Сара метнулась в палату к оцепеневшей женщине. Сдернула с кровати простыню, обмакнула ее в воду в унитазе и накинула пациентке на голову. Но когда она попыталась увлечь женщину за собой к выходу, та начала вырываться. Оказалось, пациентка выронила что-то из рук – Сара краем глаза заметила упавшую на пол фотографию, на которой та улыбалась, прижимая к себе двоих детишек.
– Я здесь, – подтвердил я. – Но, на мой взгляд, эти мелкобуржуазные – так ведь вы сказали? – люди… Они лучшие. Лучше многих.
– Пригнитесь и бегите за мной!
– Что ты имеешь в виду? – настороженно спросили братья.
Женщина все же послушалась, они вместе пересекли порог, побежали дальше, спотыкаясь о разломанные балки, охваченные огнем, – потолок рушился, вниз летели большие куски штукатурки и настила. Сквозь дыры над головой был виден потолок второго этажа, который тоже грозил проломиться.
Я думал, как им ответить максимально честно и точно, и вдруг, словно минуя разум, изо рта само собой вырвалось:
– Постарайтесь не дышать глубоко – обожжете легкие! – крикнула Сара. – Бегите изо всех сил!
– От них опасности меньше всего.
Пациентка вдруг застыла на месте, завороженная пожаром. Мокрая простыня на ней уже дымилась. Сара схватила женщину за руку и дернула за собой, чуть не сбив с ног. Они, задыхаясь, вывалились в вестибюль, Сара с разбегу плечом ударила в двустворчатую входную дверь – та с грохотом распахнулась, и ледяной воздух, еще недавно обжигавший кожу не хуже огня, теперь принес невероятное облегчение.
Парни окинули меня странным взглядом, но ничего не сказали и двинулись в лифт. Я стоял, растерянный, и мне было неловко, что вот так, без понимания, заканчивался разговор. Но в тот же миг я все отчетливей догадывался, почему рядом с нами нет Инкера, почему он вообще все реже к нам заходил. Они были скучны, эти братья Саки. Невообразимо скучны. А кто был Инкер? Он – искатель приключений, вдохновленный, влюбленный в жизнь. И кем он становится здесь? Мне стало жаль Инкера, а вместе с ним и себя. И я жалел о нас сильнее, чем о досадном конце разговора.
Отбежав метров на двадцать от крыльца, Сара выпустила руку пациентки и, опершись о дерево, согнулась пополам, пытаясь отдышаться. По лицу градом катил пот. Женщина, которую она спасла, обессиленно повалилась в сугроб.
– Подожди нас, мы скоро. – Джа подмигнул, и двери захлопнулись. Я снова остался один.
Рядом шумно дышал офицер Дорн.
Мне захотелось скорее убраться из неуютного коридора. Сделав несколько шагов, я обернулся и не увидел лифта: коридор тянулся вдаль, словно был бесконечен. «Секрет, – звучало в моей голове. – Секрет».
– Вы в порядке? – прохрипел он.
– А если кто-нибудь другой воспользуется вашими лифтами? – спрашивал я их позже. Мы ели лапшу на тарелках, большие куски мяса и запивали красивой водой – синей, зеленой, красной. Я вспомнил про Кучерявого, но решил не рассказывать о нем ребятам. Вместо этого сказал: – Ну, например, мелодорожцы.
У Сары энергии хватило лишь на кивок. Она привалилась спиной к стволу дерева и сползла по нему на снег.
– Этим хорошо у себя, – ответил Судак, прожевывая мясо. – На этом уровне мелик используют редко и больше для понта. Настоящим колесистам достаточно Потребления, они настоящие фанаты, и там для них созданы все условия. Лифты у них есть, знаешь, в Башне вообще много разных лифтов… Между их проспектами, которые друг над другом, полно лифтов на любой вкус – все для этих чудиков. Они там короли. Но знаешь, почему их не тянет к нам?
Я покачал головой.
Вдалеке выли сирены приближавшихся пожарных машин. Вокруг суетились медсестры и санитары, пытаясь успокоить и собрать в группу четыре десятка взбудораженных пациентов, спасенных ими из пылающей больницы. Все топтались, метались, прыгали на подтаявшем снегу, перемешанном с грязью.
– Ну вот представь, что ты только и делаешь, что постоянно куда-нибудь мчишь на этой хреновине. Неужели в твоей голове родится хотя бы одна мысль?
Это было резонно, подумал я.
– Не надо сидеть на земле, – ласково сказала Сара женщине. – Офицер Дорн, позаботьтесь о ней.
– Мы выше этого всего – в прямом и переносном смысле. Потому-то мы и здесь, – добавил лысый. – Есть поговорка такая: проще смотрителю Маяка прокатиться на восьмом троллейбусе, чем колесисту – подняться на социальном лифте. Мы, севастопольцы, ее понимаем. – Он подмигнул, как настоящий заговорщик.
Полицейский, подняв пациентку на ноги и сняв с нее обгоревшую простыню, накинул ей на плечи свою форменную куртку. Женщина медленно подняла голову и теперь переводила оторопелый взгляд с него на Сару и обратно.
Я слегка улыбнулся, но по-настоящему меня волновало совсем другое.
– Помощь скоро подоспеет, все будет хорошо, – успокоил ее Дорн и повернулся к Саре: – Инспектор, у вас правая сторона лица обожжена…
– А правда, что их мелики работают на небосмотрах? Что люди внизу думают, будто отдыхают, а на самом деле платят за развлечение неизвестных им бездельников?
Братья замешкались, но затем Джа медленно произнес:
– Где Нильсен с директором? – спросила она, озираясь.
– Вот же они.
– Правда здесь только в том, что у всего действительно есть своя плата. Но мы часто не знаем ее. Мы привыкли внизу, что все своими руками, все – родное, свое. И лишь изредка нужно что-то еще, чего не найти в доме. Для этого есть деньги: ты берешь, идешь куда-то, отдаешь их. А в Башне тебе говорят: здесь нет денег. И своего нет.
Сара в суматохе бегства и с одним здоровым глазом не заметила, что офицер Нильсен их почти догнал. Сейчас великан шел к ним, перекинув через плечо обмякшее тело Ханса Грунда. Сара с трудом поднялась на ноги, сняла парку и накинула ее на директора под недоумевающими взглядами полицейских, затем пощупала пульс. Он был жив.
– Но это лишь в привычном понимании, – добавил Судак. – А знаешь почему? – И, не дождавшись моей реакции, сам же ответил: – Не потому, что здесь все не имеет цены. А потому, что все уже оплачено.
– Санитары Элиас Лунде и Леонард Сандвик спаслись? – спросила Сара.
– Но как это возможно? Кем?
– Да, – кивнул Нильсен. – Сольберг вывел их из здания, когда начался пожар, и посадил в первую подоспевшую машину подкрепления. – Он указал на полицейский фургон с зарешеченными окнами, возле которого стоял на страже Сольберг. Правда, все его внимание было поглощено исполинским пожаром – уже весь «Гёустад» был охвачен огнем.
– Севастополистами, – как ни в чем не бывало ответил Судак. – Настоящий севастополист платит не только за себя. Он платит, чтобы продолжалась Башня.
В этот момент в распахнутые ворота въехали четыре пожарные машины и затормозили одна за другой, взвихрив снежное облако. За ними следовали три автомобиля скорой помощи. Пока команда пожарных раскатывала шланги, к Саре и полицейским подошел их капитан:
– Но никто не знает, кто они на самом деле – севастополисты. – Джа так увлекся, что даже прекратил жевать. – Ведь они только там, наверху. Мы ничего не знаем о них. Мы не знаем о том, что там. Да, кто-то поднимался выше. Но куда он доходил там? Что встречал? Севастополистов единицы, на целое поколение – несколько человек. Но они – вершина нашей пирамиды.
– Сколько человек осталось в здании?
Он помолчал и добавил:
– Несколько десятков, – ответил Дорн. – Если не больше. Ужасная трагедия.
– Ну как? Вкусно? Здесь так не готовят. Ингредиентов нет.
Сара кивнула на Ханса Грунда:
Просыпаясь у них снова и снова, я все чаще сразу шел к шкафам и зарывался в странных книгах. Пытался разгадать их, увидеть что-то важное для себя, найти какой-нибудь ключ. Но не понимал даже букв и знаков, которыми были наполнены страницы. Да что там – даже картинок.
– Прежде всего надо спасти этого человека. Он виновник пожара и подозреваемый в убийстве, поэтому должен выжить, чтобы ответить за свои преступления. Пусть его немедленно везут на «скорой» в больницу.
Я не понимал ничего.
– Гм… ладно, – кивнул капитан, предварительно обменявшись взглядами с Дорном и Нильсеном – хотел удостовериться, что у инспектора не снесло крышу от потрясений и ее приказ действительно нужно выполнить. Затем он махнул рукой группе санитаров из ближайшей «скорой» и побежал к своей команде отдавать распоряжения.
– На вашем уровне, – говорил я братьям, – мне встречались другие книги. Их читали девушки с оранжевыми ожерельями. Там было про жизнь и невозможность любви.
– И вот этой женщиной, пожалуйста, тоже займитесь, – попросила Сара подошедших врачей, указав на свою подопечную, снова осевшую в сугроб.
– Ну так ты и зомби видел, – усмехнулись братья. – Тех, кто эти книжки пишет.
Над женщиной тотчас склонилась пожилая медсестра, закутала ее в теплое одеяло, вернув Дорну полицейскую куртку, помогла подняться и повела к машине скорой помощи. Остальные уже укладывали на носилки Ханса Грунда. Его тоже накрыли теплым одеялом, и Сара забрала свою парку.
– Не только пишет, – вспомнил я. – Регализуется.
Она попросила обоих офицеров проводить директора до городской больницы.
– А, – махнул рукой Джа. – Зомби всегда будут регализованы. На то они и зомби. Но их регальность – она тоже уйдет во тьму. А мы останемся. И они все – хоть Юниверсум, хоть Планиверсум – все лягут ровным слоем в эти книги. Только вот, видишь, какая история, это будут уже не их книги. – Это будут книги о них? – предположил я.
– Когда приедете, возьмите его под охрану. Оставайтесь там – один в коридоре, один в палате. И пожалуйста, держите меня в курсе состояния Грунда. Нужно допросить его как можно скорее. Офицер Нильсен, не забудьте показать врачам рану на голове.
Полицейские немедленно зашагали к медицинскому фургону, в который санитары уже установили носилки с директором.
– Нет, книги будут совсем о другом. А вот пыль, пыль в этих книгах – будет о них. Мы делаем с нею вот так.
Сара позволила себе минутную передышку, и горло сдавило – уже не от дыма, а от чувства вины. Как можно было допустить такую трагедию? Прокручивая в голове события, предшествовавшие взрыву, она даже не заметила, как к ней подошла пожилая женщина-врач, а когда та потребовала показать ожог, покорно подставила лицо. Врач посветила в закрытый правый глаз цилиндрическим фонариком, тщательно осмотрела веки и вдруг, без предупреждения, резким движением раздвинула их пальцами. Сара, зашипев от боли, дернулась в сторону, а в следующий миг обнаружила, что прозрела на оба глаза.
Он взял с полки книгу, раскрыл на произвольной странице и подул на нее, очищая от пыли.
– Прошу прощения, но, если бы я сказала, что собираюсь сделать, вы бы мне не позволили, – хмыкнула врач. – Итак, у вас с правой стороны больше нет ни брови, ни ресниц, а кожа вокруг глаза обожжена, но не слишком серьезно. Похоже, вам повезло – радужная оболочка и зрачок не пострадали. Придется какое-то время каждый день смазывать веки заживляющим гелем, но никаких последствий быть не должно, за исключением эстетического неудобства в течение пары месяцев.
– Это стоун-дикшен, на одном из ветхих языков. Такие книги стоит читать, за них не стыдно. И за себя, когда прочтешь их, – удовлетворенно сказал Джа. – Каждое слово – как камень. Хоть бейся об него – только расшибешь лоб. Эти книги незыблемы и нерушимы, этим они и ценны.
Сара механически кивнула – ей было наплевать на свою внешность. Поблагодарив врача, которая посоветовала сегодня же сходить к офтальмологу для более подробной консультации, она заметила, что к «Гёустаду», вереща сиренами и разливая вокруг волны света из мигалок, подъехали сразу пять патрульных машин. По ее знаку из первой машины выскочил капитан полиции – худой мужчина лет сорока с помятым и заспанным лицом; видимо, внезапный приказ поднял его с постели.
Закончив пламенную речь, Джа уткнулся в книгу и принялся сосредоточенно читать. Когда я наконец отвлек его, он вздрогнул.
– Офицер Карлк, – представился он, подбежав.
– И что же в этих книгах? – спросил я.
Сара, вкратце изложив ситуацию, дала указания:
– Былое! – тут же отозвался Джа. – Все, что по-настоящему было! Ни слова не придумано, ни строчки! Только то, что было и есть. То, чем живет Башня, ее тайны, загадки, ее настоящая жизнь! Это вам не Сраниверсум!
– Почему же в них ничего не понять? – растерянно спросил я.
– Двух санитаров, которые сейчас находятся в том фургоне, нужно немедленно доставить в Главное управление. Я их допрошу, но сначала мне надо в больницу, чтобы… Короче, вы поняли. Оцепите здание и, как только пожар будет потушен, отправьте туда криминалистов. Сомневаюсь, что остались какие-то вещдоки, но пусть проверят на всякий случай. И постарайтесь подготовить отчет к моему приезду в управление.
– Здесь все на ветхих языках, народов Севастополя-Без-Башни. Так мы условно называем тех людей, которые населяли территорию нынешнего города, пока еще никому не пришла в голову идея разрастаться вверх. А теперь представь, сколько сменилось поколений, культур!
Капитан пообещал все выполнить, и Сара побрела к своему внедорожнику. Прибыли еще несколько машин пожарной и спасательной служб, вздымая фонтаны снега из-под колес. Синие лучи прожекторов смешались в один вихрь с оранжевыми отсветами пламени, пожиравшего «Гёустад».
– Но вы понимаете эти книги. Как вам это удается?
Когда подоспел грузовичок телевизионной съемочной группы, у Сары в кармане завибрировал мобильник – звонил Стефан Карлстрём, ее начальник.
– Мы лишь немногое понимаем в них, – грустно сказал Судак. – Что-то домысливаем. Что-то выжимаем, буквально как воду из камня: имея только зацепку, понимая лишь малую часть. Есть специальные книги, помогающие понимать языки ветхих. Этим книгам тысячи лет.
Сара села за руль, устало захлопнула дверцу и переключила звонок на автоответчик. Измотанная до предела, откинулась затылком на подголовник. По позвоночнику бежали ледяные мурашки, сердце бухало в груди глухо и обессиленно.
– Но разве ветхие говорили на разных языках? – удивился я. – Зачем?
– По некоторым обрывочным сведениям, далекий ветхий мир вовсе не ограничивался одним Севастополем, но книги, в которых об этом хотя бы немного говорится, буквально рассыпаются в руках. Мы не знаем и пылинки с этой книги, ничего не знаем о мире, в котором живем, Фиолент! Вот такая история.
– Но разве этого вообще никто не знает? А если так, то почему? От нас что-то скрывают?
Сегодня ночью ей некого будет обнять, не к кому прижаться, чтобы выплакать боль. Никто, утешая, не станет рассказывать ей о будущем, о новых мечтах и планах. Сегодня ночью она останется одна, и единственное, что ее сможет отвлечь от личной драмы, – это работа, дело, которое уже оказалось самым жестоким и странным в ее карьере.
Джа улыбнулся:
– Многие этим грешат – преувеличивают чье-то желание все от кого-то скрывать… На самом деле человек все сам от себя скрывает. И сам же себе открывает. Вот они, книги, – бери, приходи, оставайся. Вывод только один: большинству эти знания не нужны. Разве не так? Вот тебе, например, нужны?
Осознав вдруг, что жалуется на судьбу, когда десятки людей погибли и погибают прямо сейчас в горящем здании у нее на глазах, Сара выругала себя за эгоизм.
– Мне хотелось бы знать, – тихо сказал я, – что вам известно о Башне такого, чего не знает никто? Расскажите хоть что-нибудь.
– А зачем тебе? – строго спросил Судак. – Мы ведь не сразу пришли и все это узнали. Перед тем как стать такими, мы прожили здесь жизнь! Ты ведь тоже можешь остаться. Но тебе это не нужно, ты решил идти наверх. Мы тебе не завидуем, но право твое. – Парни переглянулись.
В стекло дверцы постучали. Ей радостно улыбалась дамочка с микрофоном, за которой стоял оператор с камерой.
– Вы что же, знаете что-то про верх? Про то, что на уровнях выше?
– Ходят легенды, – уклончиво ответил бородатый.
– Инспектор Геринген, это был поджог? Что здесь произошло? Почему полиция не предотвратила преступление? Вы были здесь в момент возгорания?
Это казалось невозможным, но после того, как эти странные парни показали мне тайный лифт, я не удивился бы чему угодно.
– Расскажи ему про Полутрупачи, – предложил брату Судак.
Сара понимала, что нужно остаться и выпроводить отсюда журналистов, потом дождаться экспертов и руководить поиском улик, но у нее не было на это сил. Она завела мотор и помчалась прочь, думая лишь об одном – поскорее оказаться как можно дальше от пылающей больницы.
– Ты не пугай его, видишь, парень серьезный, – отозвался Джа. – Собрался Башню покорять.
– Что за Полутрупачи? – спросил я, игнорируя все эти комментарии. Название определенно не предвещало ничего хорошего.
Остановившись на первом светофоре, она отправила эсэмэску начальнику – пообещала приехать в управление сразу после того, как наведается к офтальмологу, – и, открыв отделение для перчаток, достала оттуда пузырек с транквилизатором.
– Да чего рассказывать, – отмахнулся Джа. – Мы толком ничего не знаем. Бытует предание, что в Башне есть село такое – Полутрупачи, и там безумно страшно. Это обитель неприкаянных и самое жуткое место в Башне. Оно высоко… Очень высоко над нами.
Я не знал, как реагировать. Информации было мало, а продолжать рассказ парни не собирались. Однако, как и положено страшной легенде, немного страху она нагнала.
– Это ведь только домыслы. – Я старался произнести это спокойно. – Кто знает, что действительно творится наверху?
Судак развел руками.
Глава 6
– Увы, книга не дает нам координат. Мы не можем знать, где это место, да и есть ли оно вообще. Это крохи, на расшифровку которых мы потратили немало сил.
– Но в чем тогда ценность таких книг? – возразил я. – Если они все недоговаривают. В чем их отличие от бредовых выдумок тех же одержимых зомби? Знаете, я даже видел пустые книги. Серьезно. Перед тем как подняться сюда…
В ожидании приема у офтальмолога в Центральной больнице города Осло Сара успела хорошенько рассмотреть себя в зеркале. На правой стороне лица действительно не было ни брови, ни ресниц, а веки опухли и покраснели. На секунду она задумалась, что сказал бы Эрик, встретив ее сегодня вечером дома в таком виде.
– Не продолжай, – остановил лысый. – Мы в курсе. Потребление совсем с ума сошло – еще при нас такого не было.
– Тогда откуда же вы знаете? – удивился я.
– Инспектор Геринген, прошу вас, проходите, – выглянул из кабинета пожилой врач с кустистыми бровями.
– Керчь говорила нам об этом, – синхронно ответили парни и мило заулыбались. Я, кажется, чуть побледнел, что изрядно их повеселило.
Оправившись от первого шока, наконец выдавил из себя:
Пока Сара смирно сидела в кресле для пациентов, он тщательно осмотрел и обработал ожог. Заканчивая накладывать мазь вокруг правого глаза, озабоченно спросил:
– Керчь? Вы знакомы с ней?
– Более чем. Я даже вот что скажу: нам, пожалуй, пора отправляться.
– Как вы себя чувствуете?
– Куда? – Я совсем перестал понимать, в чем дело.
– Как куда? – мягко ответил бородатый. – На нашу свадьбу.
Она хотела ответить, что чувствует к себе жалость – к женщине, которую заботит мнение мужчины, изменившего ей и бросившего ее накануне ночью.
– Никогда не чувствовала себя такой красоткой.
Свадьба под куполом
– Вы действительно очень красивая, – улыбнулся врач. – Вашему мужу повезло.
– Вот такая история, – бормотал Джа.
Сара, спохватившись, что забыла снять обручальное кольцо, поблагодарила за комплимент едва заметным кивком.
Из рассказов братьев я уяснил: свадьба на этом уровне происходит под куполом, как они почему-то называли потолок. Добираться туда нужно было на движущихся платформах, подобных перевозчикам мусора или еды, или ассенизаторной, которую упоминала Массандра. Они запускались в воздух распрямлением огромной пружины, соскакивая с нее в самый последний момент и устремляясь в свободный путь. Зачем нужна пружина, я так и не понял, потому что технически совершенные воздухоплавательные устройства вполне могли стартовать прямо с земли, но, возможно, это было данью исчезнувшей былой традиции, информацию о которой жители уровня откопали в какой-нибудь ветхой книге.
– К сожалению, как минимум на месяц вам придется забыть о косметике. За это время должны отрасти ресницы и бровь. И не забывайте смазывать кожу вот этим средством раз в день.
Но свадебная платформа, как мне рассказали, поднималась намного выше Зала Регализаций и уж тем более – служебных, в том числе тех самых ассенизаторных, маршрутов. Она достигала самого купола, где, подобно длинной лампе или пожарному датчику под потолком обычной севастопольской квартиры, крепился некий Vogue Salle – опять же, на одном из ветхих языков это читалось «Вог-Зал». Выше Вог-Зала был только следующий уровень, а потому те, кто поднимался сюда зафиксировать значимое событие своей жизни, могли с полным на то правом чувствовать себя выше всех – что на втором уровне, как я довольно давно понял, было необходимо каждому. Если продолжать сопоставление масштабов уровня и типичной комнаты севастопольца, прилепленный к куполу Вог-Зал снизу выглядел мухой, севшей на потолок.
Сара взяла рецепт, сказала спасибо и покинула кабинет. Теперь, когда она знала, как странно выглядит, ей казалось, что на нее все таращатся. В лифте она сразу встала спиной к зеркалу, а когда в кабину вошла молодая пара, стыдливо отвернулась.
Но меня в тот момент, безусловно, волновало совсем другое.
На улице стало еще хуже. Ее обогнал какой-то мужчина, заглянул в лицо и, нахмурившись, зашагал быстрее, как будто был разочарован, близко рассмотрев женщину, чья фигура издалека почудилась ему привлекательной. При других обстоятельствах Сара этого и не заметила бы, но сейчас пренебрежительный мужской взгляд ее уязвил.
– Она была здесь? – теребил я братьев. – Почему я об этом не знаю? Почему вы не позвали?
В салон своего внедорожника она бросилась, как в убежище, отогнула солнцезащитный козырек, еще раз осмотрела себя в маленьком зеркальце. «Может, сделать перманентный макияж? Заодно неплохо бы нарастить ногти…» Сара сняла заколку – рыжие волосы рассыпались по плечам, – затем уложила длинные пряди так, чтобы они скрывали правую половину лица, захлопнула козырек и поехала в управление.
Судак ответил странной песенкой, которую я никогда не слышал и которую он исполнил довольно противным голосом:
В половине десятого она уже входила в величественное здание Главного управления полиции Осло. Здесь царила страшная суета из-за пожара в «Гёустаде», на нее никто не обращал внимания. За исключением Стефана Карлстрёма – тот разговаривал с офицером в вестибюле, но, как только вошла Сара, отослал подчиненного и направился к ней.
– В голове моей сто тысяч «почему», объясните, мама с папой, что к чему?
Стефан на голову возвышался над остальными сотрудниками управления. Плечи устрашающей ширины, коротко стриженные волосы с сединой, цепкий взгляд, легкая, стремительная походка – весь его облик внушал впечатление, что этот человек – скорее полевой командир, чем кабинетный начальник. Стареющее лицо в соответствии с чином хранило суровое выражение, но при виде Сары на нем отразилось искреннее участие. Стефан внимательно осмотрел ее правый глаз, затем, не сказав ни слова, жестом позвал за собой.
Оба тихо засмеялись.
– Шеф, вас требует министр внутренних дел. Переключить звонок в кабинет? – подбежал к нему молодой полицейский.
– Почему она не говорит со мной? Вотзефак! – Я достал прибор и потряс им перед лицами парней, демонстрируя, что я на связи, жду сообщения от подруги. Нет, никак не получалось понять, почему эти ребята, зная про меня все, не начали с этого, а лишь случайно проговорились, когда я, изрядно пожив у них, уже собирался свалить.
– Нет, скажите, у меня собеседник на другой линии, я перезвоню, как только закончу разговор.
Братья Саки долго решали, кто из них будет мне рассказывать, и выглядело это странным: во-первых, какая мне разница, а во-вторых, Борода ведь ее жених? Или я что-то не так понял?
– Слушаюсь! – невозмутимо кивнул молодой человек – видимо, был привычен к неудобным приказам руководства.
Он и заговорил.
Пропустив Сару в кабинет, Стефан закрыл дверь и опустил жалюзи на застекленной стене, чтобы избавиться от взглядов сотрудников. Только после этого он порывисто шагнул к Саре, словно отец, одновременно разгневанный и счастливый оттого, что дочь наконец-то вернулась после ночных приключений.
– Прекрасная Керчь пробыла у нас долго. В этом было мало практической необходимости, но мы получили большое удовольствие от общения с ней, она была к нам очень расположена, открыта, и наше общество ее не разочаровало.
– Три вопроса. Первый: ты в порядке? Второй: почему ты мне не позвонила? Могла бы хоть сообщить, что ты жива! И третий: что происходит?
«Странная речь для жениха», – думал я, слушая этот рассказ.
– Прости, не было времени держать тебя в курсе, – вздохнула Сара. – Да, я в порядке, мне крупно повезло с командой – парни меня спасли. А что происходит, честно говоря, сама пока не знаю. И нам понадобится немало времени, чтобы разобраться.
– На нашем уровне все ясно сразу: или он твой, или ты не его. Керчь все поняла, едва сюда попала. Что она делала дальше, не было так уж важно: она чувствовала себя своей.
– Что с глазом?
– Но ведь и с нами… – растерянно возразил я, скорее собственным мыслям, чем этим словам. – Каждый из нас был немного не своим. И все же мы были вместе. Мы любили ее, как и всех остальных. Да, она была несколько грубой, с претензией, случалось, мы не понимали ее, но это же не повод, чтобы вообще исчезнуть, не попрощавшись даже!
– Ничего, легкий ожог. Выгляжу как распоследняя уродина, но мне наплевать.
Стефан пожал плечами:
– Вы не понимали ее, – кивнул Судак. – А она – того, что происходило вокруг. Теперь же вопрос с пониманием полностью улажен.
– Видал я тебя и в худшей форме, когда мы работали в ФСК. Но ты никогда не выглядела уродиной.
– Но не для меня! – ответил я. – Объясните хоть что-нибудь мне.
Сара, смутившись, на секунду опустила глаза. Она ничуть не стыдилась близких отношений со Стефаном, которым сама же и положила конец давным-давно. Дело было в другом – сегодня ей меньше, чем когда-либо, хотелось задаваться вопросом, правильно ли она по жизни выбирает мужчин.
– Видишь, какая история, – кивнул Джа. – Она не попрощалась потому, что вы увидитесь. Ведь ты же приглашен на свадьбу, пережиточек!
– Ладно, извини, я просто расчувствовался, увидев тебя живой и относительно невредимой. Не надо было этого говорить. Поэтому скажу вот что: сегодня ты всем доказала, что не изменяешь своей привычке очертя голову бросаться в пекло. В буквальном смысле.
– Польщен, – недовольно сказал я.
Сара сделала вид, что шутка ее позабавила, и поправила волосы, чтобы они получше закрыли правую половину лица.
– Она переживает, не вини ее. Она хочет быть своей здесь. Ты для нее что-то старое, с чем она хочет порвать, с чем она отчаянно хотела рвать, еще живя внизу, только не знала как. А теперь – знает. Другое дело – если бы ты остался. Но Керчь ведь понимала сразу, что ты не останешься здесь. Тебя влечет другое.
– Ну, давай рассказывай, – потребовал Стефан.
– Ну а если так, – добавил лысый, – к чему бессмысленные церемонии?
Она вкратце изложила хронологию событий, а когда закончила, начальник с озабоченным видом поерзал в кресле.
– Это вы про свадьбу? – бросил я.
– Ты права, с наскока разобраться в этой чертовщине не получится. Какой у тебя план?
– Это мы про ваше прощание. Человеческая жизнь не церемония, и все прощания и встречи происходят в наших головах, и лишь затем в реальности. Скажи мне, если прощание уже случилось, для чего проводить его снова?
– Попробую расколоть санитаров Лунде и Сандвика. Проанализирую рисунки из палаты жертвы и допрошу директора Грунда, когда он придет в себя.
Логика братьев меня порой удивляла, но спорить не имело смысла. Я только спросил:
– Хорошо. Со своей стороны могу предложить следующее… – Стефан облокотился мускулистыми руками о стол. – Я отправил людей разбираться с пожаром, жертвами и всей кутерьмой. Тебе этим заниматься не придется. Твоя задача – расследование убийства пациента. Знаю, ты не любишь работать в команде, но, поскольку дело назревает масштабное, я нашел тебе помощника.
– И куда она отправилась потом?
– Кого? – забеспокоилась Сара.
– Изучать уровень. – Судак развел руками. – Искать себя. Как это обычно делают.
– Норберта Ганса.
– То есть что же получается? Сперва Керчь поняла, что ее место – здесь, и только потом стала искать, чем бы заняться?
Она с облегчением вздохнула.
«Не происходит ли обычно наоборот?» – вот что хотел сказать я. Но парни ничуть не смутились – похоже, для них противоречия не было.
– Я знал, что тебе понравится! – заулыбался Стефан, глядя на нее с нежностью, но скорее отцовской, чем романтической. – Норберт – парень скромный, толковый и не ноет из-за переработки. Еще тебя приятно удивит, что он уже отчасти ознакомился с делом благодаря капитану Карл-ку, который привез сюда двух санитаров. Кстати, они в твоем полном распоряжении. Кроме того, я думаю, Норберт уже проявил инициативу и предпринял некоторые шаги, чтобы сэкономить тебе время.
– У нас считают, что так и должно быть. Человек осознает себя и только потом ищет, как применить. Мы вышли в мир там, где люди только применяют себя, даже не осознавая. Но уровень позволил нам уйти от этой модели жизни. Все поколения живут в заблуждениях, и только избранные, не в силах что-то исправить на земле, основали свой мир…
Сара молча поднялась с кресла.
Я понял, куда заведет эта песенка, и захотел прервать Судака. Но вместо меня это сделал его брат.
– Подожди! Сара, ты не обязана заниматься этим расследованием. Если… скажем так, психоневрологический антураж тебя напрягает, я могу поручить дело кому-нибудь другому.
– Она нашла себе применение: пишет рецензии. И, кажется, они пользуются успехом – по крайней мере, ей доверили рецензировать финалисток «Брюта» сразу нескольких сезонов.
– Нет.
– Что? – Я не поверил ушам. – Керчь говорила, что занимается этим, но неужели… она смогла бы написать то предисловие? К белой книге с разорванным сердцем.
– О’кей… Ну, береги себя. Хорошо?
– Не завидуем, – срезал меня Судак. – С одной стороны, это пускай и маленькое, но достойное нашего уровня занятие. Это, конечно, не зомби, и не Майнд Дамн. Но все-таки читать весь этот…
Сара кивнула, хотя именно сегодня не смогла бы поклясться, что выполнит обещание. Уже взявшись за дверную ручку, она обернулась:
– Планиверсум? – подсказал я.
– Можешь на меня положиться. Как всегда, – и вышла из кабинета, так и не сказав Стефану, что рада его присутствию в своей жизни больше, чем он думает. Пусть даже для нее их связь осталась в прошлом.
– Послушай, пережиток! Все термины ничего не стоят, – ответил он, а мне вдруг вспомнилась та женщина в смешных очках из «Старой Башни»: какие же кипели страсти в ее словах, в том герметичном мире, воздухом которого она дышала. А ведь снаружи этого мира никого не волновало, что в нем происходит. Никто и не знал о нем, а если и знал – не считал это знание чем-то важным.
– Инспектор Геринген!
– Сперва она только читала. – Джа был спокоен и умиротворен, его речь текла, словно сок дерева возле калитки. – Но не stone-diction, а те самые белые книжечки, о которых ты говоришь. А потом пришла и сказала: я прочла довольно книг, чтобы знать, чем наполнить свою. Представляешь, она притащила с собой эту книжку-пустышку с Потребления и показывала всем здесь!
В коридоре ее поджидал Норберт Ганс, молодой человек, похожий на идеального банковского клерка: в безупречном костюме, собранный, со скупыми жестами. Больше всего Сара ценила в нем то, что он знал о ее презрении к пустой болтовне и в разговорах быстро переходил к делу.
– И что вы ей сказали?
– Рад снова поработать с вами. Обыски у санитаров, надзирателя и директора уже в полном разгаре.
– Мы – ничего, посмеялись только, – сказал Джа. – Но потом она стала записывать в пустую книгу свои первые рецензии, их заметили и сказали ей: выкинь ты эту книгу, у тебя ведь талант, свежий незамутненный взгляд – будем издавать тебя по-настоящему. Вот такая история, значит. А потом она сказала: я согласна.
– Хорошо. Фотографии стен из палаты C32 получены?
– Загружаются на ваш компьютер. Файлы тяжелые, в высоком разрешении, все будет готово через полчаса.
«Ну и дела, – подумал я. – Что же такого случилось с Керчью на Потреблении, что она решила прихватить пустышку? Не побрезговала ведь». Я старался и не мог представить ее с пустой книжкой в руках – ну, хотя бы на пустыре, сидящей среди кустов, как она обыкновенно любила.
– Где Элиас Лунде и Леонард Сандвик? Мне надо их допросить.
– Так что же со свадьбой? – спросил я.
– Ты разве не слышал? – удивился Джа. – Она пришла и сказала: я согласна.
Норберт Ганс повел инспектора к допросным комнатам, расположенным на подземном этаже здания. По дороге она налила себе крепкого черного кофе – уже жалела, что приняла таблетку транквилизатора, потому что препарат подействовал как снотворное, а тревожность не снял. «Идеальное состояние для того, чтобы вести допрос», – иронически подумала Сара.
– Я думал, согласна выкинуть книгу.
– Зачем выкидывать книгу? Это как с лампой. Или, не обижайся, с тобой. Главное – выкинуть из головы. А не физически выкинуть. Так что валяется теперь книжка-пустышка, одной ей известно где.
Выпив кофе одним глотком, она снова поправила волосы с правой стороны и вошла в комнату к Элиасу Лунде.
– Так, значит, она согласна? – нетерпеливо спросил я.
Санитар, парень лет тридцати, сидел за пластиковым столом; свет от лампочки под потолком падал на круглое азиатское лицо с матовой бледной кожей.
– Я инспектор Геринген, – сказала Сара, опустившись на стул напротив.
– Согласна, – в один голос подтвердили братья Саки.
Молодой человек затравленно уставился на нее.
– Хорошо, – сказал я. Кажется, не оставалось сомнений насчет того, с кем же из друзей я попрощаюсь на этом уровне. Керчь, мне будет не хватать тебя. – А кто жених?
Это было невероятно, но и на такой вопрос они ответили синхронно:
– Ваше имя?
– Мы.
– Элиас Лунде.
– Как это «мы»? – удивился я. – Вы оба? Что у вас вообще здесь происходит? Я понимаю, свободный уровень, такие же нравы, но это же Керчь! Это часть моей жизни! Вы что, над ней издеваетесь?
Она достала блокнот и сделала пометку.
– Над Керчью – нет, – ответил Джа. – А насчет твоей жизни… Помилуй. Это ее жизнь, а не твоя.
– Хорошо. А теперь, господин Лунде, я попрошу вас забыть о пожаре и сосредоточиться на событиях, предшествовавших смерти пациента, которого вы в «Гёустаде» зовете между собой Четыре-Восемь-Восемь.
– Ее, – поспешил повторить я. – Ее. Но зачем же вдвоем? Что за бред? В чем смысл?
– Погодите… Мне бы очень хотелось забыть о пожаре и вообще о чем прикажете, но все-таки что там произошло? Все вдруг загорелось, раз – и уже полыхает, как будто коридоры облили бензином… Это же невозможно!
– Вдвоем! – рассмеялся Судак. – Она венчается с нашим уровнем, с его жизнью, с духом его, наконец! Мы – это он, понимаешь? Уровень! Все имеет значение, только если символизирует что-то. Кто-то другой вполне мог быть на нашем месте.
Сара молча буравила его взглядом, выработанным за годы службы специально для таких случаев. В этом взгляде не было ни грамма сочувствия.
– Вернее, на наших местах, – поправил его сосед, разглаживая бороду.
Элиас Лунде опустил глаза.
– Но на нем оказались мы. А это значит…
– Итак, расскажите мне, что произошло этой ночью.
– Это значит – пора собираться в путь. – Судак хлопнул меня по плечу и широко улыбнулся.
Санитар нервно покусал костяшку большого пальца и заговорил:
Помню, когда парни куда-то в очередной раз ушли, я написал в вотзефак Инкерману: «Ты знал?»
– В общем… я, как обычно, делал ночной обход в секторе А и вдруг услышал крик. Почти сразу зазвонил дежурный телефон на этаже, но я был слишком далеко от него и решил бежать туда, откуда кричали, в палату Четыре-Восемь-Восемь. Вы правы, мы так его и зовем. Он сидел на полу, привалившись к кровати. Я сразу понял, что старик мертв, – он был белый как бумага и не дышал, а рот… рот был разинут, вот как-то так. – Элиас изобразил гримасу мертвеца и продолжил: – А руками он цеплялся за шею, будто душил себя… Честно, я слегка сдрейфил, когда его увидел… Не знал, что делать. А потом до меня дошло, что у него случилась паническая атака, за которой последовал сердечный приступ.
Он долго не отвечал, и я повторял свой вопрос снова. «Ты знал? – набирал я одни и те же буквы. – Знал? Знал?»
– Что было дальше?
И, когда мне это надоело, Инкерман наконец ответил.
– Мне вспомнились полицейские сериалы – там всегда говорят, что на месте происшествия нельзя ничего трогать, поэтому я сразу вышел в коридор. Тут подоспел Леонард, а за ним Аймерик, надзиратель из комнаты видеонаблюдения. Аймерик сказал нам, что уже сообщил в полицию о самоубийстве пациента. Мы-то с Леонардом понимали, что это чушь, но еще раз звонить вам и объяснять, что парень ошибся, побоялись – вы бы подумали, что мы и сами тут психи.
«Извини, – написал он. – Я помогал невесте. Ждем тебя наверху, все готово. Вог-Зал в ожидании».
Сара одобрительно кивнула, чтобы вдохновить свидетеля на дальнейшее повествование.
Я думал: что мне делать перед свадьбой? Что здесь принято дарить, произносить, да надевать хотя бы? Ведь, кроме лампы и истрепанной одежды, что была на мне, я не располагал другими ценностями. В довершение ко всему, я попросту не знал, как здесь проводят свадьбы – тем более такие, на которых невеста выходит не за жениха, а «за уровень». В Севастополе было проще: обычно все шагали к молу или к морю, гуляли, улыбались, говорили много слов про наилучшее, а заканчивалось все во дворе. Чтобы сдвинуть большие столы и вместить всех гостей, могли и снести забор между двумя дворами, а потом так же вместе его и восстанавливали. Да что говорить – жених и невеста, как правило, сами были с соседних дворов. Они шли на второй этаж дома, а гости еще долго все вместе смотрели на небо. Обнимались, держались за руки, пели.
– Ваш коллега Леонард добрался до палаты позже, чем вы. Почему?
Настал момент, и братья сообщили мне: пора в дорогу. Они были одеты так же, как и всегда, и ничего не держали в руках – даже свои запыленные лампы.
– Он колол пациентам снотворное, эта процедура требует последовательности и сосредоточенности, нельзя прерываться.
– А как мне себя там вести? – спросил я растерянно и посмотрел на Джа, потом на Судака. Оба источали спокойствие и только слегка улыбались.
Сара еще раз кивнула, что-то записав в блокноте.
– Ну хочешь, лампу разбей об голову, – ответил кто-то из них, теперь уж не помню кто.
– Давно вы работаете в «Гёустаде», господин Лунде?
Это было смешно, и я смеялся.
– Пять лет. Если точно, с десятого февраля две тысячи одиннадцатого.
Но смех был нездоровым – ведь все, что вокруг меня происходило, не казалось таким уж смешным. Он помогал оттеснить если не боль, то уж точно тоску от того, что все в этой Башне складывалось не так, как я себе представлял. Башня не просто была несовершенна – она словно нарочно демонстрировала свое несовершенство на каждом шагу, издеваясь над мечтами и ожиданиями… Хотя какие у нас были мечты, когда мы только переступали порог? Одно любопытство, интерес.
– Расскажите мне о пациенте Четыре-Восемь-Восемь.
Санитар поскреб в затылке, как будто его внезапно укусил комар.
Но это была лишь одна сторона Башни. Другая позволила Тори найти себя уровнем ниже, а Керчи – здесь. Так, может быть, каждому, кто пришел сюда однажды, Башня даст и счастье, и успокоение, просто нужно отыскать это в одном из уголков ее казавшегося бесконечным лабиринта? Но вот найдется ли оно для севастополиста – того, кто твердо решил идти до конца, а даже если не решал, так просто понял, что других вариантов нет? И тут же я со страхом вспомнил Полутрупачи – неприкаянные, не нашедшие себя люди с потухшими глазами оседают в этом неведомом селе… И я еще больше смеялся, и преломлялся перед лицом свет, прыгал в глазах солнечными бликами, собирался в причудливые узоры, будто все окружающее пропустили через узенький глазок телейдоскопа – игрушки для маленьких севастопольцев, помогавшей им видеть мир ярче и интереснее, чем он есть.
– Ну, вообще-то о нем мало что известно. Он страдал амнезией и ни с кем не разговаривал.
Кажется, я слышал этот смех – собственный, но бесконечно чужой – до тех самых пор, как мы оказались под самым куполом и перешли в Vogue Salle, где нас дожидалось торжество. Мы шли по трансферной площадке, где стыкуется с залом платформа, и я снова чувствовал волнение. Как ни странно, этот факт приободрил: после длительного пребывания на втором уровне мне стала приятна сама мысль, что я что-то чувствую. Она давала мне сигнал: все еще в порядке, поводов для паники нет. И я не паниковал. Я шел и представлял, как встречу Керчь, как буду рад ее видеть и еще больше – рад за нее: ну разве могла судьба этой девушки сложиться лучше? Неужели бы она тащила куда-то лампу? Неужели бы искала сердце Башни из камня и металла, да еще пыли, которая в несколько слоев покрывала ветхие книги? Нет. Но она здесь нашла главное – себя.
– То есть за пять лет вы ни разу не слышали его голоса?
А что же я? Прощаясь внизу с Евпаторией, я познал это чувство: когда отваливается часть жизни, часть моей собственной личности – ведь она тоже была мной. И Керчь была мной, пусть даже не знала этого. Меня становилось все меньше.
– Только когда он кричал.
– А эти цифры, «четыре, восемь, восемь» у него на лбу? Вы знаете, откуда они взялись?
Но было и другое, что заставляло меня тревожиться. Я точно знал, что встречу Керчь, я был уверен, что увижу Инкермана. Но я ничего не знал насчет Фе. Мне не говорили о ней, про нее никто не знал, о ней ничего не слышали. Словно бы ее здесь не было вообще, словно бы она не соприкасалась с этим уровнем, а пронеслась мимо или сквозь него. Честно говоря, я и сам едва ли мог ее представить посреди всего, что здесь увидел. Но у меня был вотзефак, там я видел и квадратик Феодосии. Я надеялся, что встречу ее здесь – и вправду, где же встречаться нам с Фе, как не под самым куполом?
– Понятия не имею. Другие санитары говорили, что шрамы уже были, когда он поступил в «Гёустад».
Но этого не случилось.
– Сколько раз к нему приходили посетители за то время, что вы там работаете?
– Посетители? – удивился Элиас. – На моей памяти ни разу. И мне говорили, что его никто не навещал в больнице все тридцать с чем-то лет. Или сорок.
То, что было дальше, свернулось в памяти в одно сплошное пятно, скомкалось, как мокрый лист бумаги. Слишком много событий наслоились друг на друга, затмили одно другое. Я словно проскакиваю их в памяти, цепляясь за одну деталь и забывая подробности, которыми она обрастала. С какого-то момента все начало происходить быстро и, я бы сказал, неотвратимо.
Регистрационные журналы наверняка сгорели в пожаре, так что Сара понимала – проверить слова санитара вряд ли удастся.
– А кто вам об этом говорил?
Помню, как мы входили в этот странный Вог-Зал. Эта надпись красовалась над полукруглой металлической аркой, которая была украшена множеством декоративных шестеренок и выглядела не празднично. Ворота арки были распахнуты, а по краям стояли два огромных столба со странным белым кругом, в который были вписаны дроби и цифры по краям и стрелки в центре. Я вспомнил свое видение в Прекрасном душе – точно такой же столб я видел в нем, мимо него шли мои недалекие, возле него останавливались троллейбусы. Но то, что происходило со мною здесь, не было наваждением – а столбы стояли, и в белых кругах под стеклом даже вращались стрелки. Я заметил, что их вращение было симметричным: на круге с правой стороны арки стрелки крутились влево, на круге слева – вправо. Увиденное родило во мне ощущение, что этот Вог-Зал таким образом втягивает в себя пространство, поглощает нейтральную зону, отделяющую его от площадки стыковки платформ, вместе с теми, кто по ней идет. С нами.
– Ну, многие. Например, Леонард. Он там очень давно работает и знает больше, чем я.
В любом случае сворачивать было некуда. То, что я увидел внутри, привело меня в замешательство: вкус устроителей торжеств был странноват. Вог-Зал оказался не слишком широким: с две обычных городских улицы, но уже Широкоморки, а в длину казался бесконечным. Потолок выкрашен в бежевый – безо всякого замысла, видимо, чтобы скрыть истинный цвет металла; из него опускались тяжелые тросы, на которых крепились гигантские шары-лампы, освещавшие торжество. Они висели так низко, что некоторые гости могли, вытянувшись во весь рост, поднять руки и дотянуться до этих ламп. А ведь грохнись одна такая, и она вполне могла погрести под собой нескольких человек.
Сара, скользнув взглядом по торсу Элиаса, заметила, что он дышит слишком учащенно для человека, который спокойно сидит на стуле.
– Это Леонард велел вам перенести труп в другое место? Задавая вопрос, Сара внимательно следила за реакцией санитара, и та не замедлила проявиться: глаза расширились, он слегка подался назад.