И ему дали плошку, полную варева, сухарь и ложку. Спиридон устроился поодаль от всех и принялся споро работать ложкой. Кто-то, увидев это, отпустил шутку, и все громко захохотали. Спиридон глядел на них исподлобья. Он уже догадал, что эти мужики и есть варяги. О них ему приходилось слышать: всё больше какие-то сказки про ихнюю силищу, про ихнее мастерство ратоборцев и про ихнюю жесточь. Когда-то и Вержавляне Великие им дань платили.

Думал увидеть отца, а вон кого встретил…Ай же ты Сньольв да богатырь свейский!Твою землю скальд Скари воспевает.Ледяные воды, бегущие по скалам,Леса и пастбища, в коих бродят овцы.И пути-дороги мореходцевПо Дюне, реке янтарной, да по Волге,По морю Варяжскому и морю Хвалынскому.Далёко забегал Волк Снежный со своею стаей!И жемчуга хватал со мухоярами да коприной,Сосудами из золота и серебра да с малахитами.И кораблиц тех было поболее.Да все порастерял Сньольв на морях,И в ратях со ушкуйниками.И вот домой шел путем изведанным,Да за три года позабытым.А и то старина, то и деянье.

6

Ладьи снова пошли по реке – против течения. Было пасмурно, прохладно. И слепни так не досаждали. Спиридон получше огляделся, сидя на своем месте. Гребцы были крепкие, ладно одетые, иные и босые, другие в мягких коротких сапогах. Некоторые скинули рубахи, и плечи их, спины были загорелые. На груди у всех висели на цепочках крестики и какие-то обереги на веревочках. У иных на руках и плечах синели рисунки. Спиридон их рассматривал. Вот – птица, раскинувшая крылья по спине. А вот переплетение растений, звериная морда. Огромный змей. Топор. Меч.

Спиридон поворачивал голову, смотрел, как эти рисунки движутся, будто оживают, ведь гребцы, не останавливаясь, работали веслами, вздымали их и опускали.

Спиридон сидел подле плотных тюков. На тюках стояла и вежа, в которой скрывалась девица. Спиридон ее высматривал… И она наконец высунула голову из вежи.

Оказывается, ее волосы были не черными, а темно-медными и глаза – голубыми. Видно, вчера у самого Спиридона все темнело в глазах. На ней сегодня был наряд бирюзового цвета. Спиридон узрел, что из тончайшей материи. На шее поблескивало монисто, в ушах – большие серебряные кольца. А волосы стягивала матерчатая полоска, вся изукрашенная каменьями, матово сиявшими в хмуром свете этого утра.

Она похожа была на некую княжну. И Спиридона одолевало удивление: яко вчерась она корм ему приносила?

Их глаза встретились.

– Не засматривай, пойке! – окликнул его остроносый Скари.

Спиридон взглянул на него, мерно качавшегося с веслом.

– Это дар нашему конунгу, – сказал Скари.

Олафа, тут же внял Спиридон.

Плескалась волна, кричали чайки. Берега были высокие, крепкие, иногда каменистые. Леса тянулись то еловые, то сосновые, с белыми мхами. Наверное, там много ягоды, думал Спиридон. Течение покуда было такое же, как и на Днепре. Но река все же казалась ему другой. То ли из-за этих ладейщиков, то ли из-за того, что и сам он уже переменился… А может, из-за этой олафы. Лет ей, наверное, было чуть больше, чем ему. Как же она здесь оказалась? Подарил ли ее варягам заморский царь, али они ее силком забрали? Как ее зовут, эту олафу…

Спиридон так и стал ее про себя именовать.

Гребцы были дружны и сильны, сноровисты, и ладьи ходко шли супротив течения. Быстрее, чем та ладья на Каспле, купца-то Василя Настасьича.

Нанесло дымом. Спиридон вспомнил реченное Скари, что в первой же веси его отдадут жителям.

А ему того не хотелось. И куда они плывут-то?

Он обернулся к Скари, тот смотрел, равномерно покачиваясь с тяжелым веслом. Спиридон кивнул ему. Указал на ладью, потом на реку, ткнул пальцем вперед, изобразил прошание. Скари покачивался. Жилы на его шее вздувались, лицо чуть краснело. Под мышками на черной рубахе белели соленые разводы. Светлые волосы были охвачены кожаным плетеным ремешком. В разрезе рубахи серебрился крестик.

– Что ты, пойке Рунки?

Гребцы поблизости заулыбались.

Спиридон продолжал указывать вперед и вопрошать.

Скари кивнул.

– Да, да. Туда идем… По реке. Будет селение большое, мы помним. Ржевка. Ты останешься там.

Спиридон снова пытался знаками вопросить, куда они идут дальше. Но Скари не мог взять в толк, чего он хочет, и Спиридон вернулся на свое место, успев заметить устремленный на него взгляд из маленькой вежи.

Ладно, будь что будет…

А запах дыма делался все сильнее, и уже наносило гарью пожара, а не дымом очагов. Брови гребцов содвигались. Впереди шла ладья с тем Сньольвом.

Его ладья уже повернула за излуку в елях, и вскоре из нее донесся звук рога. Кто-то протяжно трубил. Мгновенно на ладье Спиридона послышались отрывистые реп-лики. Первый ряд гребцов перестал грести, они стали быстро надевать кольчуги и кожаные латы с металлическими вставками, шлемы, иные мятые и поцарапанные, и, облачившись в воинскую снаряду[364], они брались за весла. За ними то же делали другие, и так пока все не защитились. Мечи и копья, луки лежали тут же, возле каждого. А круглые разрисованные щиты висели за бортами напротив каждого гребца-воя.

И на передней ладье уже сверкали шлемы и лоснились кольчуги.

Ладья Спиридона наконец обогнула еловый мыс, и теперь им стал виден высокий и голый берег, на котором догорали избы. Они плыли далее и видели валявшиеся подле обугленных бревен трупы людей, в одном месте лежала пестрая корова. Выбежала собака и помчалась к реке, высоко визжа, добежала и кинулась в воду. Потом выскочила на берег, уселась и стала себя вылизывать.

Первая ладья взяла к правому берегу. То же содеяла и вторая. Гребцы молча смотрели на погоревшее селение. То Ржевка, решил Спиридон. Но не сама загорелась, иначе люди мертвые не валялись бы всюду. Это поняли и мужи Сньольва.

Ладьи проплывали мимо. И тут стал слышен какой-то захлебывающийся лай-вой. Все поворачивали головы. И наконец увидели бабью фигуру. Она раскачивалась у погорелой одрины и так голосила. В другом месте появился ребенок в одной рубашке. Его кривоватые ноги были голые. Он стоял и молча глядел на ладьи с разноцветными щитами и драконьими головами.

Уже граяли и вились гавраны над сгоревшей Ржевкой.

Спиридон, поворачивая голову, следил за проплывающим скорбным обуглившимся брегом и вдруг встретился взглядом с серыми глазами Скари.

Спиридон сразу отвел взгляд и поежился… Ждал, что Скари его окликнет, велит товарищам своим править к брегу тому, чтобы высадить пойке. Но окрика так и не последовало.

Ржевка осталась позади, но еще некоторое время слышен был страшный тот захлебывающийся лай-вой.

Весла подымались и мерно опускались, бурлили в волжской воде. Ладьи уходили дальше и дальше, выше. И Спиридон расслаблялся… Вот же как оно бывает: одним скорбь и гарь, а другому – надежда.

На что он надеялся? А и сам толком не ведал. Снова мелькали мысли о каком-то чудном колодезе, который где-то на самом верху Волги и таится. Толковали же о том, что родник тот блуждает. И Ефрем Дымко баил то. Вот и ушел студенец от Днепра к Волге. А тама, может, к Двине подвинулся…

Хоть и неведомо, свершится ли даже и на роднике чудо, аще нету волхва Хорта и деда Мухояра?

Но позже Спиридон увидел зверя на берегу. Сперва решил, что это собака из Ржевки, хоть она сидела на другом брегу. Но уже внял: иная стать, иная масть. Волк стоял и смотрел на воду. Тут же один варяг схватил лук и пустил стрелу. Да волк сразу метнулся в сторону, остановился, глядя на ладью, – и Спиридону почудилось, что прямо ему в глаза, – и легко скользнул в заросли, скрылся.

Он вдруг вспомнил такое же появление волка на Каспле. То случайность али нет?

Он уже думал, что не случайность. Волк пришел еще на те его давние мысли о князе-оборотне и о неведомом волхве в Арефинских горах. Спиридон мыслил о том с особенным каким-то чувством… Вот волк явился и не оставляет его до сей поры.

Зарядил мелкий дождик. Варяги так и сидели в своих доспехах, и кольчуги, пластины металлические, шлемы тускло и влажно сияли, будто натертые жиром. Спиридон свернул покрывало и овчину, на которой лежал, чтоб не вымокли. Плечо ныло и дергалось. Повязка стала заскорузлой. Рубаха воняла спекшейся кровью. Но сидящие рядом варяги не обращали внимания. Гребли и гребли. От них исходила спокойная сила. Спиридон хотел бы что-нибудь делать, как-то участвовать в общем деле. Да так и сидел истуканом. Только и глядел направо и налево. Да косился на маленькую вежу. И ему блазнилось, что в щель та девица на него смотрит.

Вот бы ей казать Вержавск, Гобзу, Смоленск и Днепр. Смядынский монастырь. Да и поиграть для-ради нее на клаколах. Леонтий, верно, звонницу-то содеял добрую.

Кто ж ба ея допустил в тот монастырь? Спиридон почесал затылок. Волосы сальные, свалявшиеся. На одном плече рубаха драна Волохатым, на другом – тоже зверем, мужиком тем с широким носом и огромными ноздрями, его стрелой.

Скоро Спиридон промок и озяб. Достал из-под себя то покрывало и завернулся в него.

Нежданно ладьи нагнали однодеревку с мужиком, бабой и ребятней, тремя али четырьмя мальцами и девочками. Все оглядывались на ладьи, а мужик с бабой выгребали и выгребали, чая уйти. Но тут варяги налегли, и однодеревка взяла к правому берегу.

Однодеревка еще не достигла берега, а в воду с нее посыпалась ребятня. В брызгах дети выбирались на землю и, как волчата или поросята, устремлялись в кусты. За ними выпрыгнули и взрослые и тоже поспешили в заросли. Баба тащила узел, мужик топор и что-то еще. Они оглядывались. Ладья Сньольва причалила, с носа на берег прыгнули двое и попытались нагнать беглецов, но те в лесу были как у себя дома – ушли. Варяги скоро вернулись. Но в однодеревке остался еще один человек, парень. Он не бысть ранен, а токмо лежнем лежал, пока его не подняли, не усадили. Видно, болел чем. Спиридон видел его бледное лицо. Позвали Скари.

Спиридон старался расслышать разговор, но лишь улавливал обрывки.

Скари скоро вернулся на ладью. Парня оставили в однодеревке, и ладьи отчалили. Снова заскрипели равномерно тяжкие весла, запенилась вода за бортами. Спиридон все ловил взгляд Скари, думая вызнать о разговоре. Но тот лишь мельком взглядывал на него и никак не откликался. Может, ничего он и не вызнал.

Узнали о происшедшем они в другой веси, небольшой, как обычно, серой и неприметной, притулившейся у подножия холма в березах. Скари с воинами ходили туда, а как вернулись с двумя мужиками из той веси, Скари, все рассказав Сньольву, крикнул, чтобы Спиридон спускался: ему надлежит идти в весь, его там примут. Мужики, стоявшие рядом, кивали, оглаживая бороды. И Спиридон вылез из своего укрывища, посмотрел на вежу, ежась, спустился, шагнул к Скари и начал деять отчаянные жесты. Скари глядел на него.

– Пойке Рунки?.. Ты не желал? Тебе нельзя?.. Почему?.. Тебя убьют?.. Зачем?

Мужики закашляли, один молвил:

– Изуметися, отроче?

Спиридон указывал на ладьи и поводил рукой вдаль.

– Ты желал… ты хотел дальше плыть? – прошал Скари.

Спиридон радостно закивал.

– С нами?

Спиридон кивал.

– Но… зачем, пойке?

Спиридон оглянулся, увидел сучок, схватил его и начертил на песке извилистую волну Волги. Скари не понимал. Тогда он пририсовал ладью, вторую. Скари уразумел. Тогда Спиридон начертал другую волнистую линию, отходящую от Волги. А на ней обозначил свой Вержавск, хоть он и стоял не на Двине, из Двины еще надо было подняться по Каспле, а там по Гобзе… Скари глядел на песок. И тут один из мужиков молвил:

– Тама твоя отчина, што ль?

Спиридон закивал. Мужики остро его разглядывали, задерживали взгляды на драной рубахе, заскорузлой от крови.

– Погодь… Идеже это… На Ловати? Не?.. На Возге? Не?.. На Днепре? Не?.. На Двине?

Спиридон кивал и уже улыбался.

– Вона чего… А яко ты сюды-то? Хто подстрелил тобе?.. Эти? – вполголоса прошал мужик с бородавчатым крупным носом, в серой рубахе, темных портах и лаптях.

А другой бысть в мягких, хотя и старых, стоптанных сапогах, в однорядке и шапке с заячьей опушкой.

Спиридон отрицательно покрутил головой и махнул куда-то в сторону.

– Половчане? – переспросил другой мужик в однорядке. – Тые, што Ржевку пожгли?.. Ни?.. Вот навел окаянный князь Святослав тот Ольгович сыроядцев!. Зря со Смоленску его выпускал Ростислав-то, зря… К нам уж прибились хрестьяне-погорельцы. Уж и мы не чаяли, пронесет ли мимо? Пронесло. Уйшли нехристи, идеже-то счас гуляють, зорят веси… Сице ты с имя хочеши плыть-то?

Спиридон кивал. Мужики смотрели на Скари. И тут Скари окликнул с ладьи Сньольв. Скари ему отвечал. Сньольв слушал, смотрел на Спиридона. Здесь и сейчас решалась его судьба. Ветер вздул власы Сньольва с белыми перьями или прядьми волчьей шерсти, и он мановением длани все и порешил.

– Пошли, – сказал Скари. – Хёвдингу Сньольву кланяйся.

И Спиридон склонил голову.

– Гляди, не пропади с имя! – сказал на прощанье мужик в заячьей шапке.

Хотел что-то добавить, но зыркнул на Скари и передумал, только махнул.

Спиридон и Скари поднялись на ладью, и та отчалила. Мужики, отойдя подальше, остановились и смотрели. Позади них серели перепелками одрины, готовые вмиг то ли убежать в лес, то ли взлететь… Да только взлетают они не перепелками, а птицами огненными.

7

Ладьи поднимались вверх по Волге. И Волга становилась быстрее, шумнее, уже. Где-то за лесом снова вздыбились черные дымы, видно, еще одна весь горела. Погода была неверная, то дожди шли, то светило солнце. Спиридон, как и все на ладьях, кроме медно-рыжей девицы Олафы с голубыми глазами, мок. Потом вечером сушились у костров. Скари разрешил Спиридону ночевать в веже, но тот предпочитал оставаться на ладье, если не шел дождь. Этот Скари дал Спиридону рубаху, она была старой, но не рваной, еще крепкой, хотя и слишком просторной и длинной. Спиридону приходилось закатывать рукава и обворачивать лишнюю ткань вокруг талии, перехватывать ремнем деда Мухояра. Порты он выстирал с золой, высушил ночью у костра, сам хорошенько отмылся. И когда утром девица в зеленом наряде увидала его, то и зарделась. Светлые волосы Спиридона уже доставали до плеч. Лицо покрывал днепровский загар. И тем ярче казались васильковые глаза. Спиридон, ежели бы увидел себя со стороны, подивился. Стал он за это время как-то выше, крепче. Рана в плече дергала, Скари положил туда травы. И скоро нарыв прорвало, гной стек, и рана стала быстро заживать. Спиридон уже ходил на стоянках за хворостом. А еще он наладился скоро разводить костер. Этому он выучился еще на Днепре, в Оковском лесу. И варяги уступили ему эту обязанность, сами уже и не брались, ждали, когда он сбежит со своей ладьи, достанет огниво, поколдует и раздует огонек, даже и в мокреть. Правда, если шел дождь, он жестами просил, чтобы над ним полотно подержали, и варяг вставал над ним и растягивал дерюжку, а Спиридон высекал искру.

Звали его все Пойке Рунки. Как объяснил Скари, это означало Мальчик Тайна. Ведь он молчал. Спиридону такое имя даже нравилось. После еды он чистил котлы речным песком, мыл плошки и ложки. Это была небольшая плата за путешествие с викингами.

В ясный вечер варяги не расходились сразу от костров, сидели у огня, говорили. Спиридон слушал эту речь, жесткую, крепкую, свежую. Она была подобна хладной воде, быстро бегущей по камням. Иногда Сньольв обращался к Скари с просьбой. И Скари начинал напевать. Все слушали, умолкнув. Только дрова трещали, взвивались иск-ры. Да в небе горели звезды. И в Волге всплескивала рыба, а то и кричала выпь за рекой. Скари бысть сказитель, понял Спиридон, как Ермила Луч. Токмо сказывал он одним голосом, ни на чем не играл. Послушать его приходила из своей маленькой пестрой вежи Олафа. Ее тут же усаживали на плетеное седалище. Спиридон поглядывал на нее исподлобья, украдкой, чтоб никто не заметил. Косы ее густо переливались отсветами костра, в выпуклых глазах вспыхивали рдяные звезды. И янтарное ожерелье наливалось светом. И все те северные мужи пялились на нее.

А Скари вскрикивал птицей, даже и руки расставлял аки крылья. И Спиридону чудилось, что сейчас тот и взлетит. Суровый лик Сньольва мягчел. Скари умолкал, и мужи начинали одобрительно гудеть, постукивать по ножнам. И Сньольв подавал Скари флягу с вином и просил спеть еще. И Скари, отпив из фляги, молчал и начинал новую песнь. Спиридону было жаль, что он ничего не разумеет. Ведь Скари наверняка пел о тех морях и заморских землях, где они побывали. И о той земле, куда они держали теперь свой путь. Пел и о битвах. На лицах и руках многих белели и багровели рубцы. Это были воины-купцы. Однажды двое заспорили по какой-то причине, Спиридон не разобрал, что к чему, но увидел, что было дальше. Варяги вскочили, гневно глядя друг на друга, и схватились за ножи. Сньольв их окликнул и что-то вопросил. Оба коротко ответили. Тогда Сньольв сделал жест, и рослый варяг с перебитым, раздробленным носом, всегда находившийся поблизости, подошел к ним и забрал ножи. Остальные образовали круг. И те двое встали друг против друга, пригнувшись и свирепо сверля друг друга взглядами. Начался кулачный бой. Один варяг был выше, но суше, уже. Другой ниже и плотнее, плечистее. Они кружили по берегу, нанося друг другу удары, а остальные подбадривали их. Скоро у высокого был разбит нос, а у его соперника запух глаз. Удары, которыми они осыпали друг друга, даже как будто эхом отзывались от другого берега. Как можно было после этого устоять, Спиридон не мог взять в толк. Это были сокрушительные удары. Но оба продолжали свой странный танец на песке, пока низкий не налетел вдруг смерчем на соперника и не повалил его. Сньольв упреждающе воскликнул, но низкий уже прыгнул ногами прямо на лицо сопернику, и прыгнул еще раз и еще, так что послышался хруст то ли зубов, то ли костей. По знаку Сньольва низкого оттащили. А поверженный еще сучил ногами по песку, хватал скрюченными пальцами мокрый песок, вырыгивая черную кровь. И затих, вытянулся. Сньольв что-то гневно сказал. Но за этим ничего не последовало. Победитель так и стоял, тяжело дыша, вздымая широкую грудь. И никто его не трогал. Кто-то склонился над лежащим…

Но тот варяг все-таки остался жив. Его умыли и отнесли в вежу. А утром он уже сам взошел на ладью. Правда, смотреть на его разбитое лицо было страшно. Из проломленного носа торчали кости, губы были разорваны, оба глаза заплыли. Голову он держал набок. Шея у него была замотана окровавленной тряпкой. Его победитель тоже плыл на этой ладье. Он спокойно взирал на избитого сотоварища по плаванию.

Избитый даже попытался грести, но тут же оставил весло.

Спиридон, вспоминая эту речную битву двух варягов, понимал, как он слаб и мал. Он хотел бы услышать, что сказал бы обо всем этом пустынник Ефрем. Почему люди аки звери? Ведь сказано в Святой Книге, что Господь восхотел создать человека по Своему образу и подобию? И создал по образу… Спиридон косился на варяга с разбитым лицом. Выходит, тот высокий изуродовал именно образ Божий? И что же с ним станется? Но ежли б не он изуродовал, то с ним содеяли бы то же самое. Яко так получается? Един человек в образе Божием поврещи другого в том же образе.

Спиридон снова слышал хруст лица упавшего варяга и думал, что ведь то бысть лик Божий? Али нет?

Странную веру на Русь принесли греки. К чему, ежели жить по такой вере не мочно? А по вере Хорта и Мухояра – живи. Та вера не прещала ни драться, ни побивать вусмерть. А по этой – не леть. А все одно грызут друг другу живот. И у того хрест, и у этого. Речь едина. А – грызут.

Снова нанесло гарью. А скоро средь леса и уже не дымящуюся весь узрели. Никого там не было: ни людей, ни животины. Токмо почернелые остатки одрин. Может, все успели в лес уйти.

Ладьи шли дальше. Порой днище скрежетало по каменьям на перекатах, и тогда работали не веслами, а шестами, сильно толкались. Но дальше попадались и вовсе мелкие перекаты, и тогда все спускались на берег, брались за канаты, шли и тянули ладьи. А часть варягов занимали высоты или просто вступали в лес со щитами и в полном вооружении. Все у них было налажено. Этих купцов-воинов голыми-то руками не взять. Да и вооруженными еще попробуй одолей.

Дни сменялись ночами, Волга становилась все мельче, быстрее, словно пыталась поворотить ладьи вспять, погнать их обратно. Но настырные варяги восходили выше и выше. И дошли до большого порога. Вода здесь с шумом неслась через валуны. Брызги радужно сияли. Сньольв сразу выставил охрану по обеим берегам. А остальные принялись разгружать ладьи, выносить оружие, съестные припасы, тюки с товаром, коприной, как уже узнал у Скари Спиридон. Сняли даже весла: они и вправду были тяжелы. И повели первую ладью в проход меж валунами, где бысть сильный слив. Вода заклокотала у носа ладьи. Канаты напружинились. Вздулись и жилы на шеях и руках мужиков. Они тащили ладью, и та продвигалась средь валунов, пока не засела прочно. Тогда срубили деревья и подвели сначала одно бревно, потом другое под ладью, налегли, и ладья взобралась на порог, налегли еще да хотели расправить парус, потому как в трубу Волги задувать начинал сильный ветер, но и так ладья перевалила через каменную преграду. Ее оттащили на глубокую воду. То же проделали и со второй ладьей.

Снова все загрузили, сняли охрану, и весла ударили дружно, вспенили воды, ладьи двинулись ходко. А Волга делалась шире и глубже. И справа показалась большая весь. Навстречу пошла ладья с вооруженными людьми. Вторая ладья варягов приблизилась и встала обочь первой.

– Мытник Хотшинский Лобода Самочерной желает здравствовать гостям! – крикнул с ладьи молодой румяный мужик с черной кудрявой бородкой, в красной однорядке, в шапке с меховой опушкой. – И зовет на берег для-ради мыта[365].

Скари перевел Сньольву. Тот отвечал. Скари сказал, что и Хёвдинг Сньольв рад приветствовать Лободу Самочерного. И желает его лицезреть.

– А то аз и есмь! – возгласил молодой мужик, сверкая глазами.

– Хёвдинг Сньольв желает знать величину мыта! – сказал Скари.

– Што вы везетя? – прошал в свою очередь мытник Лобода Самочерной.

– Ткани, посуду, – отвечал Скари.

– Пожалуйте к брегу! – отвечал мытник.

И Сньольв велел причаливать. Высоко на берегу уже толпились бабы, ребятня, глазели на гостей. Лаяли собаки. Подходили мужики. Варяги не покидали ладьи, сидели, разглядывая русичей. Сньольв и Скари и рослый варяг – звали его Ёфур, и на его шлеме был изображен вепрь, посему Спиридон и растолковал это имя как Вепрь, – втроем пошли за мытником и его людьми в одрину, стоявшую тут же, неподалеку. Олафа высунулась из своей вежи и разглядывала хотшинский люд. А те сразу на нее и нацелились, бабы переговаривались, обсуждали… Прискакал отрок на вороном жеребце, без седла, с путами вместо уздечки, сидел, сжимая босыми пятками бока жеребца, и глядел жадно.

А хорошо здеся жить-то, думал Спиридон. Народ всяко-разный шастает, ладьи из заморья плывут – и в заморье куды-то… И житье-то в сем месте, по всему видать, наваристое, бабы справно одеты, и ребятня не драная, одрины ладные, хоть и серые, но это уже так в тревожных землях Руси повелось, не красуйся ворогу в глаза. Это в граде, в том же Смоленску, мочно и разукрасить-разубрать одрину, вокруг заборало-то[366].

И каким простором синим веяло! Там дальше угадывалась большая вода. Кричали чайки. Спиридон-то большой воды в жизни своей еще и не зрел. И теперь вытягивал шею, заглядывал, схватив раздуваемые сильным ветром волосы в кулак, чтоб не мешали.

Наконец появились Сньольв и Скари и позади Ёфур. Сньольв хмурился. Взошел на ладью. А Скари с Ёфуром оставались на бреге. Из одрины вышел и молодой мытник Лобода Самочерной. Он тоже взошел на ладью Сньольва, чтобы посмотреть товар. А на другую взошел светлый курносый мужик. И Скари с Ёфуром тоже поднялись. Прошло некоторое время, и вдруг первая ладья отчалила, за нею и другая, ударили весла. Раздался крик. Курносый мужик бросил смотреть шелк в тюке, оглянулся и, разом сообразив, прыгнул за борт. А Лобода Самочерной еще оставался на первой ладье. Он горячо кричал:

– Не леть! Татьбу вершитя?! – Оглянулся на своих мужиков и свою ладью, хотел крикнуть, да не успел.

Ёфур схватил его и швырнул в воду.

Варяги сильно гребли, налегали, так что за ладьями вихрилась вода, будто тянулись длинные драконьи хвосты. Первый мужик уже выбрался на берег, а Лобода Самочерной еще плыл. Его мужики бежали в ладью, отчаливали… Но ладьи варягов уже рассекали волны озерной шири. И по команде расправились паруса да подхватили ветер, дувший из трубы Волги. И враз стало ясно, что нашим варягов не догнать. На ладье хотшинских не было паруса. А ежели бы и нагнали… тем было бы для них хуже. Это Спиридон хорошо понимал.

Он все оглядывался, ловя взгляд Скари для-ради объяснения. И наконец тот сказал:

– Они хотели изрядного. Не одних гривен, но и шелков для своих жёнок. Жадён Лобода Самочерной…

Спиридон смотрел назад. Там уже далеко болталась на волнах ладья мытников.

А вокруг синели волны, рассыпая сотни крошечных солнц, далеко расходились берега с лесами, и ветер напружинивал ткань паруса так сильно, что ладья уже кренилась. Она шла, подпрыгивая на волнах, ударяясь днищем. И Спиридон уже позабыл обо всем, о мытниках из Хотшина, о драке варяга с варягом, о блуждающей где-то рати того Святослава Ольговича, что сидел в смядынском порубе, а теперь мстил Ростиславу, пустоша северные пределы княжества. Какие половцы?! Ладьи летели как птицы. И теперь Спиридон ведал эту радость мореходца, хоть и шли ладьи по озеру.

8

Неизвестно, снарядил ли молодой тот мытник Лобода Самочерной погоню. Под вечер ладьи ушли от основного направления влево, в глухое озеро, заблудились да там и остановились на ночь. А утром отчалили и пошли обратно. Спиридон мыслил, что ежели б не обошлись так с мытником, он дал бы проводника небось. Но варяги уже взяли верное направление и узкой горловиной прошли дальше, в озерный простор.

Узрели рыбаря на однодеревке. Скари окликнул его громко, прошал о Женни Великой. Рыбарь, весь какой-то белесый, выгоревший на волжском солнце и ветру, отвечал, что плыть надо на закат солнца, но поспеть можно много раньше, до Женни той Великой всего-то поприщ двадцать, не более.

И ладьи устремились туда. Через некоторое время снова вошли в горловину, а дальше опять раскинулось озеро. И уже в полдень они увидели на берегу одрины и дымы Женни Великой.

Спиридон слышал от отца это название и теперь жадно глядел. Ему-то со слов отца чудилось здесь что-то дивно-необычное. А это была еще одна огромная весь, лежавшая в заливе, прямо у воды и до зеленой подковы лесов. У столбов возле берега качалось множество однодеревок, больших и малых, стояли ладьи. И возвышалась повалуша[367], обнесенная тыном, обмазанным глиной, как и в Вержавске. С нее уж давно видели ладьи, идущие под парусами. Ветер на озере и сегодня задувал.

Спиридон гадал, как тут-то поведут себя эти варяги. В Хотшине, видно, мытник токмо за дела принялся, не обвык, молод зело.

В Женни Великой бысть причал, яко в Смядынской бухте и возле стен Смоленска. К нему с обеих сторон и встали плотно обе ладьи. Обвязали столбы толстыми веревками. На берегу уже похаживали мужики в кожаных бронях, шишаках, при мечах на поясе, с копьями. Первым на пристань ступили Ёфур, Сньольв, Скари и еще один рыжий варяг по имени Кормак. Огненные усы у него свешивались чуть ли не до груди. Доски под ними скрипели. Медленно они выходили на берег. Остальным ладьи не велено было покидать. И все сидели наготове – могли тут же похватать топоры и щиты и кинуться на берег али, наоборот, ударить веслами и уйти в озерный простор. Но тогда как попасть на Дюну? Дюну, ведущую к родному морю Варяжскому. Хотя, как уже выведал Спиридон, бысть и другой путь: по той Вазузе, где его спасли варяги, нечаянно туда поднявшись, и далее в верховья, а там большой волок на Днепр; оттуда до Смоленску и чуть ниже, и снова волок – на Касплю; а по Каспле уже и до Дюны.

Варяги со Сньольвом ушли в повалушу и долго не показывались. Остальные все сидели на своих местах, покачиваясь. Волна играла ладьями, и борта скрипели, веревки постанывали. На берегу уже крутилась вездесущая ребятня. С детьми бегали собаки, лаяли. Протозанщики хмуро на них поглядывали, покрикивали. Но ребята и не слушали. Двое уже пробрались на мостки и приближались к ладьям, правда, враз оробев. Глазели на драконьи главы, венчавшие носы, на собранные паруса, на разноцветные щиты, на гребцов, простоволосых и в шлемах. Варяги скалили зубы в ленивых улыбках. Как всегда на озерах, кричали чайки. Пахло рыбой, дымком.

Ження Великая, повторял про себя Спиридон. Ее и зрел батька Василий. Может, по этим скрипучим мосткам и ступал…

Он так и не видел отца мертвым и все же до конца и не мог поверить в то.

А что мамка Василиса? Ведает ли? Про батьку и про него… Ждет…

Наконец из повалуши вышли варяги. Рыжеусый Кормак, пройдя до мостков, что-то крикнул, и все в ладьях зашевелились. У Спиридона сердце ёкнуло – драться али уплывать? Но никто не спешил. Переговариваясь и покашливая, вставали и брались за узлы с ядью, за тюки с коприной, персиянской посудой, за брони, оружие и все выгружали на мостки. Кто-то уже нес груз дальше, на берег.

У Спиридона отлегло от сердца. Значит, все порешили миром. Он оттащил на берег котлы, мешок с плошками и ложками. Скари кивнул ему, улыбнулся. На берег сошла последней и девица, Спиридон уже знал, как ее кликали: Нагме. Теперь на ней было голубое платье в желтых то ли цветах, то ли бабочках. На рыже-медных косах легкий пестрый убрус зеленого цвету. Русские мужики и ребятня все разом уставились на нее, как она легко ступила на брег.

Спиридон слышал реплики:

– Зырь, зырь, бусурманка-то!

– Али булгарка якая?

– Половецка княжна, што ль?

И Спиридон выше поднимал голову. А и в самом деле – яко княжна. И та княжна ему корм в плошке подавала… Спиридон вмиг помыслил о своих товарищах в Вержавске, о братии Смядынского монастыря и о Степке Чубаром. Яко он им про все то поведать сумеет? А если и поведает – не поверят. Забобона, рекут, али сон, блазнь.

Но вот же он все зрит своими глазами: Волгу необъятную, Нагме стройную да в голубых шелках, ладьи с драконьими главами, спокойных варягов воев-купцов, тюки с коприной и драгоценной посудой… Те тюки раскрывали по велению Сньольва, и мытник Женни Великой, невысокий мужик в темно-кирпичном поблекшем, но справном кафтане, в сапогах из зеленого сафьяна, в высокой шапке с собольей опушкой, лобасто-упрямый, с маленьким носом и быстрыми синими глазами, теребил те легкие ткани, осматривал серебряные кувшины, расписные блюда, золотые чаши, золотых малых зверушек и птиц и что-то бросал через плечо писцу, великовозрастному отроку с пробивающейся бородкой, и тот записывал на вощеной дощечке.

Ребятня норовила ближе пробраться к этому волшебному зрелищу, но ратные мужики грубо их отгоняли, одному так крепко наддал тяжелой дланью протозанщик по затылку, что отрок чуть не полетел с ног, но дружок его удержал.

Такого-то богачества Спиридон в жизни не видал. И нечаянно ему помечетнилось привезти такой-то дар, такую-то олафу мамке Василисе… Да хоть бы малый кусок того небесного шелка! И тут он поймал взгляд Нагме. Отвел глаза… Эти погляды сердце Спиридону переворачивали.

Девица Нагме ему и снилась уже. И разве сравнишь ее с вержавскими губошлепками? Ай, не сравнишь… Даже с Гостеной. Аль Светохной.

Осмотрев все, мытник кивнул своему писцу, и они ушли в повалушу. Сколько-то времени спустя туда позвали и Сньольва со Скари и Кормаком. Кормак тот, как понял Спиридон, бысть второй человек у варягов.

Разговор в повалуше затягивался, наверное, шел спор о величине мыта. Но тут мытник бысть в силе. Ибо дальше дороги нет по воде. Мочно уйти выше по Волге, но и она где-то закончится, дня через три.

А еже там колодезь? Колодезь трех рек?

И снова засвербило у Спиридона. Идеже тот студенец? Вона сколь пройдено… страниц-уньцев… стадо целое. И все зазря? Сигануть прочь от варягов, сыскать однодеревку и самому далее шлепать веслом, искать студенец, студенец трех рек и всей речи руськой.

Но… уже ему хотелось быть поближе к той княжне с медными косами, глядеть на нее хотя бы изредка.

А вот и Кормак. Он сам прошел к тюку и осторожно взял небольшой, тонкий рулон шелка, другой рукой зацепил серебряный кувшин, подхватил еще и блюдо. А в поясном кожаном мешке у него были и монеты. И он вернулся в повалушу. Варяги заворчали. Им то не пришлось по душе. Везли, везли из-за моря товар сквозь бури и ворогов, и теперь – раздавай.

Но делать-то нечего было. Чрез Женню Великую волок проходил на Дюну.

И в повалуше окончательно урядились. Вышли варяги, вышел и мытник, кого-то кликнул. К нему подбежал мужик, выслушал, после вывел из-за тына лошадь, сел на нее и уехал. Мытник выглядел довольным.

Варяги хотели костры зажечь, но Сньольв запретил. И велел всем быть при оружии. И тогда они вынимали из торб сушеную рыбу да грызли ее, запивая водой.

Правда, скоро пришла подвода, и с нее отдали варягам мешок хлебов. Хлеб резали на равные части, всем чтоб досталось. Дали им и много зеленого луку, пять мешков огурцов, капусты, яблок, сала и живых кур. А позже пригнали двух бычков. Варяги, хрумкая огурцы с луком, повеселели. Привезли позднее и бочку квасу.

Но потом потянулись часы ожидания. Скари ходил в повалушу, возвращался, что-то говорил Сньольву, Кормаку. Видно, не так просто было собрать мужиков для волока в это время. Закончилась жатва, и настало время молотьбы, на гумне-то и нужны были мужицкие руки, весь день работать цепом, то бишь колотилом. А бабы с раннего утра сбирали по болотам и борам ягоду. Это уж Спиридон ведал и сразу уразумел причину задержки.

Зарев, он же густоед, разносол, жнивень, подходил к концу. Скоро и ревун – хмурень, вересень, зоревник – начнется. А жнивень – он и есть жнивень, горячая пора, страдная. И по ночам небо будто бы сорит лазоревыми зернами, кто-то и там цепом-то работает, бьет созревшие колосья.

Варяги томились, посматривали в ту сторону, откуда приплыли.

Уже под вечер мытник Фай Торопчанин предложил Сньольву дожидаться утра и разбивать прямо на берегу стоянку. Но Сньольв – через Скари – возражал. Они заспорили. Спиридон подошел ближе и услышал, как Фай Торопчанин говорил, что не может нынче дать людей. Все на работах. Мол, день зарева год кормит… Сньольв тогда потребовал вернуть часть мыта. Фай Торопчанин пообещал привести людей. Снова ждали… Но так и не дождались.

А делать было нечего, и Сньольв это понимал. Ссориться со Фаем Торопчанином ему было не с руки… Хотя, наверное, вои Сньольва и могли бы одолеть? За тыном повалуши ходили вооруженные мужики… Но ведь набегут и мужики всей Женни Великой? Не дадут ладьи переправить-то… И Сньольв велел ставить вежи, зажигать костры, резать одного бычка. Фай Торопчанин указал им ровную поляну в стороне от пристани, дал дров из повалуши. Там и запалил костры Спиридон. Пучеглазый варяг Ньёрд одним махом отсек голову бычку, меч только и сверкнул в отсветах вечерней зари и костров, и белолобая башка покатилась по траве, а тело бычка еще стояло на четырех ногах, заливая впереди себя все кровью, а потом рухнуло.

Бычка ошкурили и порубили, мясо варили в котлах, а потом ели с зеленью, огурцами, капустой, яблоками. Все соскучились по свежим плодам земли. Поодаль стояли ребята Женни Великой, смотрели на озаренных кострами варягов. Небо над Женней Великой и волжским озером было усеяно звездами. Мычали коровы, брехали собаки, доносились окрики. Огни костров отражались в Волге. А еще позже, когда все наелись, насиделись у костров и те стали пригасать, вдруг далеко стало видно зарево – будто луна восходит… Но луна та была алая. И скоро стало понятно, что это зарево пожара. Горел лес, а скорее всего, Хотшин. Сньольв долго не ложился, стоял и смотрел туда.

На ночь выставили усиленную охрану.

9

Рано утром все были на ногах. Спиридон проспал и не успел зажечь, а точнее вздуть, огонь, обычно тлевший в углях под слоем пепла до утра. Костры уже горели. И в котлах варилась голова бычка, разрубленная на части, ноги, потроха с порезанной капустой. Варяги были хмуры, сосредоточенны. Все уже облачились в кольчуги и брони, поглядывали на восток. И там видны были черные дымы.

Врата тына вокруг повалуши были на запоре. Кормак ходил туда, стучал, но ему никто не ответил.

Но не успели варяги усесться с плошками, полными дымящихся щей, как начали прибывать подводы. Селяне в шапках, бородатые, ражие и всякие, посматривали на гостей исподлобья, останавливали лошадей, сидели ждали. Варяги, обжигаясь, хлебали вкусные щи, рвали зубами мясо, торопились. Кормак уже созывал поевших, и те грузили тюки с товаром, ядь, связки длинных мокрых весел на телеги. Приходили мужики с конями и веревками. Ими распоряжался чернявый грузный мужик, подпоясанный кушаком, в стоптанных сапогах, в синей шапке, именем Ушаня.

Телеги уезжали одна за другой, и каждую сопровождал варяг. Шли варяги вооруженные, со щитами за спиной.

А мужики из Женни Великой под началом того чернявого Ушани ладили бревна на берегу, цепляли веревками первую ладью, кричали на лошадей. И вот разом потянули люди и лошади, и ладья с драконьей главой содрогнулась и поползла из воды на бревна.

– Давай, давай! Оле! Оле! Пойшла, пойшла! – орали бородатые мужики, босые и в лаптях, в серых рубахах и портах, кудлатые, плешивые, плотные и долговязо-жилистые.

Хлестали лошадей. И ладья, скрипя всеми своими древесными костями, нехотя, со скрипом ползла по мокрым бревнам. Веревки дрожали. Варяги им не пособляли, так шли, облаченные в свои железные кольчуги и кожаные брони с металлическими пластинами, зорко оглядываясь.

С утра бысть прохладно. Ни слепней, ни комаров. Дышалось легко.

Подводы ушли далеко вперед. По той же дороге тянули и ладью. А за нею уже и вторую. Видно, Сньольв с Кормаком щедро заплатили мытнику. Да, мытник Женни Великой бысть здесь в силе. И мужиков у него хватало. И лошадей. Да и Ження та и впрямь – великое село.

Сньольв шагал позади всех с несколькими варягами.

Девицу усадили еще раньше на одну телегу, да, видно, растряслась бедняжка на русской дороге, и скоро ее нагнали. Она пешком шла под охраной рослого Ёфура, отмахиваясь от слепней. Солнце поднималось выше, становилось теплее и теплее, и слепни как по команде вылетали на свой промысел. Спиридон едва не побежал к ней с веткой, чтоб рядом-то идти да слепней тех сгонять. Но остановился, покосившись на Скари. А тот вдруг, глянув на него, шагнул в сторону, сломал чуть не целую березку и, сунув ее Спиридону в руки, жестом отослал к девице. Спиридону повторять не надо было. Он добежал до Ёфура и пошел чуть позади девицы, рьяно размахивая березовой вершинкой. Ёфур было глянул на него грозно, но немного и поотстал, давая свободу махать русичу-отроку с льняными власами да яркими глазами в мешковатой темно-красной рубахе да серых худых портах и уже измочаленных лаптях.

Нагме оглянулась, чуть даже голову пригнула от ветра. Спиридон ширил улыбку до ушей. Она сперва нахмурилась, но потом, увидев, что березовый ветерок-то и вправду отгоняет жадных до нежной ее кожи тварей, слегка улыбнулась.

Так и шли. И теперь уже всем было ведомо, что девица и впрямь княжна али еще какая родня далекому властителю, хану, царьку. Егда попадалась грязная лесная лужища, Спиридон готов бысть подхватить яе, но она смело перепрыгивала. А однажды не рассчитала и угодила в самую грязь. Лицо ее сморщилось, глаза полыхнули… Она оглянулась на растерянное лицо Спиридона и вдруг рассмеялась. Да столь мусикийский[368], как молвил бы Леонтий, бысть у нее смех, что и мрачный страж Ёфур усмехнулся. Беззвучно засмеялся и Спиридон. Он дал ей руку, и она вложила свою ладонь в его, дозволяя провести себя по тем грязям Женни Великой.

И тут уж сами небеса для Спиридона пели.

А позже и Ермила Луч про это спел.

Его-то волны шли вспять, встречь этому длинному каравану людей, подвод, ладей. Может, он уже и тогда все ведал? А теперь вел слушателей княжеского пира по рекам вкруг Оковского леса. И все уже случилось на берегу озера Охват, из коего выбегает река Дюна, сиречь Двина. И слушатели то ведали. А бредущие смоленскими грязями варяги – нет.

День разгорался. Солнце шло над еловыми вершинами.

Спиридон тоже видел ночное полыханье над Хотшином. И мыслил, не нагрянет ли тот князь Святослав Ольгович и в Женню Великую? А потом – и на них?

Но Хотшин бысть на другом бреге Волги… Али в узком месте возьмут и переплывут? Такие горловины они проходили на ладьях-то. Хоть и глубоко, но зато узко. А солнце светит горячо. Почто воям воды бояться?

Мужики и лошади тянули ладьи по старым настилам, утопавшим в грязи. Но то и лепше было, ладьи легче скользили, чем посуху бы. Правда, сами мужики по пояс уж изгваздались. Лица у них были бурыми от натуги.

Попадались ручьи, и тогда все бросали веревки и шли к воде, вставали прямо на колени в грязь, черпали хладь ту лесную, пили и умывали потные лица. А слепни все липли к намокшим от пота рубахам, жалили. Мужики ругались, кряхтели.

А ведь разве им достанется тот шёлк, мыслил Спиридон. Ни кусочка! Нитки не возьмут своим бабам. То – повинность княжеская. Тащи те ладьи, вези те богачества, а дома на гумне ждут снопы… Правда, бабы сейчас и молотили. Бабам по грязям смоленским, лесам глухим любой мужицкий труд по силам. Бревна таскают, в плуг впрягутся, еже кобыла околеет.

Токмо к вечеру добрались до озера Охват. Мужики в воду с лошадями входили, тянули ладью одну, потом и другую, и с боков шестами упирались, по бревнам катили… И наконец ладьи стояли на воде. Мужики прямо в одежде плавали, окунались с головой, выныривали, крутя головами, разбрызгивая с бород воду. Назад они уезжали верхами да на подводах, мокрые, с жаркими, так и не остуженными в озере лицами. От варягов ничего не ждали. А те и не собирались ничего платить сверх отданного мыта.

Кормак велел было разводить костры и ставить вежи да забивать другого бычка. Но Сньольв ему возражал, как видно. Это Спиридон понимал по их лицам. Варяги, хоть ничего и не тащили, но тоже умаялись брести по тем смоленским грязям под солнцем весь день в бронях своих-то. И проголодались. Но Сньольв все же хотел тут же идти по озеру.

В разгар спора вдруг заржала лошадь. Все оглянулись и увидели мужика без шапки, стоявшего на телеге с натянутыми вожжами. Лошадь мчала телегу прямо на берег. А на телеге болтался другой мужик с раздвоенным левым плечом… будто у него три плеча стало. И за колесами тянулась вязкая темная трава или водоросль – да не трава то бысть, а кровь. И мужик тот в телеге плавал во крови. А в ноге и руках мужика, правившего лошадью, торчали стрелы. Глаза его круглились от боли и ужаса. За ним скакали верхом еще двое или трое мужиков, а еще дальше мелькали какие-то чудные, высокие и острые шапки других всадников, с саблями и луками.

Тут Спиридон и бысть низринут в песнь Ермилы Луча, с головой в нее да окунулся, и была та песнь кровавая:

Ай да бегли мужики Женни Великой,Да не добегали, а все падалиВ тые смоленские грязи черныя.Мужики работящие токмо плечи расправилиДа в одрины к женкам и ребятне поехали.Ай да не доехали!В та поры да из-за елокСыроядцы выскакивали, сыроядцыВо острых высоких своих шапках, —Сарочане сыроядцы, степные жители.Ай из степей да половецких в лесную глушьКнязь Святослав тот Ольгович несытыйСозвал на Русь лесную Ростиславову,Пустошить за поруб во монастыреВеси, селы, жечь жито, полонитьИ мужиков, и женок со ребятами.Ой ты, княже Святослав да Ольгович!Сыне отца Олега, друга половецкого,Ратившегося с Мономахом.Ой, да такожде и прозван бысть —Гориславич, и все его сыны —Да Гориславичи: Всеволод, Игорь, Глеб.Да ишшо тот Святослав, и бысть онСыном дочери хана половецкого.Ай да и сам оженился на половчанке.И зазвенели луки половецкие.Пронзали стрелы воздух, плоть.И кому горло перешибло,Кому глаз повыбило,Кому стрела во хребет вошла.Злы зело те стрелы половецкия!И токмо варяги Сньольва щитамиДа загораживалися.И те щиты ежами уж щетинилися.И крик стоял в лесу ОковскомДа на берегу-то озера Охват.Рать половецкая да на конях-тоСильных, быстрых валила вдоль по волоку,И побивала мужиков, арканила конейИ чаяла напором полонить варягов.Да Сньольв, вскричал он зычным голосомИ меч свой выхватил, пошел рубить.За ним Ёфур могучий, Кормак с рыжими усами,И все варяги-витязи, кто со мечом, копьем,Кто с луком и метким топором.И клич тот бысть: фрамат!То бишь – вперед!Но витязи те падали да, обливаясь кровью,Устами клейкими хватали лесной озерный дух,И во песок стекала кровь варяжская,Не хладная, как воды фьордов,Не голубая – красная, горячая.А рев все раздирал ту тишь озерную.Да ржание коней и скрежет сталиХаралужной, несгибаемой.Упал Кормак да с головою рассеченною,Упал Ёфур, егда наскакал да на негоПоловецкий вой со светлыми глазамиИ волосами как из сена.Но вновь вскочил, схватился голыми рукамиЗа сапог-то половецкий и рванул,И воин тот да рухнул в железные объятия.Ёфур, Вепрь, ножами как клыкамиБрюхо-то врагу да разодрал.И Спиридон, подъяв тяжелый щит,Держал его пред ликом той девицы,Уводил яе за ладью. И там стояли,Клацая зубами от холоду и страху.Бычок метался берегом, израненный,Ревмя ревел, все звал корову-мать.А та корова-ярость, корова-смертьВтыкала острые рога да в животы,Подбрасывала воев вверх, на ёлки,В облакы, да во хоромы те небесные.И хряск и хруст стоял на береге,Топот, крик, вой да рык.То было озерное безумие,Кто зрел впервой деянье ратное.А воям степнякам, варягам – всё привычное:Навь, навь, навь, навь!

10

Половцы все прибывали на косматых низкорослых своих лошадях, как муравьи текли сквозь лес, и только шапки островерхие мелькали всюду и доносился клич: «Ур! Ур!» И на диво у многих были светлые волосы, развевались за всадниками. Но они коней не напускали на варягов, уже уразумев, что наткнулись на давних ратников, с которыми в сшибке не справишься, и поворачивали, а из-за деревьев били стрелами. Токмо и слышен бысть взвой стрел и вскрики раненых. Хотя и не все варяги кричали. Спиридон сам видел, как стрела пробила плечо Сньольву, а он и звука не проронил, токмо обломал стрелу.

Но уже ясно было, что силы неравны и половцы задавят варягов. Сньольв что-то крикнул. И скоро раздался звук рога – и раз, и два. И варяги полезли на ладьи. Скари кликал:

– Пойке! Пойке Рунки!

А Спиридон не мог откликнуться. Он подсаживал девицу, та вскричала, и Скари обернулся, схватил ее за руки, втянул в ладью, а после помог забраться и Спиридону и тут же пригнул их головы. Стрелы просвистели над ними, чуть не задев. Спиридон аж передернулся, он помнил жгущий укус стрелы. И вмиг представил, как вопьется это свистящее жало в нежную кожу девицы.

Варяги же под стрелами хватали весла и отгребали. Спиридон опять поднял чей-то щит и накрыл девицу. А сам выглядывал. Варяги выгребали, и на весла стекала кровь с плеч, пробитых оперенными стрелами. Сньольв тоже взялся за весло, он заскочил в эту ладью. А его ладья погибала. Там оставалась горстка варягов, и на них лезли ратники, не половцы, а русские, верные дружинники Святослава Ольговича. А половцы уж гарцевали по всему берегу и токмо и натягивали луки и пускали стрелы, щуря глаз. Стрелы еще долетали до уходящей ладьи, впивались с хряском в мачту, в борта. Но вот уже и лишь воду вспарывали. Варяги гребли, налегали. А на другой ладье все бысть кончено. Но вдруг и она отчалила и пошла вослед за первой.

Стрелы с берега уже не достигали, и Сньольв велел остановиться. Весла замерли. Все смотрели назад. Та ладья рассекала воды озера Охват. В ней сидели русские ратники, они и гребли. Сньольв отдал команду, и ладья вдруг развернулась и пошла навстречу русичам. Те бросили грести, вытягивали шеи, заглядывали. Ладья варягов сделала маневр на подходе и окованным железом носом ударила в борт той ладье. Послышался хруст, борт проломился, и внутрь хлынула вода. Русичи закричали, пытаясь перепрыгнуть на ладью варяжскую, но варяги уже выгребали дружно назад, и те отчаянные смельчаки падали в воду в бронях, с мечами, в шишаках, со щитами и начинали тонуть. Проломленная ладья кренилась, набирая все больше воды, и ратники соскальзывали в воду. Сньольв, найдя лук, сильно натягивал тетиву и добивал тонущего стрелой.

Над озером носились крики:

– То кознованье!..

– Собака!..

– Осподи спа-а-си-и-и!..

– Лихое!..

– Ааа… Друже, руку!.. Руку…

– Тону-у-у!

И варяги смотрели на тонущих. А на берегу толпилось воинство на лошадях и пешее. Глядели – и ничем пособить уж не могли. И среди всех выделялся один вой в червленом плаще, в шлеме с конским белым хвостом. И Спиридону помнилось, что его-то он и видел в тот далекий вечер в Смядынском монастыре. То и бысть князь Святослав Ольгович?

Ладья продырявленная опрокинулась, подняв тучу брызг мачтой. Ратники цеплялись за всплывшие весла, за бочонки, но Сньольв отдал команду, и ладья пошла на них. Спиридон и глядеть перестал, как добивают копьями тех ратников, токмо слышал плеск воды и стон да крик. И ему мнилось, что всплескивается кровь и все озеро ею заполнено. И еще он чуял, как рядом вздрагивает девица, будто каждый удар по ней и приходился. Он уловил ее шепот, она то ли заклятье какое повторяла, то ли молитву… Ведь и у нее бысть свой бог некий… заморский… али занебесный… яко молвить-то… небеса-то едины… А у варягов да русичей хрест бысть един, да все равно зло язвили острием.

И как на воде ни души не осталось живой, варяги взялись за весла. Тогда и Спиридон посмотрел… И правда, на месте потопленной ладьи среди кусков деревянных и какой-то рванины расходились алые круги. Кровь хрестьян смешивалась с водицей.

Водицей она уже и была.

Варяги гребли молча.

И берег с войском, усеянный трупами, отдалялся.

Кричали чайки.

Закат бысть тоже багров, будто и там, над лесом, токмо что закончилось сражение.

Воздух был чист и чуть попахивал уже палой листвой.

Девица тоже подняла голову, села, озираясь, как после жуткого сна. Глаза ее голубели сторожко. Косы переливались темной медью. Спиридон глядел на нее. И вдруг она сняла с шеи камень на зеленой витой нити и протянула Спиридону. Он подался назад.

– Хэдие барое шома, – молвила она тихо.

– Бери, пока дают, – хрипло бормотнул кто-то.

Спиридон покосился. То был один из мужиков, тянувших ладью из Женни Великой, с редкими, налипшими на шею и на щеки волосами, длинноносый, с узкой долгой темной бородой, забрызганной кровью и грязью, в мокрой рубахе.

И Спиридон взял тот камень, помешкал и надел себе на шею. Еще посмотрел. Камень бысть исполнен медового какого-то солнца.

Спиридон склонил голову в знак благодарности.

– Реки благодарение девке-то, – снова подал голос тот мужик.

Но Спиридон лишь посмотрел на него и отвернулся.

– Тьфу, невежа… – бормотнул мужик.

Варяги дружно гребли. На середине озера уже шла волна, но ветер был противный, и парус не распускали. Сньольв велел взять ближе к подветренному берегу. Настороженно глядели. Правый берег был высокий, в чистых борах, светившихся янтарем, и в белых мхах. А другой – низкий, корявый, в елках и березах. Аще погоня пойдет, то лишь по правому. И выгребали ближе к левому. Там бысть непролазный лес.

Наконец остановились на воде, стали себя осматривать, повязывали раны друг другу. Скари выдернул обломок стрелы из плеча Сньольва. Тот сидел, сжав зубы, устремив глаза в лес куда-то. Белые пряди в его бороде как будто стали еще белее, и на них алели капли вражьей али своей крови. У самого Скари были отрублены два пальца левой руки. Сперва он себе и перевязал руку. У кого-то лицо пересекала кровавая рана – от удара саблей. У одного было отрублено ухо, и оно болталось на кожице, пока варяг не схватил его и не обрезал кожу, раздув ноздри, и не отшвырнул ухо далеко в воду. Потом он приложил к ране трав, поданных Скари, а вместо повязки надел шлем, и кровь сочилась ему за шиворот, он вытирал ее, опускал руку за борт и полоскал.

У одного была глубокая рана в боку. Его обвязали тряпкой и уложили на корме, рядом с продырявленной стрелами маленькой вежей. И он лежал тихо, никто и не учуял, егда помер.

Плыли и в ночи. Мужик тот из Женни Великой молвил, что перехватить могут на выходе из озера и надоть успеть выйти в Двину. Там уж быстрина и по берегу несть дорог.

Так и шли, ударяя тяжелыми веслами по самым звездам, рассыпанным по всему озеру. Спиридон тоже греб, занял пустующее место.

Мужик из Женни Великой прошал высадить его – на правый все-таки берег.

– Мы не можем заблудиться? – спросил Скари.

– Не уходить надоть ни влево, ни вправо, – отвечал мужик. – Там есть рукава, да.

Скари перевел Сньольву. Тот резко ответил.

– Ты пойдешь с нами, – сказал Скари.

– Не… ну… яко… у мине там одрина, баба с ребятишками… Не пожгли ба? – заговорил мужик, уже досадуя, что сболтнул про рукава.

Повернул лицо к Спиридону.

– Эй, малец, молви за мине, а? Прошай за Рюму Сало.

Спиридон молчал.

– Зерно на гумне… Как бы дождь… – бормотал этот Рюма Сало еще и смолк.

Скари велел ему тоже занять пустующее место и взяться за весло. Мужик со вздохом уселся, поплевал на ладони и начал грести.

Берега озера были черны. Токмо леса вокруг стояли. Над ними горели колосья спелых созвездий, и в воде они отражались, будто уже и осыпались. А ведь и летели звезды, то одна, то другая, как то обычно и бывает в жнивень. В небесах колосья и в водах. То – теперь, а то – будет, так ли?

Словно Ермила Луч здесь и собрал перстами настоящее и будущее, заплескал волнами звуков. А на самом озере уже ни морщинки не было, все утихло. И токмо веслами варяги гнали волны, упорно вели ладью скрозь времена.

Спиридон греб, не чуя уже никакой боли в плече, и посматривал то вверх, на звезды, то в воду, а то на вежу, в коей скрылась девица. Камень на его груди странно и холодил, и теплил кожу.

Вот будто и началась река. Скари прошал. Рюма Сало из Женни Великой отвечал, что ни, то ишшо не Двина.

Вдруг нанесло запахом жилого. Весла стали опускаться вразнобой как-то сразу.

– Весь будет, – молвил мужик Рюма Сало. – Там.

И точно, лес на берегу чуть отступил и показались темные одрины. Все до единой темны. И уже забрехали собаки. А люди в одринах тех спали, небось, и не ведали, что в начале-то озера сотворилось, да и с Женней Великой. Тута у них мир да благодать. Хотел бы Спиридон и остаться в том месте, на озерном просторе… Али дотянутся сыроядцы?.. Сыроядцы сыроядцами, но и свои не лепше. А все ж таки жаль было их, ратников-то, что тонули, аки кутята. Свои.

А он бысть с этими молчаливыми варягами, зализывающими раны.

Ладья шла мимо веси. И там не вспыхнул ни огонек. Может, кто и встал с сенного лежака, выглянул наружу, узрел плывущую темную громадину, погадал, скребя затылок, хто такия? Да и вернулся к теплому боку женки, перекрестясь: мимо, пронесло, уведи, осподи, ночных гостей дальше.

Влево ушел глубокий рукав. Рюма Сало из Женни Великой сказал про него.

Снова озеро сужалось. В лесу ломанулся зверь. Все смотрели. Стихло.

За горловиной бысть островок. На нем бы и заночевать. Все уже вымотались, одурели от волока, жаркой сшибки, гребли, голода. Спиридон и весло не мог держать, руки крючило, спина разламывалась. Пахло озером, но и резко – потом и спекшейся кровью.

Прошли мимо островка, и мужик из Женни Великой указал на другой рукав, уводящий вправо. А и правда, тут можно было бы заплутать.

Обогнули мыс и пошли налево.

– Уж скоро! – выдохнул Рюма Сало.

Плыли молча. Мужик сопел, поглядывал на Спиридона.

– Слышь, отроче, а ты откудова с имя-то? Как прибился? Волей али неволей?

Спиридон смотрел на него.

– Чиво немотствуешь аки рыба?..

Слышен был плеск весел.

– Али ты ихний? Не чуешь, што баю?

Спиридон кивнул.

– Говори! – тихо воскликнул мужик.

Спиридон помотал головой.

– Што? Не могешь? Али немко?.. А, ну бо и баил бы… Полоняник? Ни?.. По воле?.. А-а… Слышь-ко, не порежут оне мине?

Спиридон пожал плечами. Он уже ничего не понимал и мыслить не мог. Не было никоих силов. Очеса слипались, голова валилась на грудь.

Мимо все тянулись лесистые брега. Варяги гребли и гребли.

И вот озеро стало сужаться. И скоро ладьи входили в горловину… Спиридон встряхнулся. Какие ладьи? Одна токмо и осталась. А почудилось – две.

И то была не горловина…

– Двина! Дюна! – кликнул Рюма Сало из Женни Великой.

И дивным образом течение подхватило ладью, потащило, повлекло. Все варяги аж разом и вздохнули. Лес подошел совсем вплотную. Ладья пошла быстро. Иной раз весла и за берега задевали. Трещали кусты.

– Ну вота! – кликнул мужик из Женни Великой. – Она, Двина родимая! Уж не схватят! Чаль ко брегу, отпущай до одрины, боярин!

Это он обращался к Сньольву. Сньольв не отвечал. Скари не переводил.

Рюма Сало обернулся к мотающемуся на своем месте Спиридону.

– Эй, малый! Чиво оне-то? Не чуют?.. Этот толмач-то чиво не сказывает боярину?

Спиридон с усилием приподнял голову и аки пьяный смотрел на расплывающегося мужика.

Шли дальше по быстрой реке. Вдруг под днищем заскрежетали камни, присели на перекат, начали толкаться – дальше пошли, река подхватила.

Спиридон уже ничего не понимал и не видел, ткнулся лбом в борт и забылся сном не сном, а впал в какой-то морок-обморок, снова оказался у тех мертвых дерев серых с воронами, лез на одно, после таращился на черные смердящие погребальные костры Мухояра да Хорта. Падал и снова лез, смотрел. И так бесконечно, пока волк не прыгнул ему мягко прямо в лицо.

11

Очнулся он при солнце. Приподнял тяжелую голову. Всюду лежали с разинутыми ртами варяги. Сразу мысль: ладья-то, вона, полная мертвяков! Но уже услышал сопение и храпы. Все спали будто пьяные. Прямо в ладье и спали, видно, так и гребли всю ночь, уходя все дальше и дальше от злого озера Охват. Спиридон посмотрел назад. Там стояла дырявая маленькая вежа, освещенная забравшимся сюда сквозь прореху в сосновом бору лучом. Под вежей вытянулся тот варяг с большой раной под ребрами. Его рот тоже бысть разверст, но в лице сквозь загар всех речных и морских солнц проступала белизна. Спиридон не мог отвесть от него глаз. С трудом оторвался, снова посмотрел. Да мертв, мертв же…

А на ране другого, располосовавшей лицо надвое, возились мухи, но варяг, хоть и жив бысть, а не чуял. Спал и токмо постанывал, силясь, видно, пробудиться от наглой мушиной щекотки, и не мог.

Ладья вся бысть заляпана кровью и грязью. В мачте еще торчали стрелы, перья серебрились на ветерку.

Спиридон провел языком по пересохшим губам. Пить хотелось страшно. Он привстал, нагнулся и зачерпнул воды за бортом, выпил, потом еще и еще. Утолил жажду и снова сел. Сил более ни на что и не было.

Течение напирало на ладью, пошумливало и снова смолкало. Спиридон опустил голову и сидел так некоторое время. Потом почуял, что надо справить нужду, и заставил себя встать. Его шатало, и он оперся о мачту, чтобы не упасть на спящих варягов. Осторожно ухватился за нависающий с крутого берега корень. Ладья стояла без сходней, привязанная веревками с носа и кормы к соснам. Глубина тут была сразу большая. Спиридон подтянулся и перелез на берег.

Наверху лежал дивный ковер мхов. Всюду стояли огромные сосны. Спиридон шел по мягким мхам, вдыхая чистый воздух утреннего бора. Свернул за сосну, помочился, разглядывая крону в солнце.

Обернувшись, вздрогнул как от удара: по мхам тем шла девица, Нагме. Грязное платье она переменила на новое, желтоватого цвету, такие же и порты, а убрус изумрудный. Спиридону сперва и помнилось, что будто одна из сосен ожила.

– Собх бехейр, – гортанно молвила она.

Спиридон еще некоторое время таращился на нее, потом сообразил поклониться. Ее губы тронула улыбка, но глаза оставались печальны.