалась? Если бы случилось что-то ужасное, если бы, например, с ним произошло нечто скоропостижное (сердечный приступ! инсульт! опухоль мозга!), тогда кто-нибудь, его коллеги, даже кто-то из жутко занятых операторов на коммутаторе попытался бы с ней связаться. Этого не произошло, следовательно, с мужем ничего ужасного не случилось, а значит, она повела себя неадекватно. Грейс жалела, что теперь не могла обратиться к той же логике. Она настолько сосредоточилась на мысли, что такое бывало раньше и ничего страшного не происходит, что от нее ускользнул истинный смысл слов «такое бывало раньше». Если бы пациент продемонстрировал подобную изворотливость в ее присутствии, она бы, разумеется, указала ему на это.

Моя дочь закричала от боли. Схватилась за лоб, и кровь потекла по ее рукам. Крестесцы ликовали и радовались. Я больше не мог сохранять молчание.

Грейс никогда не приходило в голову, что Джонатан может от нее уйти. Никогда. Ни тогда, во время добровольно навязанного самой себе трехсуточного психоза, ни теперь. На самом деле – ни разу с их самого первого слияния, ее вздоха удовлетворения, порыва страсти и облегчения в подвале общежития Гарвардской медицинской школы. Давняя пациентка как-то раз объяснила свои мысли при первой встрече с будущим мужем: «Вот и хорошо. Теперь можно перестать ходить на свидания». То же почувствовала и Грейс. «Финита!» – подумала она в тот раз, хотя ее спонтанное и сопутствовавшее симпатии влечение к нему почти заглушило негромкий голос практической сметки. Ее, разумеется, не миновали все эти размышления, какого мужчину она должна полюбить, потом выйти за него замуж, родить от него детей и состариться вместе с ним. Но что касается ее отношений с Джонатаном с момента их самой первой встречи, вопрос, какого мужчину, больше не стоял, существовал лишь вопрос, дозволено ли будет ей прожить жизнь с этим мужчиной. С Джонатаном Гейбриэлом Саксом, двадцати четырех лет, с ямочкой на подбородке, стройным, с взъерошенными волосами, талантливым, любящим и жизнерадостным. Стоит только глянуть, откуда он поднялся.

– Плевал я на твоего ангела, – сказал я. – Я выпотрошу каждого крестеского ребенка, если переживу этот день. Я заживо сварю этосианцев и дам птицам насытиться мясом!

Вот так и прошла ночь: с некоторым физическим дискомфортом и куда более сильными моральными мучениями, прерываемая недолгими периодами некрепкого сна, после которых Грейс резкими рывками возвращалась к реальности. В семь утра она заставила себя встать и начать собирать Генри в школу, сделав ему гренки, а себе кофе, словно это было самое обычное утро. Грейс испытывала несвойственное ей нетерпение, пока ждала, пока сын соберется, что не имело для нее никакого смысла, поскольку она уже со страхом предвкушала минуту, когда придется смотреть вслед Генри, поднимающемуся по ступенькам Рирдена, а потом снова возвращаться к навязчивым мыслям.

Паладины захохотали. Ираклиус просиял.

Обстановка вокруг школы изменилась, что сразу бросилось в глаза, как только они с Генри повернули за угол с Лексингтон-авеню. У здания стоял съемочный фургон новостного телеканала «Нью-Йорк-1», а по тротуару рядом разгуливали техники и репортеры. Родители, разумеется, тоже сгрудились вокруг – множество мамаш, поскольку кто же разрешит гувернанткам отводить детей в школу после такого скандального события? Одетые как для занятий йогой и для пробежек, они держали на кожаных поводках собак и возбужденно переговаривались, толпясь на тротуаре и во внутреннем дворике. Мамаш было так много, что при виде их Грейс отвлеклась от своих переживаний и вспомнила о том, что происходит в реальном мире. Погибшая мать, пострадавшие дети, нервозная атмосфера в школе. На какое-то мгновение ей немного полегчало. Ситуация с ее мужем, конечно же, разрешится сама собой, но нельзя повернуть вспять случившееся с Малагой Альвес, ее сыном и дочерью. Грейс легонько обняла Генри за плечи и отправила его в здание, после чего позволила себе присоединиться к группе Салли Моррисон-Голден.

– Кто может кинуть сильнее меня? – Он бросал вызов своим паладинам. – Обряд в Священном море тому, кто нанесет смертельный удар!

– О господи боже, – обратилась Салли к приближавшейся Грейс. – Как же это все ужасно.

Все паладины принялись выбирать из воды камни, но тело Сади уже обмякло. Она соскользнула в грязь и траву. По ее лбу текла кровь.

В руке она держала большой пластиковый стакан из кофейни, качая головой и расплескивая кофе на асфальт.

– Привести ее в чувство! – велел Ираклиус.

– Кто-нибудь видел ее мужа? – спросила незнакомая Грейс женщина.

Паладин поднял ее, ударил по лицу. Но Сади не очнулась. Мои глаза наполнились слезами. Паладин дал Сади еще пощечину, а потом бросил тело. Сади безвольно упала в грязь, а вместе с ней рухнула и последняя надежда в моем сердце.

– Как-то раз мне довелось, – ответила коллекционировавшая сумочки «Биркин» Линси, сегодня выглядевшая даже моложе и свежее, чем в тот день, когда отправила Грейс со дня рождения своего сына с полезной информацией, что консьерж сможет вызвать ей такси. – Сначала я не поняла, что это один из родителей. Я, знаете ли, подумала, что он работает в школе. Кажется, я еще сказала ему, что в дамской комнате закончились бумажные полотенца.

Поразительно, но это было высказано без малейшей тени смущения или неловкости. Грейс, несмотря на то, что пропавший мистер Альвес явно забил свою жену до смерти, немного за него обиделась.

Ираклиус снова нахмурился.

– На родительском празднике? – спросил кто-то.

– Я не ожидал, что она уйдет так легко. Какое разочарование. Перережьте ей горло.

– Да. А потом он зашел в класс, присел, и тут я подумала: «Ой! У Вилли в классе учится сын дворника!» – Происходящее явно ее занимало. – Знаете, я сама с Юга. У нас там это именно вот так.

Паладин приблизился к Сади, и его меч блеснул под лучом солнца, едва пробившегося сквозь тучи. Я снова попытался вырваться. Слишком слабо. И поздно. Я не хотел это видеть. Не хотел смотреть, как еще один мой ребенок покидает наш мир. И я посмотрел на небо.

«А что конкретно „это“?» – подумала Грейс, но решила не развивать эту тему. И попыталась получить какую-нибудь реальную информацию.

Солнце сверкнуло сквозь рваные облака – как раз на полпути к зениту. Мир вдруг затих.

– А где дети? – спросила она, после чего все повернулись в ее сторону.

И тут по земле раскатился тяжелый гул. Император, паладины и рыцари оглянулись. Гул нарастал, и мир содрогнулся. Теперь не осталось сомнений – то был топот копыт. Тысяч копыт. Десятков тысяч.

– Какие дети? – не поняла мамаша какого-то дошкольника.

– Дети Малаги Альвес. Мигель и малышка.

Послышалось улюлюканье. Никто не издает таких воплей, кроме гулямов Аланьи. Пронзительные и резкие крики, но это были самые сладостные звуки, какие я когда-либо слышал.

Мамаши непонимающе уставились на нее.

Ираклиус, его паладины и рыцари обернулись к новым врагам. Я бросился к Сади и подхватил ее. Она еще дышала, но слабо. Я обнял ее и закрыл своим телом, как она закрывала меня.

– Понятия не имею, – произнес чей-то голос.

Я поднял ее из последних сил и перенес в траншею на берегу. Я наблюдал, как сотни паладинов, рыцарей и рубади бросаются в Сир-Дарью и тонут. Раздался вой ракет, но гулямы выли громче – на них это, кажется, не влияло, как будто их лошади тоже лишились ушей. Пока бушевала битва, улюлюканье не прекращалось.

– Возможно, их определили в приемную семью? – предположил кто-то.



– Может, их отправят обратно в Мексику? – сказала незнакомая Грейс женщина, постоянно вертевшаяся в компании Салли.

Гулямы нашли меня и Сади незадолго до захода солнца. Она не приходила в себя, но сердце ее еще билось, и я не переставал молиться. Огромные темнокожие воины в окровавленных золотых и бронзовых доспехах помогли нам выбраться из рва и на своих лошадях доставили в лагерь. Сади уложили в постель и поручили заботам нескольких целителей, а затем отвели меня к своему командиру.

– Сегодня днем пришлют психолога, – сообщила Аманда. – В четвертый класс, чтобы поговорить там о Мигеле. Не знаю, может, надо было сначала нас спросить?

Его тюрбан был украшен изображением симурга и тремя перьями – красным, оранжевым и зеленым. Аланийский принц выглядел слишком расслабленным для главнокомандующего и вряд ли когда-то носил доспехи, в отличие от своих гулямов. Но как принц Аланьи попал в мои земли? Он склонил голову и не поднимал глаз, пока я первым не обратился к нему.

– Уже спрашивали, – ответила незнакомая Грейс женщина. – Ты разве электронку не получила? Там сказано, что если у кого-то есть возражения, то надо позвонить в секретариат директора школы.

– Жизнь моей дочери в ваших руках, – сказал я.

– Мои целители глаз не сомкнут, пока не помогут ей.

– Ой, – пожала плечами Аманда. – Я больше почти не открываю почтовый ящик. Теперь для всего есть Фейсбук.

– Скажите, принц, что вы делаете на моих землях и с таким множеством гулямов?

– А психологов прислали для всех детей? – спросила Линси. – По-моему, Редмонд об этом не говорил.

Принц выхватил из кармана четки и защелкал ими.

Редмонд, старший сын Линси, превратился в главного среди семиклассников интернет-тролля и вообще в довольно мерзкого подростка. Что едва ли было удивительно.

– Я был с вашим сыном, женой и великим визирем Эброй. Мы осаждали Тагкалай с его мятежными янычарами… И дело шло плохо. Мы не успели пробить городскую стену, поскольку черная гниль вгрызлась в наш лагерь. Потом мне приснился сон. Симург велел мне ехать на юг, к самому плодородному берегу Сир-Дарьи. Я видел своего отца, шаха Аланьи, тонущим в море крови. Дурной знак. Я никогда не верил в предзнаменования, но от этого не мог отмахнуться.

– Нет, – с важностью ответила Аманда. – Только для четвероклассников. Только тем, кто учился вместе с Мигелем. Вроде Дафны, – снова подчеркнула она. – Дафна говорила, что они уселись в кружок, говорили о Мигеле и как бы им помягче с ним себя вести, когда он вернется.

– Если вообще вернется, – вставила Салли, констатируя очевидное.

Я кивнул, всецело понимая, что это значит. Лат не оставила нас.

– Господи, – протянула Линси, доставая пару темных очков из очередной сумочки «Биркин» (страусовой, цвета фуксии) и глядя на школьные ступеньки. – Видели этих типов?

– Пошлите гонца к Эбре. Велите ему идти в Костани. – Я хрустнул костяшками пальцев. – А теперь отведите меня к Ираклиусу.

Его заковали в цепь и держали снаружи, вместе с другими пленными. Гулямы согнали тысячи крестесцев в бревенчатые загоны, Ираклиус сидел в одиночестве на траве. Он посмотрел на меня – горделиво как никогда. Он вздернул подбородок, как будто глядел на небо.

Грейс повернула голову. У парадного входа два ее вчерашних знакомца, ирландско-латиноамериканский дуэт из вестибюля, беседовали с Хелен Кантор, первым заместителем Роберта Коновера. Никто из детективов ничего не записывал, но оба часто кивали.

– Что вы сделаете с пленными? – спросил я аланийского принца.

Мендоза, сказала про себя Грейс. Мендоза с толстой шеей. А вслух спросила:

– Нам требуются сильные рабы для железных копей. Их жизнь теперь принадлежит мне. Но, поскольку вы шах, жизнь этого царя – ваша.

– Ты с ними разговаривала?

Принц Аланьи обнажил саблю и протянул ее мне. Я воздел над головой саблю, целясь в шею Ираклиуса.

– Вчера утром, – ответила Салли. – Они пришли расспросить про аукцион, про комитет и все такое. Конечно, я бы им позвонила, но они явились ко мне раньше.

– Когда-то вы прислали мне золото и оружие, чтобы я сразился со своим братом, и я пообещал вам мир. Я сдержал слово. И это было моей величайшей ошибкой. Мне следовало вторгнуться в ваши земли и осадить Гиперион. Теперь я это исправлю.

Незнакомая Грейс подруга Салли спросила:

– И что ты им рассказала?

– Моя внучка, – пробормотал Ираклиус. – Я обещал сыну вернуть ее.

– Ну, разумеется, что она пришла на собрание комитета у меня дома, и о том, что произошло на аукционе.

– Моя дочь, та девушка, в которую вы бросили камень, уговорила меня не вешать вашу внучку. Она напомнила мне, что царь определяет характер своего царства. От этого дня и до самой смерти я буду помнить ее слова. Я больше не позволю моей стране быть такой жестокой, как ваша. Хотя вашу сожгу.

«А что же там произошло?» – нахмурившись, подумала Грейс.

Ираклиус не спорил со мной. В отличие от него я не собирался устраивать показательных казней: не хотел демонстрировать свою власть над другим правителем. Я предпочитал очистить землю и воздух, положив конец его жизни.

– В каком смысле – «что произошло»? – пришла на помощь Аманда.

– Я Тень бога и приговариваю вас к смерти. Да не вернетесь вы никогда.

– Ну, тебе не кажется важным, что у Спенсеров за ней увивалось с десяток мужчин? По-моему, это кое-что значит. Я не говорю, что она своим поведением их приманивала. Дело тут не в том, что «сама напросилась и виновата», – дерзко заявила Салли. – Но разве это не важно, если поможет им раскопать, чьих это рук дело?

Ираклиус зашептал молитву, но я опустил саблю прежде, чем он успел закончить. Брызнула кровь, и его голова покатилась в грязь.

– А чьих это рук дело? – ужаснулась Линси. – Ты что такое говоришь? Это все муж! Он же исчез, верно?

– Ну, – сказала незнакомая Грейс женщина, – знаешь, может, тут наркотики замешаны. Может, какой-то наркокартель охотился за ее мужем, искали его, а нашли ее. Так что он где-то скрывается. Он же из Мексики! Оттуда и все эти нарковойны.

29. Кева

«Не из Мексики, – мрачно подумала Грейс. – Из Колумбии». Но если уж речь зашла о наркокартелях, она не была уверена, что для кого-то в этой компании есть разница.

Лат поднесла все, о чем я молился, так близко, а потом поставила железную решетку, чтобы я не мог дотянуться.

Я хотел отдубасить Михея, затем вытереть его кровь и обнять Лунару, рассказать, как я скучал по ней. Но я погрузил руки в грязь и поднес к лицу. Я покрыл себя грязью и пылью, ведь что еще мне оставалось?

С нее, похоже, уже довольно, и Грейс стала присматриваться, как бы улизнуть. Тут и там во дворике стояли группки мамаш, и все они, как ей казалось, обменивались одними и теми же слухами. Обычного веселья почти не было – это хорошо. Но в то же время в общем настрое преобладало какое-то смятение. Приняли к сведению трагедию, выразили озабоченность состоянием своих детей, и теперь, когда дежурные разговоры подходили к концу, Грейс ощутила нарастание некоего всеобщего любопытства. Телефургон стоял на улице, ему полагалось стоять вне территории школы, но они – мамаши – находились внутри. Как группе, разумеется, им это было не в новинку. Они привыкли, что их провожают к столам и отвечают на их телефонные звонки. Привыкли, что их детей принимают в лучшие школы города, привыкли обходить список очередности, делать заказы через персонального менеджера, привыкли проезжать в ворота строго охраняемого жилого комплекса, всего лишь дружески махнув рукой охраннику. Но Грейс полагала, что очень немногим из них когда-либо доводилось попасть на «внутреннюю кухню» уголовного расследования. И вот теперь они почти трепетали от оказываемого им внимания, но не настолько близко подошли к тому, чтобы представлять интерес для полиции. Для них это стало редкой возможностью, редким… ракурсом, расширявшим их повседневную рутину.

Лунара наклонилась, но недостаточно близко, чтобы дотронуться. Она пришла во второй раз. Она выглядела такой же юной, как когда я влюбился в нее в доме Тенгиса. Он говорил, что нас привезли на одном рабовладельческом корабле, хотя она была темзийкой, а я – рутенцем. Мы были слишком малы, чтобы помнить предыдущую жизнь. Но все, что я помнил, все мои первые воспоминания, были полны Лунары.

И тут кто-то окликнул ее по имени.

В то время Тенгис тренировал десятки янычар. Девушек было немного, но он тренировал их так же, как мужчин. Женщины-янычары встречались не так уж редко, особенно во времена шаха Джаляля, до того как Источник усилил свою хватку. Самые приятные воспоминания – это наши поединки с Лунарой во дворе, когда нам не исполнилось и десяти лет. То, что начиналось как серьезный поединок, превратилось в танец поводов коснуться друг друга, когда невинность уступила место юности.

Грейс обернулась. Рядом стояла Сильвия. В толпе Грейс ее не заметила.

Я мог думать только о ней. Когда меня отправили сражаться в войнах шаха Джаляля, я выжил благодаря этим мыслям в той же мере, что и благодаря хлебу или воде.

– Ты Роберта видела? Он тебя искал.

В день моего возвращения Лат единственный раз дала мне то, чего я хотел. С того дня мы были вместе, сражались вместе, поженились и жили вместе.

– Да, – равнодушно отозвалась Грейс. – Зачем?

Однако она догадывалась, зачем именно. Вполне логично, что Роберт выискивал среди родителей специалистов по психологии и психиатрии, чтобы попросить совета. Она пожалела, что он не сделал этого раньше, прежде чем вызвал психологов и своим загадочным электронным письмом заставил всех родителей хорошенько понервничать.

– Что ты хотел сказать? – спросила Лунара.

– Не знаю, – ответила Сильвия. – По-моему, за этим.

– Похоже на то, – согласилась Грейс. – Ну, если он хочет, я могу поговорить с ребятами.

Хотя она выглядела почти так же, мне трудно было видеть в ней свою Лунару. У склонившейся надо мной женщины были колдовские глаза, лишенные доброты. С похудевшего лица ушел цвет, а волосы стали на несколько тонов светлее.

– Он сказал, что завтра может открыть заднюю аллею, – добавила Сильвия.

– Этот человек убил Мелоди! – выкрикнул я. – Освободи меня, чтобы я мог его прикончить.

Аллея пролегала между улицей и игровой площадкой за задним двором школы. Иногда ее использовали для проведения учебных пожарных тревог. Грейс и не предполагала, что вместо главного входа теперь откроют ее. «Времена хуже некуда», – мелькнуло в голове.

– Оставь это, Кева, – сказала она. – Вас с Михеем раздавило такое мизерное бремя.

– Ой, я уверена, что хуже этого уже и быть не может, – сказала она Сильвии. – Все уляжется. Школа тут ни при чем.

– Конечно, ты так говоришь. Ты виновата в смерти моей дочери не меньше его.

– Называя Мелоди дочерью, ты не сделаешь ее таковой. – Я не узнал ядовитый смешок Лунары. – Если бы ты только знал, что на самом деле потерял в тот день, когда я надела маску мага, которого убила. В день, когда ушла от тебя.

– Надеюсь, ты права, – пожала плечами Сильвия.

Какая-то бессмыслица. Я не мог вынести ложь. Не в такой момент.

– Что ты говоришь? Это я убил мага в той долине, а не ты.

Грейс покинула галдевших мамаш и вошла в вестибюль, а оттуда – наверх, где располагалась администрация. Стены вдоль лестницы украшали рисунки учеников, фотографии классов в рамках и плакаты мюзиклов и спектаклей из тех времен, когда Грейс сама училась в Рирдене. Проходя мимо, она машинально посмотрела на себя в предподростковом возрасте, когда они в седьмом классе ставили «Гондольеров» (она была в хоре), и, наверное, в сотый раз подметила, как резко выделялась прямая линия ее пробора, ослепительно-белая на фоне иссиня-черных косичек. Она не помнила, когда в последний раз заплетала косы. Или расчесывала волосы на прямой пробор.

– Правда? Ты помнишь осколки льда, которые сыпались на нас, когда мы с ним сражались? Мы были обречены. У меня стучали зубы, когда воздух истончался и замерзал, и я молилась. Но мне ответила не Лат. На горизонте появился ангел в сотни раз больше окружающих гор. Когда я подняла руку в воздух, ангел тоже поднял руку, чтобы забрать душу мага, за несколько секунд до того, как твой клинок отсек ему голову. Это моя молитва, молитва будущего апостола-создателя, убила его.

Тяжелая дубовая дверь директорского кабинета была слегка приоткрыта, но она все-таки постучала.

Я рассмеялся над этим безумием.

– Роберт?

– Молитва не может никого убить.

– Ой… – Он едва не выпрыгнул из-за стола. – Прекрасно. Ой, как хорошо, Сильвия тебя разыскала?

– Мои молитвы вернули тебя домой с войн Джаляля, – нежно сказала она. – Искренняя молитва может достичь всего, чего не могут армии и пушки.

– Да, внизу.

– Ты молишься скверному богу!

– Ага. – Он все-таки выглядел немного растерянным. – Закрой-ка дверь.

– Хочешь знать, что на самом деле скверно? – Яд снова наполнил ее голос, еще сильнее. – Я носила ребенка, когда ушла от тебя. Я родила нашего сына на пути в Святую Зелтурию. Говорили, я была первым магом, давшим жизнь, и мальчик был чудом. Но моя любовь к нему мешала обучению. Нельзя достичь фанаа, невозможно уничтожить себя, пока что-то любишь. Поэтому джинны из племени маридов приказали мне уйти на сотни миль в пустыню, в место, наполненное мертвыми костями, и оставить там сына. Я отказалась. Но Хавва заговорила со мной. Заверила, что позаботится о его душе. Я отдала ей сына, и она повела меня к истине.

Мне хотелось отрезать себе уши, чтобы больше ничего не слышать. Я зажмурился, чтобы не видеть ее.

Прикрыв дверь, Грейс присела на стул по другую сторону стола. Вполне ожидаемо она почувствовала себя нерадивой школьницей (или матерью таковой), которую вызвали в кабинет директора. Хотя этого с ней никогда не происходило – ни в качестве ученицы, ни теперь, в качестве родительницы. Она всегда была послушной и свято чтила правила, к чему приучила и Генри.

– Посмотри на себя, – сказала Лунара. – Ты струсил перед лицом правды. Но это все, что я тебе задолжала.

После нескольких секунд замешательства, во время которых Роберт вроде бы из-за какой-то странности забыл, зачем хотел ее видеть, Грейс произнесла, исключительно ради собственного успокоения:

– Что за истина могла заставить тебя пожертвовать столь многим?

– Какое ужасное происшествие.

– Если бы только я могла показать тебе. Но ты не избранный. – Лунара указала на Михея, сидевшего у стены, скрестив руки. – А он – да.

– Просто страшное. – Роберт сел, как-то странно отводя от нее глаза. – Как твои дела?

– Посмотрим, что скажет твое божество, когда я убью избранного.

Грейс нахмурилась.

Лунара смотрела на меня как никогда ровно и безучастно. Но ей с трудом удавалось сохранять каменное лицо, словно она гасила приливную волну, бушующую в глубине.

– Почему ты оставила меня? – спросил я.

– О, прекрасно. Я едва была с ней знакома, но ты поступил правильно, попытавшись сразу же взять дело в свои руки.