Ленка опять притащила стихотворение своего приятеля. Я решил, что оно — про меня, и обиделся. Но Ленка поклялась, что оно не про меня, а про Васькина, что ко мне как раз все относятся хорошо, потому что я добрый, а Васькин злой, и что это чувствуется в наших книжках. Я сказал, что я действительно слишком добрый, а вот ее приятель — злой и даже ядовитый щенок. Какой же хороший человек напишет такое:



Мне душонку лишь одна сжигает страсть,
Не припомню даже, с коих давних пор:
Жажду-стражду в академики попасть:
И согласен для начала на «членкор».
Не скрываю, академиком зазря
Привилегий всяких кучу отхвачу.
Но не ради них, по чести говоря,
В академики я сызмальства хочу.
Я мечтаю хоть бы в жизни раз один
Ощутить в чужих глазах немой вопрос:
Как же этакий подонок и кретин
До высот таких немыслимых дорос?





Теща сказала, что у Ленкиного приятеля по литературе наверняка не больше тройки. Во всяком случае, она ему больше тройки не поставила бы. Ленка сказала, что участь всех великих поэтов трагична: при жизни им ставят тройки и даже двойки, а после смерти заставляют долбить как образцы для отличников. Тамурка сказала, что стихи ей нравятся, что про нашу дерьмовую жизнь и стихи надо такие же дерьмушные. Сашка сказал, что в стихах Ленкиного приятеля есть изюминка, так что со временем из него выйдет поэт не хуже Галича. А что касается меня, то академиком мне не быть (сказал Сашка), так как я отношусь ко всей своей деятельности без внутренней серьезности, без партийно-казенного трепета. И это чувствуется во всем. И не нравится, конечно. В заключение своей речи он загнул такое, что мне стало даже страшновато. Он сказал, что мое положение в советской марксистской элите подобно положению адмирала Канариса в бандитской шайке Гитлера. Тамурка сказала, что Сашка хватил слишком высоко, что тут напрашивается скорее сравнение с домом терпимости, в котором одна проститутка отличается от прочих тем, что собирается завести честную здоровую семью. Я сказал, что это не остроумно. Тамурка сказала, что в новом издании собрания сочинений нашего вождя собирались слово «проститутка», которое наш вождь любил употреблять, записать так: «п.....а» и сделать примечание: «блядь». Но потом решили держаться ближе к оригиналу. Ленка спросила, когда же, в конце концов, напечатают его сочинения полностью. Тамурка сказала, что тогда на титуле надо будет написать: «Детям до шестнадцати лет читать запрещается».







РОГОЗИН









«Голоса» (так называют западные радиостанции, ведущие передачи на русском языке для Советского Союза) передали, что Рогозин уезжает по приглашению из Израиля. Хотя случаи отъезда русских деятелей культуры по таким приглашениям уже имели место, но они так или иначе были оправданы: то русский интеллигент оказывался по крайней мере наполовину евреем, то жена оказывалась еврейкой. Тут же случай чистый. Рогозин не скрывал, что его еврейское родство — липа. В какой-то инстанции на вопрос о том, какова фамилия пригласившего его родственника, вытащил из кармана мятую бумажку и по складам прочитал незнакомое слово. Когда его спросили, кто же — мужчина или женщина, он ответил, что не знает, а из написания фамилии установить нельзя.

Я хорошо помню Рогозина. Он начинал учиться на нашем факультете. Выгнали его за знаменитое (в то время и в наших кругах) выступление на защите докторской диссертации Кадилова. Кадилов тогда возглавлял кампанию по борьбе с космополитизмом на факультете. А диссертацию он накатал о вкладе Ленина в марксистскую теорию познания. Целую главу он посвятил логическим воззрениям Ленина. Защита шла как положено идти защите такого ранга. Официальные оппоненты превознесли Кадилова до небес. Неофициальные оппоненты (особенно те, кого Кадилов травил как космополитов) ползали перед ним на пузе. И вдруг неожиданно вылез Рогозин. И выпалил нечто такое, что Кадилов потом на некоторое время лишился дара речи. Рогозин сказал примерно следующее. Классики марксизма, а Ленин в особенности, были полными невеждами в области логики. Они не были знакомы даже в минимальной степени с современным им состоянием логики. Их логические суждения — лишь факт из их биографии. Для логики они никакого позитивного значения не имеют. Если не хотите делать их посмешищем, лучше помалкивайте о их высказываниях на темы логики. Вот, например... И Рогозин спокойно (почему-то его не согнали с трибуны) разобрал все логические высказывания Ленина (а их немного). Да так, что нелепость их выявилась с полной очевидностью.

С факультета Рогозина убрали, но не посадили. Ему даже разрешили сдавать на мехмат (фронтовик, способный парень, русский, из крестьян). Судьба Рогозина в данном случае — одна из первых ласточек наступавшей либеральной эпохи. Его последующий взлет — характерное проявление этой либеральной эпохи. А его отъезд — тоже характерное явление, связанное с ее окончанием.

Где теперь диссертация Кадилова? Где результаты «гениальных» ленинских идей в логике? Сотни людей до и после говорили о величайшем значении этих идей для мировой логики. В чем оно сказалось? А Рогозин (это признают даже у нас) сделал действительно серьезный вклад в науку. И вот он уезжает. И отныне имя его никогда нигде не будет упомянуто на его родине. Его открытия разворуют по мелочам, испохабят. И признают их здесь лет через двадцать, когда они придут к нам с Запада как открытия Джона, Ганса, Жоржа и т. п. Если, конечно, Запад уцелеет к тому времени.

Я смотрю, как Пьяная старуха во дворе грузит свою тележку, и слушаю «Голоса». Рассказали о последнем выступлении Солженицына. Потом передали комментарии по этому поводу одного из «братьев-марксистов» (как у нас называют Медведевых). Он, конечно, не согласен. И было бы странно, если бы был согласен. Впрочем, сам Солженицын мало с кем согласен. Наша русская нетерпимость друг к другу — вот главное зло всего нашего либерального движения, всей нашей оппозиции. Пьяная старуха перевязала веревкой коробки, чтобы они не разваливались, подняла цепь и на некоторое время замерла. Потом она медленно оглядела окна нашего дома и потащила тележку. На мгновение у меня мелькнула мысль выбежать и дать ей десятку. Но пока я колебался, старуха исчезла.

Потом я встречался с Рогозиным в редколлегии нашего журнала. Мы устроили «круглый стол» на тему «психическое, физиологическое, логическое». Пригласили видных специалистов. Рогозин тогда был в почете. Мы пригласили и его как уникального специалиста, разрабатывающего математические методы для исследования поведения социальных индивидов. Все говорили очень умные и передовые фразы, но очень обычные и ни к чему не обязывающие. Рогозин выступил блистательно (он вообще был известен как замечательный оратор). Но то, что он говорил, печатать в нашем журнале было невозможно даже в то сверхлиберальное время. И мы опубликовали материалы «круглого стола», даже не упомянув имя Рогозина. Когда на редколлегии принимали решение исключить выступление Рогозина и возникшую в связи с ним дискуссию (т. е. самую интересную часть), я голосовал как все: исключить. Что посеешь, то и пожнешь. Теперь я на своей шкуре ощущаю последствия миллионов такого рода поступков, совершенных «нами». Но могли ли мы их не совершать тогда?

А Рогозин говорил тогда вещи любопытные. У Агаты Кристи, говорил он, есть замечательный персонаж: мисс Марпл. Она в своих рассуждениях исходит из того, что законы человеческой натуры везде и всегда одинаковы. Именно эти абсолютные и неизменные законы (законы по определению неизменны!) человеческой натуры и образуют предмет психологии. Не мозг и его функционирование. Не логические правила оперирования языком. А всеобщие правила поведения людей. Мы все интуитивно исходим из этой предпосылки, говоря о человеческой психологии. Когда практически мы выступаем в роли людей, претендующих на изучение, понимание и использование законов человеческой души, т. е. законов психологии? Вот я вам приведу сейчас пример, а вы через некоторое время сами сможете проверить, насколько точен был мой психологический анализ в этом примере. И Рогозин подробнейшим образом проанализировал ситуацию, которая сложится в связи с проблемой публикации материалов данного обсуждения. И предсказал результат.

Накоплен, говорил Рогозин, огромный материал наблюдений за поведением людей, нуждающийся в современных формах обобщения, в том числе — в построении математизированной теории. Но этого, конечно, мало. Нужны эксперименты, причем массовые эксперименты. И мы такую возможность получили. Чтобы выделить психологические законы в чистом виде, нужно суметь абстрагироваться от влияния различного рода продуктов цивилизации, в том числе — от влияния религии, нравственности, правовых ограничений. Поскольку в нашем обществе эти факторы цивилизации элиминированы, сама история дала нам в распоряжение в качестве лаборатории целое многомиллионное общество. И Рогозин привел многочисленные поразительные примеры, полученные его группой из наблюдений за большими человеческими коллективами и из обработки богатейшей информации, невольно собранной нашими официальными учреждениями (жалобы, заявления, свидетельские показания, выступления на собраниях, доносы).

Потом началась кампания по дискредитации Рогозина. Началась одновременно как снизу (со стороны коллег), так и сверху (исключение куска, связанного с Рогозиным, санкционировал ЦК). Всего два-три года, и от рогозинской группы не осталось ничего. Почти двадцать лет каторжного труда на создание маленькой группки. И всего два года на то, чтобы вытравить всякие следы его пребывания в нашей науке. Факт поразительный. Сейчас создали целый институт в духе идей Рогозина. Несколько сот сотрудников. Богатейшая техника. А результатов нет (если не считать тех, что уже были получены рогозинцами). А ведь Рогозин мог стать гордостью русской науки. Мог стать фигурой масштаба Мечникова, Менделеева, Павлова. Мог. Но не стал. Наша система предпочитает ничтожества раздувать в крупные фигуры (Канарейкин, Петин, Блудов), но она не терпит по-настоящему крупные личности.







ЕЩЕ ОДИН «ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ»









С полгода назад Сашка был на дне рождения у своего сокурсника. Сашка вернулся домой уже утром. Ужасно довольный. Праздник у них удался отличный. Была хорошая компания. Двенадцать человек — шесть мальчиков и шесть девочек. Сначала пили, ели, танцевали. Потом спорили до хрипоты. Решили в заключение создать шуточный Союз Борьбы За (за что — каждый пусть понимает по-своему). Цель Союза — отмечать дни рождения всех собравшихся в том же составе. Поскольку на некоторые месяцы выпало несколько дней рождений, а на некоторые ни одного, решили распределить месяцы по лицам произвольно и отмечать условные «дни рождения». Теперь подошла Сашкина очередь. От нас, стариков, потребовалось одно: очистить квартиру от нашего присутствия и финансировать мероприятие. После длительных дискуссий со взаимными оскорблениями порешили: Теща с Ленкой уезжает на неделю к сестре в Тамбов (у Ленки — каникулы); Тамара решила переночевать у своей близкой подруги. В отношении меня проблемы не было: у меня крыша есть.

— Смотрите, — сказал я Сашке перед уходом, — пришьют вам дельце.

— Не бойся, — сказал Сашка. — Мы политикой не занимаемся. Ребята все надежные.

Но Сашкины «дни рождения» меня беспокоили. Я не раз видел у него книги Солженицына, «Континент» и прочие эмигрантские издания. Представляю, о чем они там говорят на своих сборищах. И откуда они берут эти книжки? Впрочем, вопрос праздный. Картошкин, например, ездит за границу три-четыре раза в год. И не было случая, чтобы он не привез кучу журналов всякого рода и книжечки такого рода. Антисоветские книги на иностранных языках тут не в счет. У него их целая библиотека. Ему такие книги и журналы положено иметь по роду работы. Но ведь его Андрей почитывает их запросто. И друзей снабжает (под большим секретом, конечно). Картошкин хотя и свой человек в КГБ, в ЦК (как хохмит моя Ленка — в ЦК КГБ), но он, между прочим, тоже либерал. Он один из нас. А кто и когда посчитает ту массу добра, которую принес нашему обществу этот «трусливый» либерал! Вы думаете, ему ничего не стоит ввозить эту массу подрывной литературы и сквозь пальцы смотреть на то, как она расползается из его дома по Москве? До поры — до времени.

Любопытно, что все запрещенные книги, которые Сашка приносит в дом, перечитали вдоль и поперек все члены нашего семейства. И где мне только не приходится бывать, везде на темы этих книжек разговоры ведутся так, что совершенно очевидно: широкие круги либеральной интеллигенции и чиновничества знают эту литературу лучше, чем хрестоматийную русскую классику. Долго ли еще это протянется? Известны многочисленные факты, свидетельствующие о том, что «маразм крепчает». Понемногу то тут, то там сажают. Главным образом — никому не известных молодых ребят. А взрослых более или менее известных людей пока зажимают «домашними» средствами. К. до сих пор ходит без работы. Скоро будет публичный процесс над Хлебниковым. Но тот — фигура с мировой известностью. Не замолчишь. Слухи ходят, что вовсю сажают в сумасшедшие дома. Говорят, только в Москве их открыли несколько штук. Говорят, что изобрели мощные средства. Три укола — и ты как личность сведен к нулю. И не подкопаешься. Антон считает, что тут больше слухов, которые КГБ распускает специально с целью запугивания. Но я думаю, что в слухах есть большая доля истины. Картошкин сказал мне по секрету, что слухи не отражают даже половины реальности.

Утром Сашка опять меня спросил: неужели все то, что Солженицын написал о жертвах сталинского периода, правда. Что я ему мог ответить? Я сказал, что это вопрос сложный. Но он не отставал:

— Ты дай мне принципиальный ответ — да или нет?

— Если я тебе скажу «нет», это будет неправда, скажу «да», это будет нарушение исторической точки зрения.

— Оставь в покое свои исторические принципы. Говори прямо. Боишься?

— Нет, Саша, я не боюсь. Я могу ответить тебе: «да». Но это будет совсем не то. Это не будет ложь. Но это не будет и правда. Я никого не хочу оправдывать. Просто тут дело сложнее.

— Солженицын утверждает, что сталинизм никогда не кончался. Только формы его менялись. Сталинизм, считает он, и есть сущность коммунизма. Как ты на это смотришь?

— Это безответственные фразы.

Ни до чего определенного мы не договорились. Но разговор этот имел последствия. Я записался на прием к Митрофану Лукичу.







ИСТОРИЧЕСКОЕ И СОЦИАЛЬНОЕ









В книге Антона есть место, специально посвященное взаимоотношению исторического и социального аспекта в понимании коммунистического общества. Вот основные идеи этого раздела. Исторический аспект. В стране — развал экономики и, главное, системы власти. Сложилась ранее или создается в это время, возникает спонтанно или навязывается извне (или комбинация этих возможностей в тех или иных пропорциях) особая организация, ставящая целью захват власти, — «партия особого типа» («организация революционеров»). Состав партии — обиженные, неудачники, авантюристы, фанатики, карьеристы, честолюбцы, «идеалисты», т. е. лица, по тем или иным причинам реализующие так свои цели и интересы и выталкиваемые обществом на этот путь. Тут есть общие черты, представляющие интерес для социальной психологии. Партия организуется по принципам гангстеризма. Захватив (или получив) власть с помощью тех или иных слоев общества, партия вовлекает в систему власти (это возможно в процессе захвата власти и даже немного ранее, с намерением взять власть) низшие слои населения, обещая им всяческие блага и в той или иной мере исполняя свои обещания. Если в этих слоях заметен слой заводских рабочих, то складывающаяся система власти получает наименование «диктатуры пролетариата». Но слово «пролетариат» может трактоваться более расширительно, так что лозунг «диктатура пролетариата» всегда имеет определенный смысл. Отказ французских коммунистов от него нельзя считать серьезной акцией. Это скорее временный демагогический прием. Рассматриваемый «исторический» процесс накладывается на такие процессы, которые совершаются по социальным законам. Это — социальный аспект. Этот аспект в собственном смысле слова касается достаточно больших (многомиллионных) человеческих образований. Маленькие страны он затрагивает обычно как нечто навязываемое извне, сильным соседом, или организовываемое по его образцу, а не спонтанно, не как «творчество масс». В этом аспекте складывается социально-бюрокра- тическая система организации больших масс населения по ранее открытым образцам такого рода и в формах, непосредственно очевидных широким слоям народа.

Упомянутые два процесса происходят одновременно, причем постепенно социальный процесс приобретает доминирующее значение. «Революционеры» уничтожают друг друга, вымирают, растворяются в гигантском аппарате «мирной» власти. Происходит смена поколений. Расширяется и углубляется социальная иерархия общества. Разумеется, это далеко не безболезненный процесс. На место Лениных приходят Сталины. Советский сталинизм и был таким периодом формирования и утверждения коммунизма как социального строя, но в исторически данных формах революционного периода и с его возможностями.

Историческое в данном случае не есть нечто случайное и преходящее. Оно дано тоже на века. Абстрактно рассуждая, можно игнорировать границы государств. А поди уничтожь их на деле! В мечтах можно перенести Москву на новое, более подходящее место. А поди попробуй! Она стоит и растет на исторически избранном месте. Еще труднее изменить исторические формы социальных процессов. Они даются также на века, как и их социальная суть. Возьмем, например, однопартийную систему власти. Социально она означает ликвидацию всяких партий вообще, принципа партийности как такового. Историческая форма партии (и вся соответствующая фразеология, демагогия и организация партийной жизни) сохраняется на века как жизненно важная система организации, по существу, беспартийного общества. Аналогично в исторически данных правовых формах реализуется система полного бесправия, в формах нравственности — система безнравственности, в формах идеологии — система идеологического цинизма и т. д. Трудность понимания коммунистического общества и состоит в том, что оно складывается как исторически индивидуальный процесс, но в формах столь же всеобщих и устойчивых, как и его сущностные связи и отношения. Подобно тому, как представление о существе с высокоразвитым интеллектом у нас неразрывно связано с представлением о биологическом существе «гомо сапиенс», так конституирующие коммунизм глубинные явления немыслимы без их зримого воплощения в организации конкретных коммунистических государств. Для выделения их в чистом виде нужна та самая сила абстракции, о которой говорил Маркс и которую утратили все теоретики марксизма без исключения.

И, честно говоря, у меня нет достаточно сильных аргументов против этого. У меня есть лишь иное эмоциональное отношение к этому. Я лишь иначе расставляю ударения.







ЗАБЕГАЛОВКА









Когда я вошел в Забегаловку, почти все были в сборе. Мне обрадовались, и это было очень приятно.

— Можно подумать, что вы сговорились, — сказал я.

— Случай, — сказал Безымянный. — Хотите знать, какова его вероятность? Не больше, чем вероятность для нас с вами стать членами Политбюро. А между тем этот случай, как видите, произошел. А раз он произошел, его уже не отменишь. Он есть реальный факт истории.

Этот пустяк, как всегда, послужил зацепкой для любопытного разговора. Раньше я не придавал никакого значения таким разговорам, смотрел на них как профессионал с полумировым именем на трепотню дилетантов и кустарей-одиночек. Теперь я все чаще начинаю замечать, что в них реальная жизнь отражается не в меньшей мере, чем в наших высоких теориях. И всякого рода «идеалисты» и «метафизики» начинают мне казаться порой не такими уж кретинами, как мы привыкли их изображать.

— Вы, — говорит Эдик, — сейчас весьма основательно раскритиковали то, что Безымянный говорил об истории как индивидуальном процессе, имеющем исчезающе малую степень вероятности. Пусть вы правы. Но вот позвольте я подкину для обсуждения одну любопытную проблему — проблему прикрепления людей к местам жительства и работы. Я не буду рассматривать ее во всем объеме. Это очень длинно. Выберу лишь одну самую простую линию, хорошо иллюстрирующую мою мысль. Страна наша большая. Всякого рода предприятия разбросаны на ней. И люди там нужны. Как их там удержать? Для теоретиков-марксистов никакой тут проблемы нет: высокое сознание трудящихся, жаждущих перевыполнять досрочно планы; хорошее снабжение; телевидение; кино; театры; библиотеки; средства транспорта. К коммунизму же идем! А при коммунизме — сами понимаете... Но есть реальность данного индивидуального состояния. Снабжение? В Москве жрать нечего, а на периферии, знаете, что там творится?! Кто подсчитывал, сколько людей ежедневно наводняет Москву за продуктами питания и товарами ширпотреба? Много ли у нас выпускают автомобилей? А сколько они стоят? А кто способен купить? А дороги? А обслуживание? А что показывают по телевидению? Попробуйте достаньте билеты на хороший спектакль в Москве! Так чего говорить о периферии. Кружки рисования, пения, пляски? А вы поездите по стране, посмотрите. Пьянство. Скука. Дрязги.

Уголовщина. Думаете, случайно молодые люди предпочитают маленькую зарплату и плохие жилищные условия здесь, поближе к реальной культуре?.. Короче говоря, абстрактно все возможно. И каждому по потребности абстрактно возможно. А реально — дайте людям свободу передвижения и возможность устраиваться на новых местах (отмените, например, прописку), и начнется великое переселение народов. Разбегутся люди из определенных мест. Их надо удерживать сейчас, прикреплять всеми доступными средствами. Мы не обращаем внимания на такие «мелочи». А между тем на наших глазах идет грандиозный процесс структурирования нашего общества, как географически, так и «вертикально». Вроде бы пустяк: мальчик, окончивший десятилетку в Чухломе, имеет меньше шансов попасть в университет. А это — реальный факт прикрепления: не лезь со своим свиным рылом в столичную утонченную науку! Попробуйте устройте своих детей в Институт международных отношений! Абстрактно все возможно. А реально — пойдут ли дети министров, академиков, партийных боссов, народных артистов в рабочие и крестьяне? Только в порядке исключения. Или для пропаганды. Это — сегодняшняя реальность. Но пусть, как вы утверждаете, разовьются средства транспорта, построят дороги, самолет станет обычным, как велосипед, за границу разрешат ехать... Когда это будет? К тому времени, когда это будет, в нашем обществе сложится стабильная, традиционная и преемственная социальная структура. Сложится устойчивый строй жизни. И обернуть эволюцию уже не удастся. Если такая махина укрепится как социальное существо определенного типа, оно и будет стремиться сохраниться в таком виде. Оно будет приспосабливать прогресс к своим интересам, а не само будет меняться в соответствии с вашими абстрактными рекомендациями. Господствующие силы и тенденции не позволят нарушить устойчивый порядок, устраивающий их. Машины и самолеты? Да. Но какие и для кого? Медицина и курорты? Да. Но какие и для кого? Заграница? Да. И тот же вопрос. Много ли Мы имеем возможностей использовать наши советские курорты даже при наличии денег? А ведь это — не заграница. Вот вам только одна ниточка того, что такое история как индивидуальный процесс. Мы формируемся в какого-то зверя. И формируемся только один раз. В какого? В змею? В шакала? В тигра? В крысу? Оставьте эти марксистские романтические иллюзии! Они давно уже не иллюзии, а ложь. Просто средство оболванивания современных образованных кретинов. И сам марксизм уже прочно сложился в целостное существо, которое уже не превратишь ни во что другое. Эволюция индивидуальных сложных систем необратима. Это я могу доказать вам как теорему.

— Браво, — сказал Безымянный. — Вы высказали мои сокровенные мысли.

— В России, — сказал Ребров, — несмотря ни на что, сохраняется традиционный строй жизни. Как и в Китае. В прошлом веке начался процесс приобщения России к западному образу жизни. Но ничего не вышло. Революция снова отбросила нас в крепостническое состояние. И снова для нас началась кровавая и грязная имперская история. Сколько потребуется жертв и в какое болото мы должны будем залезть, чтобы снова актуально встал вопрос об отмене крепостничества?!

Виктор Иванович как-то странно посмотрел на Реброва, распрощался и ушел. Незаметно исчез Лев Борисович. Остались только я, Безымянный и Ребров.

— Не кажется ли вам, — сказал Безымянный, — что Виктор Иванович несколько странен?

— Вы думаете, он — стукач? — спросил Эдик. — Ну и черт с ним! Мы для Них интереса не представляем. Мы же не действуем. Мы же просто болтуны, и все.

— Они там не совсем идиоты, к сожалению, — сказал Безымянный. — Они хорошо знают теперь, что за словом рано или поздно идет дело.

Безымянный проводил меня до дома.

— Наша социалистическая система, — сказал он по дороге, — сочетает в себе очень высокий коэффициент паразитарности с крайне низким коэффициентом использования творческих потенций населения. Страшно подумать, сколько народного ума и таланта пропадает впустую. Вот, к примеру, Эдик. Какой мог бы быть социолог. Атак прозябает, наверно, на должности какого- нибудь редактора, от силы — старшего научного.

— Или академика, — сказал я.

И мы рассмеялись.

— Знаете, — сказал я, — а почему бы вам с сыном не заглянуть к нам вечерком? У меня дочь кончает десятилетку. Им будет интересно познакомиться. А у меня есть несколько бутылочек вина из валютного.

— Охотно, — сказал Безымянный. — И прошу вас, на нас не сердитесь. Мы же не профессионалы. А молчать уже нет мочи. Я-то хорошо понимаю, как обычно теория бывает не похожа на эмпирические факты. И мне бывает не по себе, когда несведущие люди пускаются в рассуждения на мои темы. Ваши философы такую чушь порют, что нарочно не выдумаешь.

— Меня беспокоит не это, — сказал я. — Я боюсь, как бы моя профессиональность не оказалась такой же философской чушью по отношению к настоящей науке об обществе, которую в данном случае представляете фактически вы и Эдик.

СКУКА





Иногда меня тянет писать. Но с самого начала я прекрасно понимаю, что вся моя писанина может вызвать лишь скуку. Я не способен развлекать массового читателя. Я не способен на то, чтобы давать пищу для размышления интеллектуальной элите. Да и о чем таком можно писать, чтобы было интересно? Анекдоты? Я их не запоминаю и не очень-то люблю. Факты беззакония? Я с ними не имею дела. А после книг Солженицына тут нужно работать профессионально. Нужны масштабы. Мелкие житейские трагедии? Но они не имеют ничего общего с их литературными описаниями. Наша жизнь во всех звеньях поразительно сера и однообразна. Для любого из нас она раскладывается на сравнительно небольшое число стандартных элементов с незначительными вариациями их комбинаций. Мы примерно одинаково едим, одеваемся, говорим, обставляем квартиры, переживаем. Мы различаемся по слоям, но лишь количественно, а не качественно. Моя жена носит ондатровую шубу, Наташа — цигейковую, жена Гробового — норковую. Но в жизни каждой из них принципиальная роль шубы та же. Социальная роль — престиж, эстетика и т. п. Я бывал в самых различных семьях, квартирах, городах. Везде одно и то же. Уровень культуры не растет с ростом социального ранга слоя. Жрут лучше. Пьют лучше. Одеваются. Сплетни рангом выше. Информации больше. Но скука удручающая. Разговоры омерзительны. И дети их, имея все блага культуры, пользуются ими так, что смотреть тошно. Кто-то мне недавно говорил, что существенно не наличие привилегированных слоев общества, а их тип — что они собой представляют и какой стиль жизни навязывают обществу. Наши привилегированные слои сеют скуку, серость, бездарность, корыстолюбие, разврат, ложь, паразитизм, тщеславие и т. п. Они навязывают всем нам такой способ жизни, который убивает все то, что когда- то было предметом великой русской литературы. У нас литературой может стать только беспощадное описание наших условий, исключающих настоящую литературу, да к тому же в таких масштабах, как это сделал Солженицын.

О чем я думаю?! Кто поверит, что один из ведущих советских теоретиков марксизма (а значит, по идее — невежда, начетчик, мракобес, бездарь) может размышлять подобным образом. Надо с этим кончать. На этой неделе надо закончить доклад Канарейкина для конгресса. Свой доклад надо написать, обсудить на заседании отдела и «залитовать»: с выпиской из протокола заседания отдела сдать пять экземпляров в дирекцию, получить подпись директора или заместителя, курирующего наш отдел, сдать все это в иностранный отдел института, а те направят в Главлит (т. е. в нашу официальную несуществующую цензуру). Волокита довольно долгая. Потом надо будет через президиум академии организовать перевод доклада на английский язык. Надо также продиктовать Серикову его выступление. Страниц на пять хотя бы. Но это не легче, чем мой доклад. Мой доклад должен быть официальным. Серикову же разрешено немножко оригинальности. Что-нибудь о массовой культуре. Это модно. А мне предуказано свыше выступить на тему о понятии общественно-экономической формации — одном из центральных понятий традиционного (но вечно передового) марксизма. Тема доклада Канарейкина — исторический материализм как самое глубокое и всестороннее социологическое учение современности. Ни много ни мало! Самое! И странно, эту нашу галиматью они там будут слушать с интересом. С Канарейкиным будут беседовать как с крупным ученым. Сериков сойдет за молодого, талантливого и образованного ученого, работающего вполне на уровне мировых стандартов. Впрочем, чему удивляться! У них то же самое, что у нас. Упаковка только чуть лучше. А мне предоставляется роль консерватора, ортодокса. Я обязан отстоять! Ну ладно же, я вам покажу! Я засел за доклад, и меня понесло. Через несколько часов доклад был готов. Он даже мне самому понравился. Я позвонил Антону и попросил его зайти.

— Неплохо, — сказал Антон, прочитав мое сочинение. — Очень неплохо. Если с тебя снять марксистскую скованность, ты будешь прекрасным писателем на социальные темы. Только вот тебе мой совет: на обсуждение и в Главлит дай липу, а не подлинник. Или замаскируй так, чтобы не сразу доперли, о чем речь. Иначе не пропустят. И на конгресс не поедешь.

— Само собой разумеется, — сказал я, возбужденный удачей. — Не учи ученого! А что ты скажешь по существу?

Антон начал разбирать доклад по существу, и мне сталo опять грустно.

— Понятие формации, — говорил Антон, — сложилось отчасти из сравнения различных видов социальных Образований, это очевидно. Не само слово «формация», а признаки, по которым формации различаются. Это понятие сравнительное, подчеркиваю. Это очень важно помнить, ибо сравнение имеет свои логические законы, Неустранимые ни при каких обстоятельствах. Представь себе, мы будем строить понятие животного, сравнивая кроликов, волков, клопов, крыс, слонов. Что дает сравнение? Благодаря сравнению мы обнаруживаем, что одни из сравниваемых предметов имеют данный признак, а другие — нет, что некоторые признаки есть у всех сравниваемых предметов, что данный признак имеет различную величину или интенсивность. Если частные виды формаций даны, то общее понятие формации, очевидно, должно учесть признаки, свойственные всем формациям (т. е. от различий формаций надо отвлечься), но отличающие общественно-экономические формации от всего другого. Запомним это. Отчасти же понятие формации сложилось из наблюдения одного типа общества в его внутренней расчлененности, а именно — развитого буржуазного общества. Отсюда выделение таких сторон этого общества, как производительные силы, производственные отношения, базис, надстройка. При этом в данном обществе выделялась определенная система отношений людей, определяющая собою всю физиономию общества, т. е. оказывающая влияние на все прочие стороны жизни. В буржуазном обществе это суть товарно-денежные отношения, купля-продажа рабочей силы. Из совмещения этих двух (по крайней мере этих двух, я опускаю здесь многое другое) аспектов произошла такая невероятная путаница в понимании очень простых вещей, что распутать ее теперь нет никакой возможности. Есть только один путь: разрубить этот гордиев узел мечом, т. е. просто наплевать на это барахло и заняться делом. Возьмем, например, такой признак, как собственность. В буржуазном обществе имеет место частная собственность на средства производства, а у нас нет. В буржуазном обществе это — существенный признак формации как таковой. И хотя он мог быть выделен путем сравнения (что необязательно) с другими формациями, он важен для общества независимо от сравнения. Но является ли существенным для нашего общества то, что у нас нет частной собственности на средства производства? При описании истории становления его, возможно, и нужно учитывать экспроприацию средств производства. Но раз общество сложилось и устойчиво существует много лет, это уже не есть его характеристика самого по себе, независимо от сравнения. Признаком змеи является не то, что она не имеет ног, а то, что она ползает. Дело не в том, что неверно, будто у нас нет частной собственности на средства производства. Это как раз верно. Но это абсолютно ничего не дает для понимания нашего общества как общества определенного типа самого по себе. Нам для этого нужно прежде всего отказаться от сравнения с буржуазным, феодальным, рабовладельческим обществами и выделить в самом нашем обществе то, что определяет собою все прочие стороны и проявления нашей жизни. Что это такое? Начни исследовать наше общество не как лгун-идеолог, а как настоящий ученый, и ты убедишься в том, что вся твоя высочайшая марксистская теория есть идеология чистой воды; что научного в ней нет ничего, кроме украденных у других банальностей. И от твоего понятия формации ничего не остается, кроме общего значения слова. Есть виды животных, мржно употреблять общий термин «животные». Можно найти признаки, свойственные всякому животному. С этой точки зрения клоп не отличается от человека. Есть виды общества. Можно ввести общий термин «тип общества» («формация»). Можно указать признаки, общие всем обществам. С этой точки зрения общество папуасов не отличается даже от грядущего коммунистического общества. Человеческое общество — локализованное в пространстве связанное устойчивое скопление людей, осуществляющее свой жизненный процесс как целое. Это — не определение, конечно, а так, для ориентации. Что же касается типов обществ («формаций»), то тут такой дурацкой классификацией, какую дает марксизм, не отделаешься. Их сотни и тысячи. Тут нужно опытное исследование (если оно нужно), а не пережевывание примитивных представлений ваших классиков. А что касается нашего общества, то тут с марксистским аппаратом понятий и принципов абсолютно ничего не поймешь. В устоявшейся системе общества (вроде нашего) начиная с некоторого момента все эти «первично», «вторично», «базис», «определяющее», «производное» и т. п. теряют всякий смысл. Поскольку речь заходит о понимании этого общества и о построении научной теории, способной давать подтверждаемые прогнозы, то

нужен совсем иной поворот мозгов. Какой? Начни хотя бы с фактов. Например, массовые репрессии, прикрепление к месту жительства, отсутствие свободы слова и печати, дефицит необходимых продуктов, разбазаривание средств, коррупция в массовых масштабах, карьеризм... Что тебе еще нужно? Разве этого мало? Есть законы социальной жизни, вытекающие из самого того факта, что миллионы людей обречены жить совместно. Начни хотя бы с этого...

Мы проговорили чуть не до утра. Я проводил Антона домой и передал его с рук на руки Наташе.

— Ради бога, Наташенька, не сердись на меня, — сказал я. — Это было очень важно. Я в долгу не останусь: обязательно помогу твоему Антону стать известным диссидентом. На свою шею, конечно, но помогу.







БЕСЕДА С М. Л.









Кто не бывал в коридорах ЦК, тот не может до конца понять советское общество. И не потому, что здесь можно увидеть что-то особенное. Абсолютно ничего особенного тут нет. Обычная (правда, очень большая) контора, оформленная с очень дурным вкусом. А потому, что здесь не увидишь, не услышишь и не почувствуешь ничего особенного. Жуткая обыденность всего происходящего. И в этом суть дела.

Я предъявил партийный билет, получил пропуск, поднялся на третий этаж и пошел по красному ковру в самый конец длиннющего коридора, не встретив ни одной живой души. Тишина. Мягкий ковер глушил шаги. Но в ковре, пожалуй, не было надобности: человек, вошедший в коридоры ЦК, не идет в обычном смысле слова, а крадется на цыпочках (на задних лапках). Я постучал в нужный кабинет и, услышав знакомое «Войдите», вошел. Навстречу мне поднялся Фрол Иванов — помощник Митрофана Лукича.

— Привет, — сказал я.

— Привет, — сказал Фрол. — Проходи, Митрофан Лукич тебя ждет.

И я вошел в кабинет одного из могущественнейших руководителей нашей партии, а значит — всего советского народа, а значит — всего прогрессивного человечества.

Я знаком с М. Л. почти двадцать лет. И виделся с ним за это время не меньше двадцати раз. Так что никаких зрительных впечатлений от встречи у меня не осталось.

— Как он выглядит на самом деле? — спросил меня потом Сашка.

— Как на портретах, — сказал я. — Только постарше лет на сорок. Ростом пониже. Злее и желчнее. Глазки бегают. Руки трясутся и все время перекладывают всякие предметы на столе. Выражение брезгливости на лице. И какое-то несоответствие роли, какую он играет в партии. Мне кажется, что он выглядел бы более естественно в здании на Лубянке, с которым здание ЦК соединено подземным ходом. В свое время ходил слух, будто М. Л. просил дать ему пост министра государственной безопасности, но ему отказали под тем предлогом, что страна нуждается в передышке. И нынешний пост ему отдали потому, что по наивности посчитали в свое время идеологию трепотней, не играющей существенной роли. А когда хватились, было уже поздно.

Я сказал М. Л., что дело чрезвычайной важности заставило меня обратиться к нему и просить о помощи. Нашей книге определена исключительная роль: дать суммарную и обобщенную характеристику того, что произошло между XX и XXV съездами. Книга будет переведена на все западные языки и будет распространяться на Западе. А между тем в этот период помимо тех замечательных событий, о которых много говорилось на прошлом совещании, произошли печальные события, о которых промолчали. Я уж не говорю о событиях в Венгрии, Польше, Чехословакии. Тут более или менее ясно. Я имею в виду наши внутренние события. Самосожженцы. Известное вам покушение. Побеги и невозвращения. Многочисленные процессы. Самиздат. Солженицын. Сахаров. Еврейская эмиграция. Отъезды видных деятелей культуры — Ростроповича, Неизвестного. Обойти молчанием эти факты невозможно — книгу просто осмеют на Западе, да и у нас на особый успех рассчитывать нельзя. Еще хуже того — объяснять это так, как мы делаем в наших пропагандистских лекциях и статьях. Тут надо проявить большую гибкость и, может быть, даже смелость. Вот, например, на Западе в эмигрантском журнале «Новая волна» опубликована огромная статья. Тут факты, цифры, имена. Я консультировался в КГБ и МВД. Все точно. Мы, конечно, можем раскритиковать выводы, интерпретацию. Но факты остаются, им надо дать наше освещение. Тут своими силами мы не справимся. Нам нужна ваша помощь. Установки. Ориентировочные инструкции. Например, в какой мере мы можем представить это как продукт внутренних процессов и противоречий. Ведь социализм — живое общество, а не абстрактная схема. Тут тоже возможны свои трудности и болезни. Зато мы можем достаточно убедительно и без натяжки показать, что такого рода явления, возникая (хотя бы отчасти!) как продукт нашей внутренней жизни (под влиянием Запада, конечно), не перерастают рамок частных явлений и не влияют на общую картину нашего общества, на его суть.

Я довольно долго излагал свою концепцию книги в этой части. М. Л. терпеливо слушал, перекладывая бумажки, карандаши, брошюры. Я намекнул на то, что было бы неплохо выпустить такую книгу под редакцией самого М. Л. Однако М. Л. на такую удочку не клюнул. Он не дурак все-таки. Старого воробья на мякине не проведешь. Я по глазам увидел, что он сразу понял суть дела. Такая книга для него — ловушка, и он в нее ни за что на свете не полезет. Представляю, какой вой во всем мире поднялся бы, если бы книга вышла под его редакцией! Книга и для меня ловушка (теперь-то я сообразил это!). Но кто такой я? Мелочь. Один из, пусть видный, но один из теоретиков, способный (и склонный к тому же!) ошибаться. Меня потом поправить можно будет. Это даже очень хорошо: бдим, работаем, мол. Одним словом, М. Л. сказал, что все необходимые для книги оценки и установки имеются в соответствующих документах партии. Изучите как следует отчетный доклад Генерального секретаря.

— Ну как? — спросил Фрол, когда я вышел от М. Л.

— Порядок, — сказал я. — С чем пришел, с тем и ушел. У меня к тебе просьба: не держи в секрете то, что я был здесь и целый час беседовал с М. Л. о книге. Для меня это очень важно.

— А как сам М. Л.? — спросил Фрол.

— Он мне разрешил ссылаться на нашу беседу в том смысле, что все принципиальные вопросы оценки событий прошедшего периода с кристальной ясностью даны в известных документах партии, — сказал я.

— Ясно, — сказал Фрол. — Ловкий ты мужик! Ставлю пару бутылок коньяку, если тебя не выберут в членкоры. Ты в Канаду едешь? Отлично. У меня к тебе просьба...

В коридоре меня перехватил Корытов и затащил к себе. Корытов — мой бывший студент, к тому же очень посредственный для марксиста даже. Ко мне он обращается на «ты», а я к нему на «вы»: со своими бывшими студентами я на «ты» никак переходить не могу. А поскольку я сам к своим бывшим учителям, кто бы они ни были, обращаюсь только на «вы», меня корытовское «ты» раздражает. Подумаешь, какой-то инструктор ЦК, а тычет так, как будто он старшина роты. Корытов воспринимает мое «вы» по-своему, т. е. как почтение к его положению. Он и директору нашему иногда «тыкает», а тот перед ним лебезит (хотя он академик).

— Ты ведешь себя неправильно, — сказал Корытов. — Якшаешься со всякой швалью. Кто такой этот Зимин? А Гуревич? Смотри, это боком выйти может. Заходил бы с супругой к нам. Мы недавно из Италии. Отдыхали. Есть что порассказать. Заходи, буду ждать. Пока. Извини, я больше не могу тебе уделить времени. Дела!

Корытов, конечно, прав. Он — прирожденный карьерист. Он без всякого опыта и познания чует одно из фундаментальнейших правил делания карьеры в нашем обществе: сделав шаг в своем возвышении, первым делом порви порочащие или принижающие тебя связи и знакомства, заведи связи, соответствующие твоему новому положению, и старайся завести полезные знакомства на более высоком уровне. Я это правило не соблюдаю, компенсируя его книгами и статьями. Но это не очень-то надежное средство. Надо как-нибудь выбраться к Корытову. Может быть, Фрол там будет. И вообще, грешно не использовать возможности, которыми реально располагаешь без особых усилий. Стоп, последнее — ложь. Это касается, что без усилий. А более двадцати лет преданного служения марксизму — это разве пустяк? Но бескорыстно ли? Если честно подсчитать, урвал я за это свое преданное служение не так уж мало. И я все же не стяжатель. И даже не карьерист. Я это делаю постольку поскольку. Представляете себе, каким же должен быть человек, который по советским критериям является стяжателем, хапугой, карьеристом! И странное дело: все личности такого рода, за редким исключением, преуспели менее, чем я. Говорят, я способный человек, выбился за счет способностей. Так ли это? Намного ли мои работы отличаются от аналогичных работ других?! Нет, тут дело не в этом. Дело в эпохе. Я тоже стяжатель и карьерист, только типичный для этого либерализма, когда это считалось естественной платой за личные достоинства. А так как сама либеральная эпоха для нас не типична, то и карьеристы такого рода карьеристами не кажутся. Просто я не вполне адекватен нашему обществу. И благодаря этому я всплыл в прошлые годы. Что будет дальше? Поживем — увидим.







ДЕЛО









— Как книга?

— Опять застопорилась. Денег нет. Ищут типографию подешевле. А время идет. Им там что! Они же понятия не имеют об условиях, в которых мы живем. А мы с Наташей издергались. Это же переворот всей жизни. А когда переворот затягивается...

Мне искренне жаль их, Антона и Наташу.

— Послушай, мне эта история не нравится, — говорю я. — А что, если тебе плюнуть на это издательство?

— Я подумываю об этом.

Если даже сейчас Антон сразу согласится издать книгу в другом издательстве, она выйдет не раньше, чем через полгода. Выборы пройдут. А потом — хоть трава не расти.







ТИПИЧНЫЙ РАЗГОВОР





Не знаю, как у представителей других профессий, но у нас дома типичная тема разговоров, когда у нас бывают гости, это — издевательство над марксизмом. Время от времени я пытаюсь дать отпор, но меня обрывают безжалостно в таком стиле: заткнись, ты не на трибуне; заткнись, мы не на семинаре по философии и т. п. Поток анекдотов на темы марксизма вот уже несколько лет не прекращается. А на тему о Ленине создана гигантская серия анекдотов, за каждый из которых в свое время расстреляли бы не только рассказчиков, но и всех слушателей. Анекдоты идут из школы (через Ленку), из университета (через Сашку), из академии (через всех моих сослуживцев), из ЦК (через Корытова, Иванова), из КГБ (через Картошкина). Я уж не говорю о Диме и моих сотрапезниках по Забегаловке. То Ленка вылезает из своей комнаты в самый неожиданный момент и ляпает что-нибудь вроде такого: перед входом в пещеру первобытного человека висит лозунг: «Да здравствует рабовладельческое общество — светлое будущее человечества». То Дима вдруг ни с того ни с сего заводит что-нибудь из Ленинианы. Надежда Константиновна рассказывает детям о том, какой был добрый Ильич. Однажды, говорит она, Владимир Ильич брился. Мимо проходили дети и поздоровались: здравствуйте, Владимир Ильич! А пошли-ка вы на..., ответил Владимир Ильич. А ведь мог бы и зарезать! И шпарит в таком духе без перерыва целый час. И ни разу не повторяется. То вдруг Сашка задает идиотский вопрос: что такое революционная ситуация? Это, отвечает он, такая ситуация, когда внизу больше не хотят, а сверху уже не могут. Но самые ядовитые анекдотики приносят Иванов и Картошкин. Я их не решаюсь повторять даже про себя, так как не могу никак поверить в безнаказанность произнесения такой пакости. Я не Иванов и не Картошкин, а пока еще всего лишь кандидат в члены-корреспонденты Академии наук. Но и после избрания для меня такие штучки не станут безопасными. Так что с некоторых пор такое направление разговоров в моем доме меня тревожит. Я стараюсь переключить внимание собравшихся на тряпки, машины, дачи, заграничные поездки. Все охотно клюют на это. Но тут же спотыкаются о реальности нашей системы, и понос ее возобновляется с удвоенной силой.







СВЕТКА









Накануне отъезда на конгресс пришла Светка. Сказала, что останется на ночь. Для своего «лопуха» она — в туристической поездке на три дня (в институте часто организуют такие поездки в Ростов, Суздаль, Новгород, Псков). А где (вернее, с кем) она будет ночевать следующую ночь? Впрочем, мне. на это наплевать.

— Ты знаешь, — сказала она, — я сейчас встретила кошмарную старуху. Жуть! Никогда не видала ничего подобного. И зачем только такие чудища живут?! Вот, держи. Здесь сто долларов. Идут один к шести. С тебя по дружбе возьму лишь пятьсот. Отдашь потом. Купишь мне вот что...

И она протянула мне списочек. Я пришел в ужас от этих долларов и наотрез отказался брать. Сказал, что кое-что привезу ей из тех денег, что нам дадут. А доллары — это ж подсудное дело. Ты с ума сошла.

— Дадут вам гроши, на них ни... не купишь. Обыскивать вас не будут, не бойся. Все так делают. Возьмешь как миленький, без разговоров. Я сама не раз ездила за границу. Знаю. Это они только дураков запугивают, а сами не теряются.

Я все-таки настоял на своем. От долларов я категорически отказался. Признаюсь, меня испугала не столько перспектива незаконного провоза валюты, сколько перспектива отдавать ей потом пятьсот рублей. За что? Ничего себе подарочки! Да я даже Тамурке таких подарков никогда не делал. Светка надулась, обозвала меня трусом и растяпой. Но потом смилостивилась, сказала, что доллары всучит Серикову, но подарок будет считать моим. Так что отвертеться от пятисотрублевого подарка мне не удалось. Впрочем, мы еще посмотрим. Этой акуле только протяни кончик пальца, и она проглотит тебя с потрохами.

Настроение было испорчено. Мне страстно захотелось, чтобы Светка вместе со своими долларами отправилась спать к Серикову. Но, к сожалению, у Серикова молодая ревнивая жена. К тому же он в житейских делах парень умный и цену таким тварям, как Светка, знает. Неужели он возьмет доллары?

Светка завалилась спать и скоро захрапела. Я начал было просматривать материалы конгресса, но мыслями моими завладела Пьяная старуха. И мне показалось, что она для меня более близкий человек, чем эта храпящая здоровая сука, на которую все мужики облизываются на улице, чем Сериков, с которым мы вместе делаем книгу, чем Тамурка, с которой мы прожили более двадцати лет здоровой советской семьей, чем Канарейкин, Агафонов, Корытов, Иванов... Боже мой, да кто же действительно в этом мире близок мне по-человечески? Ленка? Сашка? Антон? Это — самые близкие мне люди, если смотреть с их стороны. А с моей? Я задремал, сидя в кресле. И приснился мне страшный сон, который я часто стал видеть в последнее время (с некоторыми вариациями): я гружу и гружу тележку каким-то хламом, должно быть своими книгами; книги разваливаются; я тяну цепь и не могу сдвинуть тележку с места; потом цепь обрывается.

КОНГРЕСС





Я уже совсем было забыл о Димином письме, как он привез его вечером накануне отлета нашей делегации на конгресс. И я провел после этого бессонную ночь. Все- таки это нечестно со стороны Димы заставлять меня заниматься таким делом. Кроме того, если станет известно, что он подал документы на отъезд, кто-нибудь обязательно настучит об этом в партбюро и повыше. Наши отношения с Димой ни для кого не секрет. Нет, везти письмо слишком рискованно. В делегации наверняка будет несколько профессиональных кагэбэшников, не говоря уж о том, что по меньшей мере половина делегации — внештатные сотрудники того же КГБ. Я-то это знаю определенно, потому что сам всегда выполнял различные поручения КГБ и по возвращении писал отчеты для ЦК, которые очевидным образом были предназначены для КГБ. Конечно, это делалось в довольно завуалированной форме, так что формально ко мне не придерешься. Но если положа руку на сердце, то все мы всегда отдавали себе отчет о характере своих взаимоотношений с КГБ. Так что везти письмо — значит наверняка обрекать себя на тяжелые последствия. Инкриминировать мне ничего не будут, время не то, но на заметку возьмут и за границу больше не выпустят. И я в конце концов решил письмо уничтожить. Дима хитрый парень, наверняка продублирует. А если пошлет письмо через какое-то время потом, не получив ответа, я уже успею проскочить в членкоры. А как я объясню, что нет приглашения? Очень просто: ждал, но никто ничего не передал, может быть, перехватили стукачи. А Антон молодчина, ничего не дал для пересылки и вообще ни о чем не просил.

Паспорта и валюту, как это у нас принято, нам выдали буквально за несколько часов до отлета. Так что мы сразу из иностранного отдела президиума Академии наук, где нас пару часов поучали, как мы должны себя вести в сложной обстановке конгресса, ринулись домой за чемоданчиками и сразу же на аэродром. Нескольким членам группы паспорта заготовили, но не выдали. Это тоже в порядке вещей. Или что-то сработало в последний момент, или (скорее всего так) заранее было задумано поступить с ними так. Такие шуточки входят в наши спектакли. Они действуют устрашающе и деморализующе. В результате до последней минуты никто не уверен в том, что получит разрешение. Бывает, что снимают даже с самолета.

Конгресс прошел так, как и следовало ожидать, т. е. на редкость скучно. Нас, конечно, спрашивали, почему не приехал такой-то, такой-то (и называли фамилии тех, кто играл активную роль в нашей философии в прошлый период, а теперь оказался в опале). В газетах напечатали статью о том, что состав советской делегации показателен, что он свидетельствует о повороте советской идеологии обратно к сталинизму. Были попытки провокаций со стороны сионистов. Но все это очень вяло, без особого энтузиазма. Мы, как всегда, дали отпор, отстояли чистоту. Большую часть времени члены делегации и туристической группы мотались по магазинам и, экономя на желудке, скупали тряпье. Некоторые члены нашей делегации ухитрились в течение всего конгресса питаться запасами, захваченными из дома. Я купил пустяки, но зато много — чтобы всем досталось.

Было два смешных инцидента. Перед поездкой нас здорово накачали насчет взаимоотношений с нашими эмигрантами. Инструктирующий красочно описывал нам их коварство и опасные последствия общения с ним. Одна дура из ВПШ принимала все это всерьез, и ее уже во время инструктажа начало слегка трясти от ужаса возможных провокаций. Потом ее всю дорогу разыгрывали Корытов и Сериков. В результате она слегка тронулась умом и отказалась выходить из номера в гостинице. Кто-то сказал ей, что провокаторы, узнав, что она осталась одна тут, обязательно заявятся к ней и учинят тут такое, что не приведи Господь! Это, однако, возымело обратное действие: дура из ВПШ полезла под кровать. Пришлось ее в сопровождении одного из «мальчиков» срочно отправлять обратно.

Другой инцидент более существенный. Когда мы ездили смотреть Ниагару, пропал Шляпкин (бесцветная персона из министерства). Кто-то пустил слух, что он упал в водопад. Но это еще пустяки. Потом пополз слух, будто он ушел в США. Наши «мальчики» сделали квадратные челюсти. Канарейкин наделал в штаны. Тваржинская схватилась за то место, где у нее во время ее службы у Берии висел наган. Началась всеобщая паника. Панику усугубил один член чешской делегации: он сказал, что видел, как Шляпкин в сопровождении полисмена шел куда-то. Решили определенно: Шляпкин пошел просить политическое убежище. И никому в голову при этом не пришло, что у Шляпкина в Москве теплое место в министерстве, полставки в университете, шикарная квартира, дача, машина и т. п., что сам по себе Шляпкин полнейшее ничтожество, что тут на Западе никому он не нужен. А на самом деле Шляпкин пошел искать туалет и слегка заблудился. Позабыв с перепугу свои жалкие познания в английском языке, он стал изъясняться жестами, и его направили совсем не туда. По русской привычке он завернул в какой-то подъезд (терпеть уже не было мочи!). Тут его застукала консьержка, вызвала полицейского, и плачущего Шляпкина повели не в участок (как он думал), а прямо к месту стоянки автобуса советской делегации. И когда мы, решив, что все пропало, пришли к своему автобусу, нас встретил сияющий Шляпкин нотацией: где вы шляетесь, нам пора ехать.

После возвращения были многочисленные заседания, на которых участники конгресса делились впечатлениями. И по их рассказам наша делегация выглядела уже совсем не так жалко, как она выглядела на конгрессе на самом деле. А стерва Тваржинская договорилась до того, что наша делегация якобы была на голову выше всего того, что было представлено на конгрессе от Запада. Меня она вежливо упрекнула в излишней мягкости (когда я отвечал на вопросы, на которые, по се мнению, следовало закатить партийно-принципиальную воинственную истерику). Один болван из чешских эмигрантов спросил меня, что нового внесли советские философы в учение об общественно-экономической формации сравнительно с Марксом и Лениным. Я спокойно пояснил ему некоторые пункты доклада. Выступлению Тваржинской я не придал значения. Но оно не выходило у меня из головы. И вечером я позвонил Антону узнать, что бы это могло значить. Он сказал, что, судя по всему, они меня начнут подкапывать в этом пункте.

— Я ж тебя предупреждал, — сказал он. — Зачем ты заговорил об этом идиотском «азиатском» способе производства? Теоретически это ничего не дает, кроме повода для склоки. А как повод — лучше не придумаешь. Тут можно раздуть ревизию марксизма в самом центральном пункте учения об обществе. Впрочем, будем надеяться, что обойдется.

Дима, к моему удивлению, прореагировал совершенно спокойно на то, что я ему не привез приглашение. Он сказал, что это не беда, что ему не к спеху. Обругал «их» халтурщиками. Сказал, что мы разлагающе действуем на весь мир, приучая всех к плохой работе. И обещал приехать вечером слушать мои увлекательные рассказы.







ПРОБЛЕМА НАСИЛИЯ









— Я прочитал в ваших книгах все, что касается насилия, — говорит Безымянный. — Все правильно. Ни к чему не придерешься. Но в этой проблеме есть некоторые аспекты, которые вы обошли молчанием. Если вы не возражаете, я кратко изложу их.

Разговор происходил в квартире Безымянного после стандартного по нынешним временам ужина, детерминированного возможностями наших продуктовых магазинов. Ленка играла с сыном Безымянного в шахматы и, кажется, обыгрывала его, к величайшему его изумлению: первый раз его обыгрывал сверстник, да еще девчонка.

— Надо различать, — продолжал Безымянный, — две формы насилия: на благо индивидов и во вред им. Во втором случае я предпочитаю употреблять термин «насилование». В практике эти формы смешиваются. Власти предпочитают второй вид насилия изображать как первый. Но не всегда это удается. Оправдывается насилование тем, что оно приносит благо другим. В дальнейшем, говоря о насилии, я буду иметь в виду исключительно насилование. Вы, марксисты, утверждаете, что в нашем обществе большинство населения осуществляет насилие (т. с. насилует) над меньшинством. Прекрасно. Пусть это справедливо. Но тут вот какой вопрос возникает. Допустим, имеется страна с населением в двести миллионов человек. Сто один миллион насилует девяносто девять. Это как, по-вашему? Преувеличиваю? Ладно. Пусть его семьдесят миллионов насилуют тридцать. Было же так. Было и похуже. Не возражаете? Вспомните наши беседы об индивидуальности исторического процесса. Тридцать миллионов — это не шутка. Даже для борьбы с единицами бандитов и диссидентов держится огромный аппарат. А тут — миллионы. Нужен гигантский аппарат насилия.

Мало того, нужно все общество организовать в систему, осуществляющую насилие. Так ведь оно и произошло. А что дальше? Непредвиденное теоретиками и исполнителями следствие: аппарат и система насилия большинства над меньшинством оборачивается против самого большинства, становится самодовлеющей силой, которой пользуются отнюдь не те слои общества, ради которых задумано Светлое Будущее. Так ведь оно и произошло. А истины-то эти азбучные. Не надо было быть сверхгением, чтобы такие пустяки предусмотреть в вашем проекте Светлого Будущего. Но дело сделано, не воротишь. Аппарат есть. Система есть. Она требует пищи. Сожрали все, для чего были хоть какие-то основания. А дальше? Нужен насилуемый, понимаете?! Нужен до зарезу. И все прошедшие годы шли мучительные поиски насилуемого. И провал за провалом. Немного повезло с Венгрией, Польшей, Чехословакией. Потом — с самосожженцами, террористами, диссидентами, художниками, новочеркасцами, грузинами, украинскими националистами и т. д. Но это — капля в море. Нет общегосударственного масштаба и размаха. Нет объединяющего принципа. А насилуемый нужен — нужен как внутренний грозный враг. Зачем? Тоже тривиально: направить на него злобу населения, накопившуюся в огромных количествах (вы побродите по Москве, увидите, какой злобой заряжен народ), оправдать свое положение и свои действия, свалить на него следствия своей глупости, угроза всем прочим, упоение властью для массы людей (реализуется инстинкт власти). Выводы? Выводы тоже очевидны: есть одно-единственное средство от насилия — сопротивление, решимость людей сопротивляться. А это — тоже индивидуальное явление. От чего зависит будущая история России? От пустяка: решится Иванов, Петров, Сидоров (т. е. вы, я, ваша дочь, мой сын и т. д.) оказать сопротивление (хотя бы просто протестовать) или нет. А что вы предлагаете с высот гениальнейшей теории? Производительные силы, производственные отношения... Например — переход от рабовладельческого общества к феодальному... Сколь же нам лет жить-то, вы думаете? Тысячу? К тому же в отношении нашего общества вы классовую борьбу исключаете, организацию недовольных (насилуемых!) в партию исключаете. Подумать только, есть теоретические основания для того, чтобы была лишь одна партия!! Неужели вы практически не знаете, что это означает на деле: задушим!! И душим. Насилие во имя большинства? Начинай опять сначала. Грустно. Грустно оттого, что все прекрасно понимают всё. И все лгут, лицемерят, оправдывают и оправдываются. А ради чего? Дети? Да наши дети уже в большинстве случаев отделяются от нас, а через два поколения это совсем чужие люди.

Ленка выиграла три партии. Мы выговорились до дна. Безымянные проводили нас до дома и обещали прийти к нам в гости в ближайшее время.

— Спасибо вам за хороший вечер, — сказал я на прощанье.

— Общение есть величайшее достижение человечества, — сказал Безымянный.

— Между прочим, — сказала Ленка, когда мы пришли домой, — Безымянный-младший тоже пишет стихи. И довольно неплохо. Вот, послушай:





Вот и сбылось такое чудо:
Повстречался с самим я Богом!
Он спросил меня, что хочу я,
Отправляяся в жизнь-дорогу.
Я подумал: Просить? Ну, что же!
Вроде я ничем не рискую.
Говорю: Если в силах, Боже,
Просьбу выполни мне такую.
Дай мне чистой любви изведать.
И избавь от измен и мести.
Дай мне друга, с которым беды
Мы любые осилим вместе.
Разреши не кривить душою...
Зло не прятать за доброй миной.
Перед всякой чиновной вшою
Не сгибаться, а быть мужчиной.
Не нажить осторожности к зрелости.
Не познать их газетного счастия.
Восхититься безумием смелости.
Дать гонимому долю участия.
И еще попрошу в заключение —
Разреши мне немножечко дерзости,
Чтоб в кретине не видел я гения
И не видел величия в мерзости.
Видишь, Отче, я молвил Богу
Все желанья мои скромнейшие,
Если кажется слишком много,
Я согласен спуститься на меньшее.
И замешкался Бог с ответом.
И сказал: Признаюсь по чести,
Если выполню просьбу эту,
Ты тотчас же сдохнешь на месте.
Я сказал: Вы уж лучше бросьте
Эти шутки свои, папаша!
Закруглимся-ка лучше на просьбе:
Позабудьте беседу нашу!









АЛЬТЕРНАТИВА МАРКСИЗМУ









— Я только что с конгресса, — говорю я. — Встречался там с самыми различными людьми. И разумеется, с врагами марксизма. И все в один голос признают, что Запад не имеет альтернативы марксизму. Они ничего не могут противопоставить марксизму равноценного и со- масштабного ему.

— Ну и что, — говорит Антон. — Они, твои собеседники, просто кретины. О какой альтернативе речь? Спорить с марксистами? Бессмысленно. Что ты им противопоставишь? Научные понятия? Строгие принципы? Доказательства? А они? Демагогию. Двуличные понятия и утверждения. Жульничество. Подлог. Поди поспорь с Тваржинской! Я перед ней беспомощен. Слишком несоизмеримое оружие у нас. Что значат для нее мои апелляции к правилам построения понятий и теорий, к правилам прогнозирования и т. д.? Ровным счетом ничего. А вопить, брызгать слюной, впадать в истерику, как она, я не могу. И велика ли аудитория, которая поймет меня и поддержит? А у нее расчет на самую многочисленную, т. е. на самую примитивную часть населения. К тому же не забывай о мощной поддержке со стороны партии и государства.

— К тому же, — продолжал Антон после того, как я наговорил кучу обычной казенной чепухи, — сама проблема поставлена неверно, не в той плоскости. Альтернатива марксизму есть. Вот она. Во-первых, раскол в рамках самого марксизма. Есть советский марксизм. Есть китайский марксизм. И то и другое — лишь одно название «марксизм». В рамках этого общего названия существуют принципиально несовместимые вещи. Ситуация такая, как в эпоху повсеместного господства религии искать альтернативу религии. Правильно было говорить об альтернативе, например, христианству. Теперь — об альтернативе советскому марксизму. И она есть. «Марксизм» — это просто название многочисленных разнообразных форм нынешней идеологии. Во-вторых, воплощение принципов марксизма в жизнь создает факты реальности, восстающие против него. С этой точки зрения «ГУЛАГ» Солженицына и доклад Хрущева — мощная альтернатива марксизму. Под знаменами марксизма (вернее, марксизмов) собирается подавляющее большинство населения планеты, тяготеющее к нашему образу жизни. Для большинства из них наш уровень жизни — мечта. Нашей реальной истории они не знают. Волнующие нас проблемы для них не существуют. Определенные слои населения (в особенности — наши правящие слои) используют эти тенденции в своих интересах, раздувая безудержную демагогию. К каким последствиям это приведет мир в последующих поколениях — мало кого волнует. Но есть в мире силы, которые сопротивляются этим тенденциям и процессам. Есть люди, которые в той или иной мере понимают суть грядущего и наступившего коммунизма. Понимают перспективы победы его в мировом масштабе. Деятельность этих людей придает антикоммунистическим силам некоторое единство и некоторую идейную окраску. Пусть это не очень определенно. Но это же факт. Вот тебе третья альтернатива. Между прочим — очень перспективная. Антифашизм ведь тоже был не очень-то определенным идейно. И кстати, советский марксизм фактически не был альтернативой фашизму.

— Вот мы и договорились до некоторой определенности, — сказал я. — Где же твое место?

— Я и не скрываю свое место. Оно очевидно. Но я не хочу полемизировать с марксизмом. Любая полемика против марксизма как совокупности текстов, слов, лозунгов, речей и т. п. только укрепляет его. А я не хочу его укреплять. Я хочу рассказать людям, что такое коммунизм как образ жизни. И пусть люди сами выбирают, с кем они. Тут тебе самая мощная альтернатива марксизму: создание потока текстов, говорящих правду о коммунизме. Из них может родиться и идеология, противостоящая марксизму как идеологии.

— Не успеете, — говорю я. — Несмотря ни на что, мир поверит нам, а не вам, ибо он не хочет знать истину. А когда он начнет кое-что соображать, будет уже поздно! Не успеете!

— Боюсь, ты прав. Но для меня нет проблемы расчета. Если даже завтра коммунизм победит во всем мире, и сегодня мне никто не поверит, и голос мой не будет услышан, я все равно попытаюсь сказать то, что я увидел сам.

— Попробуй! Только дадут ли тебе?

— Не имеет значения. Я это должен сделать перед самим собой. Ты знаешь о такой штуке, которая именуется совестью?







РОДИМЫЕ ПЯТНА КАПИТАЛИЗМА









Я давно не был на площади Космонавтов и не знал, что там происходили драматические события. Я узнал о них из фельетона в «Московском вестнике». Оказывается, один хапуга из Министерства внешней торговли (кажется, начальник главка) решил покрыть крышу своей трех(!!) этажной дачи с бассейном(!!) не чем иным, как титаном. Нанял каких-то жуликов, и те за приличную сумму увезли к нему на дачу три крайние буквы («Да з») из Лозунга. Преступление так и осталось бы нераскрытым (на Лозунг уже никто не обращал внимания, привыкли), если бы не один старый пенсионер. Прогуливаясь с праправнучкой по площади, он и заметил, что тут что-то не так.

— Помнится, — проскрипел он, — гуляя с Ильичом вокруг этой площади, мы на этом вот месте видели... что, не помню... но определенно что-то видели.

— Тут церквушка была. Тут — особняк Бегемотова.

— Знаю, знаю. Я не об этом. Тут что-то коммунистическое было.

И только тогда праправнучка заметила отсутствие букв. Была проведена грандиозная работа по расследованию преступления. Говорят, с космического корабля заметили сверкающую крышу на даче проходимца и сообщили куда следует. Тем самым была неопровержимо доказана практическая польза космических полетов. Поскольку титана больше уже не было, недостающие буквы пришлось сколачивать из досок и красить серой краской. Но это было уже не то.







КОРЫТОВЫ









Корытовы получили новую квартиру в «Царском селе» (так называют район Москвы, где строят дома для чиновников аппарата ЦК). На новоселье собралась публика такого ранга, что я и Фрол оказались самыми маленькими. Был и Канарейкин, который весь вечер источал слезливые комплименты моим способностям и красоте Тамары. До него, очевидно, дошли слухи о том, что мы на пути к разводу, и он всячески уговаривал меня беречь такое сокровище, поносил современных ветреных девиц («хищниц»), пел о моральном облике советского ученого. А сам, мерзавец, женился трижды и в свое время переспал со всеми уборщицами, экспедиторшами и секретаршами всех ведомств, где он был начальником. На полчаса заехал даже сам вице-президент Академии наук, а потом — заведующий отделом науки. Все время, пока последний был в квартире, мы все (включая вице) стояли по стойке «смирно», маслено улыбались и внимали его идиотскому лепету по поводу западной клеветы насчет якобы пошатнувшегося продовольственного положения страны: стол Корытовых ломился от продуктов, о существовании которых я давно забыл. Я даже и названий-то их не помню. Особенно меня поразила свежая великолепная клубника (в это время года!). А ведь Корытов — всего лишь мелкая сошка в аппарате ЦК.

Когда самые важные гости разъехались, Корытов увел меня в свой роскошный кабинет, показал свою библиотеку, неслыханную по нынешним возможностям, и под большим секретом сообщил, что в АОН собираются обсуждать мою последнюю статью.

— Зачем? — удивился я. — Ее же обсуждали. И рецензии были. И времени столько прошло.

— В связи с твоим выступлением на конгрессе, — сказал Корытов. — Это твой друг Баранов старается. А Васькин и Тваржинская его подзуживают. Ты не бойся, это все пустяки. Тебя поддержат Канарейкин, Афонин. Сам Митрофан Лукич, кажется, не в восторге от их затеи. Рецензия Еропкина, конечно, поддержка мощнейшая. Но будь готов. Наша жизнь полна неожиданностей, сам понимаешь.

— Послушайте, — сказал я, — нельзя ли отложить это обсуждение недельки на две-три. У меня обострение, завтра или послезавтра ложусь в больницу. А я хотел бы, естественно, быть на обсуждении.

Корытов сразу понял мою мысль. Через месяцы выборы в академию. Если оттянуть обсуждение недели на две, то оно автоматически оттянется месяца на два: перед выборами всем будет не до обсуждения, Баранов сам рвется в академики, Васькину надо будет поить и кормить членов отделения, чтобы они голосовали за него, и т. п. В общем, ход верный.

— Попробую, — сказал Корытов. — Думаю, что выйдет. Между прочим, мне дают отпуск для докторской. Смешно сказать — всего три месяца. Это вы в академии живете как у Христа за пазухой. А нам тут вкалывать приходится с утра до ночи. Я намек Корытова тоже сразу понял. Сказал, что мы в отделе сделаем все от нас зависящее, чтобы провернуть защиту в кратчайшие сроки. Корытов дал мне папку с рукописями.

— Посмотрите там у себя, выскажите замечания, обсудите, — сказал он. — А потом позвони. Обсудим.

Было поздно. Метро уже не работало. И мы с Тамарой полчаса ловили такси. Таксисты отказывались везти в наш район, требовали двойную плату. Наконец мы уговорили «частника». Я чувствовал себя так, как будто меня выкупали в г...е. Тамара была злая, как собака. Великолепие корытовской квартиры и стола ее выбило из колеи. На некогда красивом ее лице (говорят, она и сейчас ничего) было написано полнейшее презрение ко мне как к ничтожеству, не способному выбиться даже в членкоры.

Корытов сдержал свое обещание. Обсуждение отложили на послевыборное время. Теперь этому хитрому кретину надо будет делать докторскую. Кому же это поручить? Кому-нибудь из младших, конечно, пообещав в ближайшее время провести в старшие. Пожалуй, надо дать Канцевичу. Парень толковый, такую муть он накатает за месяц. И по справедливости ему пора в старшие. В младших он уже больше шести лет ходит.







САШКА И АНТОН