«Я вдруг вспомнил о поломничествах, – написал мне Инкерман. – И знаешь, о чем я подумал?»

Мне было не интересно, и, словно понимая это, Инкер не стал дожидаться ответа.

«Как думаешь, почему возможность прямого поломничества дается лишь жителям Созерцания? Потому что именно там сильнее всего разочарование. Там чаще всего ломаются. Все, что будет дальше, более-менее ясно. И поэтому уже проще. А на Созерцании – тяжело».

«Что ты знаешь о поломничествах?» – вяло отозвался я.

«Фе говорила, – как будто с гордостью ответил Инкерман. Хорошо, без желтопузика в очках. – Не один ты у нас умный».

«У меня не было разочарования на Созерцании, – только и ответил я. – Грусть была, непонимание, что-то еще – да, чувства тут накатывают разные. Но ни разу не испытывал разочарования».

Я писал ему чистую правду. Умалчивая только об одном: здесь, в Пребывании, я был близок к тому, чтобы испытать это. Близок, но не…

«Если бы ты там остался подольше, то понял бы это, – с привычным знанием дела сказал Инкерман. – Ты бы сломался. Но ты все сделал верно, молодец».

Инкерман надоел мне. Я не хотел читать больше его сообщения, я не верил ему и не понимал его. Но именно в тот момент – решив, что уходить нужно немедленно, – я ощутил, как мне дорог этот человек. Он был единственным, что связывало меня с городом, с прошлой прекрасной жизнью. Был моим – пусть и потерянным – другом. Был последней частицей меня, наконец. Во мне самом оставалось меня меньше.

Только одна лампа.

Я побежал к стеклу еще быстрее, чем уматывал, завидев тех странных людей за его спиной. Есть они, нет – плевать! Я сделаю, что должен, – пусть и знаю, что из этого не выйдет ровным счетом ничего.

«Я сделаю верно и теперь», – бросил в вотзефак.

Инкерман стоял на том же месте, словно вовсе не покидал его. Не помню, как со мной это случилось, что на меня нашло, но я упал перед ним и шептал – и набирал торопливо буквы:

«Я решил идти дальше. Что меня держит здесь? Только котлеты? Я не могу решать бесконечно долго. Я должен сделать это теперь – или вообще не сделаю. Инкер! – По моим щекам текли слезы. – Пойдем со мной!»

«Из моего отсека нет возможности идти наверх, – спокойно написал друг. – Но мне это и не нужно».

«Инкер! Я попрошу наверху за тебя, что бы там ни было, я скажу, что ты мой друг, тебе необходимо быть со мной!»

«Это не так. Не обманывай себя, Фи. Я разочарован. Я разочарован». – Он долго повторял это, и я окончательно понял, что Инкерман помешался, тронулся умом. Возможно, он и побывал наверху – иначе отчего это могло случиться?

Я поднялся и прислонился к стеклу. Мои силы, как и силы Инкермана, были на исходе. Но нужны ли силы сумасшедшим – я не знал. Мне же были необходимы. Как умел, я улыбался ему. Мне было жаль друга.

Внезапно Инкермана передернуло, его лицо приобрело совсем отчаявшийся, жуткий вид, мне стало не по себе. Я посмотрел на экран и увидел:

«Что ж твоя Фе не сказала? Почему же не предупредила, что все окажется так?»

Мне оставалось молчать. Я не хотел рассказывать ему, что Фе, конечно же, предупреждала, но вот, как выяснилось, – только меня; да и я-то особо не слушал ее предупреждения.

«Знаешь, я завидую тебе, – написал Инкер. – Завидую, что это был ты. Все выбирали тебя – и Фе тебя выбрала».

Я знал, что он завидует. Помнил его чувства к Тори и наше с ней прощание. И то, что у них ничего не сложилось, да и не пыталось сложиться. Конечно, он мне завидовал! Видел, как мы с Фе относимся друг к другу, понимал, кем я был для нее, что значил. Инкеру так не хватало этого – но даже Башня не смогла ничего поделать.

«И Башня выбрала тебя», – добавил Инкер. Я посмотрел на него и не смог сдержать смеха. Но это не был злой смех – скорее нервный. И печальный: ну как же он не понимает? Столько прошел – и ничего не понял!

«Башня выбрала всех нас. Теперь выбираем мы. – Я протянул ему руку, но тут же ударился о дурацкое стекло. – Иди ко мне по коридору! Иди! Я тебя встречу, и мы пойдем вместе!»

Но Инкерман покачал головой.

«Я кинул лампу в бездну», – это было последнее, что я от него получил.

Не стоило спрашивать – скоро и сам все узнаю, решил я. Инкерман не хотел идти, да и не сумел бы. А что я мог сделать? Только отправиться к нему, сдать лампу и перейти в его отсек Пребывания? И когда я взглянул на него напоследок, это не был уже взгляд друга.

Я вспомнил одну небольшую деталь, которая вдруг заслонила в моем сознании все остальное. В Пребывании мне так и не встретился Кучерявый. За мной не было охоты – никакой, вообще. Никто не просил отдать лампу, никто не предлагал купить, не пытался отнять, не угрожал мне.

Но, кажется, меня пытались убедить, что лампа больше не нужна.

«А вообще, возможна ли дружба, – думал я, уходя и не оборачиваясь, – если все получается так?»

Передо мной пронеслись образы – лица родных, дорогих мне прекрасных людей. Мои недалекие, Фе, Евпатория, Керчь… Это было молниеносным, как говорили в смешных ветхих книгах, видением, но его оказалось достаточно, чтобы отправить Инкеру свой последний ответ и вместе с тем отбросить все оставшиеся сомнения.

Пусть делает что хочет – его жизнь.

– А я пойду!

Сос

Это не было долго или мучительно.

Я собрался, поел, проверил, на месте ли лампа, достал и взглянул на нее. Лампа источала мягкий голубой свет, и я еще раз поразился ее сходству с каменной глыбой, что привиделась во сне. Не стал прикрывать дверь, зная, что не вернусь, и неторопливо отправился по коридору. Я ровно дышал и был уверен в каждом своем шаге. Просто шел.

Сомнений не оставалось, но мысли, конечно, были. Нельзя идти, вовсе не думая, туда, где ожидает неизвестность. Передо мной открылась дверь, кое-где под потолком зажглись тусклые лампочки. Я дошел до лампомата, посмотрел брезгливо на него и дверцу рядом с ним. Мне не хотелось даже называть ее дверью – хотя по габаритам это была, конечно же, дверь. Но для меня она была дверцей позора. И дело вовсе не в страхе или испуге, которые могли отвратить от «пламенной» двери даже тех, кто стремился к ней, и убедить выбрать все-таки дверцу. Но не они позорны – боится каждый человек, страх неизбежен.

На самом деле, стоя там и готовясь войти, я вспоминал Феодосию и думал… про любовь. Но совсем не оттого, что я жалел и сокрушался о потере, и не оттого, чтобы запомнить лучшее, если мне вдруг предстояло погибнуть. Я не знал, насколько близок к истине в своих рассказах Инкерман, и надеялся лишь на себя, на то, что сумею, успею сориентироваться, что бы меня там ни ожидало.

А любовь? Это странное слово, которое мы, живя в городе, произносили не слишком часто. Любовь – это здорово, но и без любви хорошо, не она делает жизнь жизнью. По крайней мере, не она одна – в чем был уверен я, да и, пожалуй, каждый севастополец. Но если бы меня теперь спросили: «Что такое на самом деле любовь?» – а давайте предположим, что меня спросили, – я бы ответил так: это наш путь выше.

Единение любви и пути – вот что движет человеком. Ты делаешь первый шаг своего пути вовсе не ради любви, а то и о ней не зная. Но вот ты идешь и идешь, и идти все трудней, а порою почти что невыносимо, и потом наступает момент, когда ты больше не можешь идти – и не идешь дальше. И только любовь может помочь продолжить, возобновить твой путь. Но вот что важно: ты не делаешь это ради любви, нет, напротив, это любовь – ради тебя, когда ты идешь. Ее не будет без твоего шага: только тем, что идешь дальше, ты даешь ей жизнь, ты создаешь ее.

И я был уверен, что Фе обо мне думала, стоя у той двери и готовясь сделать свой шаг. Я должен был его сделать, и эта любовь помогала мне. Я должен был Фе за ее любовь. Все, что мне оставалось, – дать этой любви жизнь и идти дальше. Ведь, если вдуматься, что требовалось? То же, что я столько раз проделывал: дождаться открытия двери и войти в социальный лифт. И пусть этот лифт отличался немного от прежних – что ж, не могло же все быть одинаковым! Ведь это Башня, она такая.

То, что я увидел за дверью, было невообразимо. Сложно было поверить, что создать подобное возможно внутри здания – а, как ни крути, ведь Башня была постройкой, созданной мыслью и руками человека. Но если допустить, что эта «пылающая внутренность» – творение природы, а не людей, то стоило поверить, что вокруг нее возможно соорудить Башню. Как иначе вписать этот буйный, неконтролируемый мир в человеческий, упорядоченный?

В первый же миг, как я осмотрелся вокруг, стало ясно: этот «лифт» нужно как можно быстрее преодолеть. Иначе это сделать невозможно – набрать скорость и не останавливаться было единственным способом избежать гибели.

Сразу за дверью начиналась узкая планка, на которой при желании могли бы поместиться друг за другом несколько человек. На чем она держалась и насколько крепко – было страшно предполагать, потому что далеко вниз и вверх, как, впрочем, и во все обозримые стороны, простиралась бесконечная черная бездна. И то тут, то там из ниоткуда возникали яркие огненные вспышки – оранжево-алый сгусток появлялся в воздухе и тут же взрывался огненными брызгами. Многие летели далеко, но в итоге все же растворялись в черноте или достигали небольших серых островков, которые буквально висели в этом вселяющем страх пространстве, не опираясь ни на что, – лишь некоторые держались на тонких ножках, напоминающих камень или сухую землю, но и эти продолговатые столбы растворялись в черном хаосе, не будучи связанными ни друг с другом, ни с какой-то твердью. Огненных сгустков были тысячи, их рождение и гибель везде, куда бы ни обратился взгляд, происходило непрерывно, и это зрелище поражало воображение.

Я развернулся и увидел, что дверь, из которой вышел, по-прежнему на месте, и над нею высилась длинная серая стена, которая, впрочем, тоже обрывалась и растворялась в вакууме. Возможность вернуться была, и Башня, кажется, не собиралась лишать меня этой возможности. Я все еще мог видеть коридор и яркий свет в конце. Оторвав от него взгляд, я осторожно посмотрел вниз, но там было все то же самое: серые островки, пылающие сгустки, никакого намека на то, что где-то есть дно, поверхность, которой можно как-то достичь. Был единственный способ узнать, что внизу, – упасть. Но с ним я не торопился.

Довольно скоро мне стали понятны правила этой простой игры. Возле моей планки то и дело возникали небольшие островки – в отличие от сгустков, эти куски твердой поверхности не появлялись из ниоткуда, – хотя они перемещались быстро, стремительными рывками, но их маршруты при желании можно было отследить, по крайней мере, в пределах видимости. Они проплывали вовсе не хаотично и уж точно совсем не случайно всякий раз задерживались у моей планки. Я заметил, что они не сталкивались и вообще не мешали движению других маленьких «островков» и не врезались в большие, неподвижные, осторожно минуя их, если те встречались на пути. Но вот столкновение с огненными сгустками создавало для них проблемы, и немалые: островки трясло, и пару раз я видел, как они переворачивались и летели вниз, сшибая все на своем пути, – и был очень рад тому, что они меня не задели.

Островки немного напоминали ватрушки, на которых мы беззаботно летали с Фе и Инкерманом совсем недавно, разве что были меньше даже одноместных и без всяких сидений и рычагов. Управлять ими было невозможно, единственное, что я мог, – запрыгнув, стоять, пытаясь удержаться и увернуться от огня.

Ведь каменные ватрушки летали не только на уровне моей планки – они здесь были повсюду, и их маршруты пролегали на расстоянии где-то в половину человеческого роста, а некоторые даже поднимались выше своего маршрута, встраиваясь в новый. Но все это не производило впечатления хаоса, а было похоже скорее на организованное – только слишком плотное – дорожное движение. Глядя на него, я не мог не понимать, что мне предлагает Башня: забраться на уровень выше, перепрыгивая по островкам и уворачиваясь от огненных сгустков. Инкерман оказался прав – он описал это перемещение таким, каким оно и было.

Для моих возможностей и желания прорваться на уровень выше это был вызов. После долгого отдыха в Созерцании я считал свое тело готовым к таким испытаниям. С желанием было сложнее – ведь Инкерман предупреждал, что я могу быть жестко разочарован тем, что узнаю наверху. Если он не обманул в одном – тех самых огненных островах, – то и остальные слова вполне могли оказаться правдой, а это уже хуже. Вернуться свихнувшимся и влачить остаток своего существования на уровне, где нет ничего, кроме котлет с хлебом, для меня было страшнее, чем вся эта черная бездна. Впрочем, была альтернатива – вернуться на этот уровень немедленно, закрыв дверь и забыв обо всем, что здесь видел. И не узнав, что наверху.

Но в тот миг я думал совсем о другом: ведь если и было настоящее приключение, не связанное с перемещениями по однотипным местам и бесполезной болтовней с людьми, родившимися в крохотном месте на периферии Башни и довольными этим местом, то это оно! Ведь я мечтал об этом, отправляясь в Башню, а вместо своей мечты получал унылые книжки и холодных, лишенных чувств девушек, как на Притязании, или залы, полные бессмысленных вещей, как на Потреблении. Я постоянно встречал что-то совсем ненужное, не доставлявшее радости, в поисках своего.

В Пребывании нельзя было раздумывать – из него нужно было валить.

Повинуясь импульсу, я вскочил на ближайший «каменный остров» и для убедительности подпрыгнул на нем. Поверхность была твердой – будто настоящая земля, но, чтобы на ней удержаться, нельзя было расслабляться ни на миг. Вначале, едва островок сдвинулся с места, мне показалось, будто я медленно плыву. Сгустки разрывались поблизости, но я твердо решил не думать о них и делать свое дело.

Прямо передо мной вырастали, поднимаясь со дна бездны, большие острова на тонких ножках, и я понял, что прыгать на них легче, чем на движущийся островок, летящий выше твоего с другой скоростью и в другом направлении. Нужно было только изловчиться и успеть перепрыгнуть, пока его поверхность поравняется с моей каменной ватрушкой. Очень часто я не успевал: мой островок отдалялся раньше, чем успевал вырасти «гриб», так я стал называть большие острова для удобства – и для азарта, конечно. Ведь без него у меня вряд ли что-то получилось бы.

Первые успехи окрыляли – на больших островах можно было передохнуть и собраться с силами для следующего прыжка, вот только совсем уж расслабиться не давали лопающиеся сгустки. Было бы слишком наивно надеяться, что эта беда меня не затронет: уже на первом же большом и устойчивом острове меня как следует обдало брызгами – совсем крошечными, готовыми уже раствориться, если б не моя неудачливая рука на их пути. Я присмотрелся и обнаружил на тыльной стороне ладони здоровые волдыри. Опасность, которая меня подстерегала здесь на каждом шагу – да и без шагов вовсе, – оказалась совсем не шуточной.

Попрыгав по островам, я ощутил первую усталость. Самым неприятным было то, что я не понимал, какую высоту предстоит преодолеть – ведь социальные лифты взмывали высоко и были скоростными. А обо мне, даже если бы я и скакал, как кузнечик по листьям, вряд ли можно было сказать такое. Правда, я довольно быстро наловчился и легко перескакивал с одного движущегося острова на другой, попутно уворачиваясь от сгустков. Но один раз все же промахнулся, нога соскользнула, и я кубарем полетел вниз. Сердце ушло в пятки, я лишился мыслей и дыхания и приготовился к худшему – все! Но прямо подо мною вырос «гриб», он снова подхватил меня, и я, едва коснувшись твердой поверхности, спружинил от нее и перескочил на новый остров. Как оказалось, не зря: в гриб тут же врезался сгусток, и он раскололся пополам; я с тоской наблюдал, как две части бывшего острова валятся в черноту, озаренные угасающими брызгами. Мое приключение продолжилось и даже стало доставлять удовольствие: я испытывал прекрасные эмоции, которых в моей жизни не было и не могло быть прежде. Какое там катание по Широкоморке, какое купание в Левом море, какие сухие кусты – все это и близко не походило на то счастье, что я испытывал, поймав свою волну в черной бездне и оседлав ее!

Но длилось оно недолго. Ровно до той поры, пока не стало ясно: я здесь не один и приключение это далеко не только мое.

Их было пятеро, и каждый перемещался на собственном островке. Я завидел их вдалеке, но сразу понял, что это не просто случайные люди, которых здесь попросту не могло быть, а маленькая команда, и вся она приближается ко мне. Помня о встречах с Кучерявым и его людьми, я сразу же предположил, что это они. И не ошибся. В свете разлетающегося пламени я увидел знакомую форму с большими значками – «Энергосбережение». Узнавать их лица мне было ни к чему – как и запоминать их прежде, – но, пробежавшись взглядом от одного к другому, убедился: самого Кучерявого среди них не было.

Но дела это не меняло. Да и какая разница, кто за мной охотился! Бежать назад, к двери, было уже поздно – я перебрался достаточно высоко, и они бы настигли меня в любом случае. Я продолжал прыгать выше по островам, стараясь делать вид, что не замечаю охоты, но, конечно, вовсю наблюдал за ними. Кажется, эти ребята хорошо подготовились ко встрече со мной: по крайней мере, у них было нечто такое, о чем я и не мог мечтать. Их «острова» пересекали все пространство вдоль и поперек – и по любой траектории. Для них просто не было ограничений: захотели – повернулись, резко рванули с места вверх или вниз, неважно, захотели – остановились. Они могли перемещаться как угодно! И было похоже на то, что их острова – и не острова вовсе, их искусственный розовый цвет только подтверждал мою догадку: они летали на настоящих ватрушках – только не сидели, а стояли в них, и управляли то ли ногами, то ли вообще силой мысли.

Становилось горячо – и это не фигура речи. Чем выше я забирался, тем сильнее ощущал жар. С меня тек пот, и я скинул рубаху, оставшись в легких штанах, обмотанный крепким поясом, что прижимал ко мне чехол с драгоценной лампой.

– Отомру, – решил я в тот момент, швыряя футболку на прорвавшийся из мрака сгусток, и крикнул во весь голос: – Отомру, но не отдам!

Вышло довольно тихо: бездна не слишком распространяла звук. Если погибнуть здесь, решил я, никто и не узнает, что ты был, что ты пытался донести лампу; погибнуть здесь – значит отмереть не только в тот момент, когда кто-то из них ударит тебя или сбросит в бездну. Это значит убить каждый миг своей прожитой жизни, стереть себя из памяти мира навеки – вот что значит проиграть, сдаться.

Чтобы попасть выше, я буду сражаться – я чувствовал эту готовность, хотя откуда ей взяться во мне? Но она была и с каждым прыжком на новый остров, с каждым движением охотников крепла. Что для меня была лампа? Почему я так стремился сберечь ее, донести – невзирая на сомнения, на то, что я просто о ней ничего не знал? Или, может, настоящая причина была не в лампе? А в чем? Оправдать себя? Действительно ли я верил, что миссия священна? И верил странному предмету у себя на поясе. Или просто хотел, чтобы все оказалось не зря – потому что вдруг все, что я делал до этого, было ошибкой?

Оправдать себя. Оправдать потерю Инкермана, Фе, и даже глупых Тори с Керчью, и свою собственную жизнь, и их самих. Оправдать все.

Конечно, я не думал, пока дрался. Мне не приходилось прежде драться в Севастополе. Но интуиция, природное чутье подсказывало, что нужно делать: как и куда бить, как уклоняться, как отступать и нападать на неприятеля. Пятерка окружила меня, но я не давал никому из них подойти – они то и дело падали вниз после моих ударов, но всегда на новый остров, а там и их универсальные ватрушки поспевали за хозяином, и тот снова спешил ко мне. Я крутился как мог, стараясь запутать их, и при этом не забывал, что бегу наверх, следил за лампой.

Они догоняли меня, и не раз – я делал подсечки, бил с ноги, подпрыгивая, по их лицам, ударял головой по носам, несколько раз и мне больно досталось. Был момент, когда я ошибся, повис, схватившись руками за движущийся остров. Но не успел попрощаться с жизнью – неудачливый охотник подлетел ко мне, и я, не дожидаясь, прыгнул на него вперед ногами и вышиб из ватрушки.

– Минус один! – весело крикнул я, глядя как тело несется вниз, и тут же ввязался в драку со следующим.

Этот рассказ, может, звучит и лихо. Но в моем сражении с охотниками не было красоты. Было сплошное пыхтение, кровь и сопли. Было вы-жи-ва-ни-е. Из последних сил: я или они. Только я ничего не выигрывал, победив их, – лишь получал возможность сохранить статус, оставить все как есть. Но даже за это стоило побороться. Сдавшись, я потерял бы все, что у меня было, – я потерял бы шанс.

Одна из розовых ватрушек, ставшая теперь моей, сильно помогла мне. Теперь я мог сосредоточиться на битве, лишь изредка уворачиваясь от огня. Кого-то из охотников сшибло сгустком, похоже, оторвав башку, и новое тело, раскинув конечности, камнем упало вниз, но ему повезло уже меньше, чем предыдущему: ударившись об остров, тело лопнуло, будто мешок, наполненный кровью. Я поспешил от этого места подальше и заметил, что еще один преследователь перехитрил сам себя, впилившись на полной скорости во внезапно выросший гриб.

Когда их осталось двое, мы поравнялись, и я впервые мог их рассмотреть. Лица были спрятаны за облегающими масками с прорезями для губ, глаз и носа. Охотники пыхтели – их тоже утомила эта битва. В тот момент я впервые услышал, как они говорят.

– Ты знаешь, где находишься? – В голосе звучали и угроза, и усталость, и даже сомнения. Нет уж, ребята, подумал я, мне казалось, вы гораздо крепче!

– Нахожусь в Башне, – твердо ответил я. – Я избранный и несу свою миссию, чтобы закончить ее, как того велит мой долг.

– Твой пафос здесь оценить некому, – бросил охотник. – Это сос.

– Сос? – раздраженно переспросил я.

– Да. Если полностью – сквозной опорный столб. Говорят, их несколько в Башне, но это для тебя не важно. Он пронзает Башню насквозь, от подножия до самой вершины. Если хочешь знать, она стоит на них – и нет надежнее клиньев, чем эти. Потому что они вбиты в самую Вечность! Тебе суждено остаться здесь, если…

Мне надоело это слушать и хотелось, чтоб скорее прекратился нестерпимый жар, плавящий мозги, а для этого необходимо было срочно выбираться. Я резко поднялся над ними, приведя ватрушку в действие движением ног, а затем развернулся и въехал ею прямо в голову одному из нападавших. Все случилось так стремительно, что даже я не смог понять, как это произошло. Они не успели опомниться – в первую очередь тот, чье обезглавленное тело я провожал теперь взглядом. Но нисколько не печалился о нем.

– Теперь будем говорить по делу? – спросил я.

Надо отдать должное, оставшийся охотник не испугался. В его голосе звучали те же нотки, мне не удалось ничего привнести в них своей скоростной атакой.

– …если ты отдашь нам лампу, – продолжил охотник, будто до сих пор не понимал, что от «них» остался лишь он один. – Но ты можешь поступить иначе. – Он продолжил, не дожидаясь ответа: – Выбрось лампу. Просто отпусти ее, и лампа полетит вниз, и все кончится. Ты проснешься.

Я слушал его вполуха и на протяжении всей речи думал лишь о том, как ему лучше зарядить, чтобы не пришлось долго возиться. В той битве удача была явно не на их стороне, но ведь все хорошее имеет одно неприятное свойство – заканчиваться в самый неподходящий момент.

Так и случилось. Едва он договорил, как со всех сторон ко мне потянулись руки. Я увидел тысячу призраков – одинаковых, бледных и истощенных, как бедные люди с уровня Пребывания. Их глаза были пусты, а губы нервно дергались, как у Инкермана за стеклом, и шептали только одно:

– Дай лампу! Дай! Дай!

Я слышал этот страшный тысячеголосый хор, даже закрыв уши, – он не прекращался.

– Брось! – шипели призраки. – И вернешься назад, в коридор.

Я заметил, что передо мною нет никакого охотника и больше не с кем драться. Призраки определенно были галлюцинациями, и все, что они могли делать, – пугать. Рядом с ними разрывались сгустки, но не причиняли им вреда. «А что, если эти охотники, – подумал я, – тоже глюки? И вся эта драка, все эти тела без башки? Вдруг это просто жара?»

Лампа была на месте, и я, раскачав ватрушку, полетел прямо наверх. Призраки старались ухватить меня, прикоснуться к чехлу с лампой, но я крепко его держал, и шипели, заползая в уши, будто змеи, их кошмарные голоса.

Их становилось все больше, и чем выше я поднимался, тем сильнее становился жар. Призраки опутывали меня, и казалось, что это уже не они, а языки пламени, принимавшие формы лиц, тянущихся длинных рук, хотели меня зализать, поглотить, сожрать. Я достал из чехла лампу, и вытянул руку с нею прямо перед собой, и смотрел, неотрывно смотрел на голубые волны, просыпавшиеся на дне, как на единственное спасение. Я шептал не слова – бессвязные звуки, трясся всем телом, залитым потом, покрывшимся ожогами и синяками.

Мне не было видно выхода. Боль поглощала меня, но уже совсем не было страшно. Я был убежден, что не смогу дойти. Все было напрасно, все оказалось зря! Не было даже намека на выход, на дверь, на конец пути, только гигантская стена огня виднелась впереди, и я неотвратимо к ней приближался. Мое тело было изношено, измождено и готово упасть в бездну. Но я знал одно точно: я победил всех. Я выиграл, сохранив лампу, не провалив миссию. Уберег себя. Остался в этой схватке победителем и, что бы теперь ни случилось, останусь им.

Вот я сделаю шаг и могу исчезнуть. Насовсем, в никуда, в небытие. Потому что не знал ни одного другого мира, кроме Севастополя, и в этой черной пустоте – сквозном столбе, как говорил охотник, – даже не найдется никого, кто отнес бы меня на Правое море. Я останусь в огне, сгорю – сколько избранных закончило так в этом кошмарном месте?

Я захотел выкинуть руку вперед, демонстрируя невидимому противнику лампу – свою гордость и победу. Крикнуть в невидимое его лицо:

– Да будет свет, мой свет!

Но не хватило сил, да и зачем? Моя миссия была сберечь, донести лампу. Я не знал, куда и каким образом. Возможно, это место и должно было так выглядеть. Возможно все. А если это так, то, значит, я уже был на месте?

– Здравствуй, неведомое, то, что мне предназначено, – шептал я, сгорая. – Я Фиолент, и я пришел из Севастополя – единственного города в мире.

VII. Крым

– Ты уже здесь? Или еще в пути?

Странный голос – мягкий, с хрипотцой, доброжелательный, но строгий. Я мог уже слышать его где-то, но был слишком слаб, чтобы пытаться вспомнить где.

Неужели я снова спал? Но глаза мои были открыты, и перед ними проявлялись очертания места, незнакомого мне, и сгорбившейся человеческой фигуры в длинном сером одеянии, с покрытой капюшоном головой. Человек отвернулся от меня и делал что-то, чего я не мог видеть. Он продолжал бормотать, но не все слова были слышны.

Это походило на то, что я только проснулся и приходил в себя. Но могло быть и началом сна – я уже ни в чем не был уверен. Ощущение иллюзорности и невозможности происходящего было для Башни нормой, но теперь оно переходило все границы. Я близок к сумасшествию.

Боль чувствовалась во всех конечностях. Попытка повернуться или встать не привела ни к чему, кроме стона, что вырвался из груди против моей воли. Мне казалось, что я пролежал здесь долго, обездвиженный, пахнущий зловонными мазями, весь в ранах, ссадинах и ожогах, перемотанный бинтами, такими же, как в Севастополе; должно быть, бинты везде одинаковы – бывало, я заматывал ими палец, случайно порезавшись при работах во дворе. Я с трудом поднял руку и, увидев ее, снова простонал. Затем – вспомнив важное – резко опустил ее и нащупал на боку чехол с лампой. Он был на месте – и от этого стало значительно легче.

Живые мины

Сквозь ощущение сна и боли проступало другое: я понимал, насколько важен новый уровень, на который я то ли попал, то ли собирался попасть. По логике развития событий, именно на нем должно было произойти что-то очень важное, а я лежал, беспомощный, и с трудом мог пошевелиться, да к тому же чувствовал жар. Мне не хотелось больше спать и даже заходить в село – каким бы оно тут ни было, – нужно было скорее выяснить, где я и что здесь происходит.

По тому, что удавалось увидеть, создавалось впечатление, что я как будто в маленькой комнатке, совсем как в севастопольских домах, только лежу посередине, на небольшом возвышении: рядом обычные, самые простые стены, тумбочки и шкафчики возле них. Не успев сообразить, что это значит, я снова отрубился.

Так произошло еще не раз, прежде чем стало лучше. Довольно быстро я понял, что придется запастись терпением, чтобы суметь двигаться дальше. Лампа была при мне – а стало быть, путь не закончен, и все, ради чего я старался, ожидало меня впереди. «Только бы скорей», – с тоской думал я. Но обработанные раны заживали, я чувствовал себя все лучше после каждого такого забытья. Немного дремал – и опять очухивался; ни одного из этих состояний не хватало надолго. Я все-таки был еще слаб.

Человек в сером капюшоне неторопливо обрабатывал мои раны, а я смотрел на потолок с лампочкой на проводке, переводил взгляд на мебель и чувствовал, как закрадывались странные, нехорошие подозрения.

– Мне что, все это приснилось? – простонал я. – То, что я был в Башне, то, что я избранный? Я где-то упал, и теперь вы приводите меня в чувство? Я попал в аварию?

– Слишком много слов для попавшего в аварию, – ответил все тот же хриплый голос. Я приподнял голову и наконец его рассмотрел. Увиденное привело меня в ужас.

Это был Кучерявый. Кажется, случилось худшее из всего, что могло случиться, – я попал в плен к своему преследователю, врагу. Меня охватил такой ужас, что я не мог говорить; мне показалось, что потолок пришел в движение и готов раздавить меня, – но это была лишь собственная слабость. Я лежал в оцепенении и только слышал, как он что-то шепчет, разбирая лишь отдельные слова:

– Кто только не доходил сюда…

На сей раз я отключился снова – меня не посещали ни сны, ни видения, как будто я просто исчез из жизни, чтобы потом так же внезапно и необъяснимо в ней появиться. Только однажды я ненадолго очнулся, почувствовав, как к моим губам приложили смоченную губку, и я пил, приподняв голову, глотал неприятные горькие капли. Реальность шаталась передо мной, пролетая мимо, будто фонарики на черной стене тоннеля севастопольского метро, я и сам качался перед нею взад-вперед на тоненькой нити своей израненной жизни и видел какие-то отблески, лишь когда приближался вплотную к ней; но меня тут же тянуло назад, а она снова летела мимо, и тьма опять забирала меня.

Когда я очнулся в следующий раз, уже никто не сидел со мной рядом, никто не присматривал и не приходил за мной. Вокруг стояла оглушающая тишина, и было ощутимо холодно. Но – на удивление – мне не просто стало лучше, тело почти не болело, я ощущал себя вполне бодрым, способным пошевелиться и даже встать и пойти. Но, боясь расплескать это чувство резкими движениями, я только приподнялся на локтях, чтобы осмотреться, – и тут же испытал новый шок: то, что показалось мне комнатой, вовсе ею не было, а настоящая реальность вдруг открыла перед моим взором такую перспективу, от которой захватывало дух.

Это была гигантская пещера наподобие той, в которую мы заплывали, отправляясь в неизведанную мне Башню, но только многократно увеличенная. Она была настолько огромной, насколько способно представить самое смелое воображение. Что касается меня, то Башня перестала удивлять своими грандиозными пространствами еще где-то на Притязании, но все же одно ощущение – когда ты пребываешь на открытом пространстве, огражденном лишь обычными, пускай и исполинских размеров, стенами и потолком, и совсем другое, когда вокруг тебя – впереди, сбоку и, главное, над тобой – сплошные камни.

То, что я принял за комнату, было лишь углублением в большой пещерной стене – по сути, маленькой пещеркой внутри другой, огромной. Она располагалась на некотором возвышении, а потому пространство большой пещеры открывалось как на ладони. Кто-то – Кучерявый? – адаптировал ее под комнату, поставив наспех стены и потолок, приделав к нему лампу и поставив кое-какую мебель. Но вместо одной из стен открывался такой вид, который вряд ли был возможен где-то еще. Узкая дорожка, начинавшаяся прямо там, где обрывался настил искусственного пола, вела, петляя между камней, к странному сооружению. Это был огромный прямоугольный постамент, на вид бетонный, слегка – где-то на половину роста обычного человека – возвышавшийся над землей, и на верхней его грани на одинаковом расстоянии друг от друга располагались выстроенные во множество рядов круглые углубления, по виду напоминавшие воронки. Сосчитать их, даже если захотеть, не представлялось возможным, их были тысячи – и это только на первый взгляд.

Увидев все это, я больше не удивлялся сырости и холоду. Впереди, за отсутствующей стеной, преобладали серые, черные и синие тона, и что еще должен чувствовать человек, оказавшийся в таких местах, как не эту промозглость, холодную влажность, что еще вдыхать, как не запах извести и отсыревшего камня? И только в моей комнатке-пещерке еще струился с потолка казавшийся теплым домашний свет. «Вот только почему так? – озадаченно думал я. – Ведь я двигался вверх, к небу, все пещеры должны были остаться далеко внизу!»

Моя голова закружилась, и картинка перед глазами вновь поплыла. Я падал в свою мягкую подушку, но, когда уже готов был провалиться, перед самым забытьем кто-то схватил меня под руки, резко дернул рукав, и я почувствовал острое жжение. Мою вену пронзило насквозь, и хлынула стремительным потоком, нагло смешиваясь с моей кровью, чужая мне жидкость. Крепкая рука отпустила меня, и я только успел выдохнуть:

– Мне конец?

Теплое одеяло накрыло меня до самого подбородка. В последний раз обо мне так заботились дома: мама. Как же давно это было!

– Нет, – твердо ответила неизвестность голосом Кучерявого. – Для тебя это только начало.

С каждым новым провалом я находился в черноте все дольше. Фонарики уже не появлялись, да и я – моя невидимая сущность – не качался взад-вперед. Меня опять долго не было, и потом я все так же был. Но пробуждение стало радостным – я сумел подняться и сделать несколько шагов. И с восторгом понял, что не падаю, меня не оставляют силы и ничто не мешает идти дальше.

Я с осторожностью ступил на дорогу меж острых камней, но оказалось, что она не таит никаких опасностей: камни как камни, скалы как скалы; я наловчился перемещаться по ним за всю жизнь, что провел в Севастополе, а уж на Левом берегу близ линии возврата случались спуски и покруче. Лишь однажды я остановился, замерев от удивления, – когда пещера, которую я никак не мог оглядеть целиком, находясь в своем маленьком укрытии, предстала передо мной целиком. Здесь было от чего замереть: величие этого места и пугало, и восхищало, и придавало сил для грядущих – неизвестных пока – свершений, и внушало мысли о неизбежности и судьбе.

Но сильнее всего я был поражен, когда понял, что пещера, по которой теперь шел, похоже, была лишь частью – одной из нескольких, а то и множества – пещер. Высоченные стены, казавшиеся из моей комнатки монолитными, вовсе не достигали вершины пещеры, образуя с ней единый свод, а обрывались, оставляя свободное пространство высотою больше, чем они сами. Таким образом, верхняя граница уровня не закупоривала пространство пещеры, образуя с ним одно целое, а нависала высоко над ним. Теперь мне стало казаться, что я нахожусь не в пещере, а скорее в кратере. С двух сторон в каменистых стенах были высокие узкие арки-проемы, в которых я со своего отдаления ничего не мог разглядеть.

Но это не казалось страшным. Пугало другое. Потолок здесь хотя и был, несомненно, высоким, находился все же значительно ниже, чем на тех же Созерцании или Пребывании, на той странной площади, где я говорил с Инкерманом. Но что это был за потолок! Далеко не та сплошная ровная стена, творение рук и разума человеческих, которую мы, редко глядя наверх, привыкли не замечать. Верхняя грань этого пространства выглядела так же, как и любая другая, – и полностью состояла из скал, острых, больших и тяжелых камней, которые нависали прямо над моей головой и неизвестно как вообще держались, не срывались и не летели вниз. Мне стало не по себе от этого чувства, я ощутил, как давит – несмотря на гигантскую высоту – потолок пещеры, и захотелось снова спрятаться в укрытие, поближе к подушке и одеялу.

Но каким бы удивительным ни казалось это открытие, за ним тут же последовало новое – и удивляло оно не меньше. Только на сей раз никакого объяснения увиденному не находилось. Прямо над прямоугольным постаментом на потолке располагалась ровная площадка. В окантовке угрожающих камней переливалась темно-серебристым матовым оттенком гигантская гладкая поверхность – на вид из металла или стекла, но я был уверен, что не знаю и малой части тех материалов, которые задействованы при постройке Башни. Это выглядело настолько странно и необъяснимо, что я запретил себе строить догадки: все равно ни до чего не додумаюсь, пока не найдется возможность выяснить.

Я спустился к постаменту и прошелся вдоль него. Оказалось, что он сделан вовсе не из бетона, а тоже из какого-то металла. Хотя вся эта конструкция и выглядела безжизненной, находиться возле нее мне было всяко приятней – по крайней мере, я точно знал, что ничего не свалится на голову.

Тяжелая тишина этого места оглушала настолько, что я не слышал даже звука собственных шагов. К тому же, чем дольше шел, тем становилось холоднее. Всматриваясь в углубления на постаменте, которые показались мне воронками, я внезапно осознал, для чего все это предназначено, – и это осознание не пронзило меня насквозь, не шокировало. Оно было настолько обыкновенным, что я удивился даже не ему, а только той легкости, с которой оно поселилось в моей голове, чтобы остаться там и больше не исчезнуть.

«Да это же для лампы! – понял я. – Именно сюда и нужно вставить лампу, чтобы она зажглась».

Но если в первой части собственной догадки я был уверен, то вторая вызывала сильные сомнения. Как загорится лампа, если этот постамент покрылся пылью, влагой и трещинами? Не потеряю ли я лампу вовсе, неосмотрительно решив вкрутить ее в первую более-менее подходящую на вид воронку? И почему здесь нет других ламп – ни одной? И других людей. Даже если она и зажжется в этом царстве холода и мрака, то что это изменит, на что повлияет?

Но масштаб самого устройства, даже если я и ошибался в принципах его работы и использования, все же впечатлял. Башня приучила к гигантомании, но сложно было представить, ради какого результата стоило затевать такое? Я прикасался к холодному металлу постамента и пребывал в полной растерянности; тогда же я вспомнил о Кучерявом и вздрогнул. В голове рисовалось самое мрачное и неприятное развитие событий.

«Вот теперь меня оприходуют, заберут лампу – и дело с концом. Тело сгниет здесь между камнями, и уже ничего не поймешь, не узнаешь». В отличие от Пребывания, в этой пещере и жить было негде – вряд ли мою комнатку можно было назвать селом. С другой стороны, никаких соседей на километры пространства. Стоило ли торопиться в путь?

Но едва я подумал о соседях, как заметил вдали в проеме человека. Он стоял, смиренно склонив голову, и не шевелился – разглядеть его с той точки, где я находился, было не так уж просто, но я практически не сомневался: это Кучерявый.

Один на один с ним в мире – в его мире, на его территории. «Я в логове, ловушке», – кричал маленький трусливый Фиолент в моем сознании, и я большой пытался его успокоить. Но, по правде говоря, аргументов не было. Оставалось лишь действовать по ставшей привычной схеме – рисковать.

Я направился к проему и еще издали – скорее чтобы унять свой страх, чем напугать Кучерявого – принялся кричать:

– Если ты нападешь на меня, знай: я буду защищаться. Буду биться до последнего. Я не отдам тебе лампу! Разобью ее и порежу осколками твое поганое горло… Как тебе? Чувствуешь перспективу?

Кучерявый – а это был, конечно, он – распрямился, снял капюшон и терпеливо дожидался меня в проеме.

Он ничего не предпринимал, только стоял, сложив на груди руки, и на лице его не читалось ни угрозы, ни насмешки, ни вообще каких-либо эмоций. Я остановился в нерешительности.

– Ты уже на месте, – донеслось до меня. – Так успокойся, расслабляйся. У нас еще будет возможность наговориться.

– Что ты мне вколол? Зачем? – спросил я, вспомнив, как резкая боль пронзила вену. Место укола все еще отзывалось болью по всей руке.

– Это живые мины, – ответил Кучерявый.

– Что? – Я чуть не поперхнулся от гнева. Почему он позволяет себе говорить загадками? Кто он такой, не слишком ли уверен в своей безнаказанности, в том, что я не смогу дать ему отпор?

– Такие шипучки, – пояснил он. – Попадая в кровь человека, они создают там маленькие фонтанчики. Разгоняют ее, чистят, питают своей шипучей энергией. А твои застоявшиеся, пожившие и пережившие клетки подрываются на этих минах, вот так: ба-бах!

Он изобразил руками взрыв и сделал страшные глаза.

– Ты что, так меня убиваешь? – Мне действительно стало страшно.

– Зачем? – Он поразился моему вопросу, и, кажется, по-настоящему. – Ты болеешь. Тебе надо помочь, ведь не будешь же ты здесь лежать постоянно. Здесь не Пребывание, в этом месте ты для дела.

– Болею? – усмехнулся я. – Что это такое? Мне неизвестно, что такое болеть.

– В Севастополе никто ведь не болел? – ответил он вопросом на вопрос, и в звучании его голоса я впервые услышал эмоцию. Это была грусть.

– Конечно, – подтвердил я.

– И вправду, с чего бы болеть? – отозвался Кучерявый. – Здоровое море, здоровая пища, здоровое небо над головой… То ли дело ты, Фиолент! Тебе уже сложно отличить реальность от вымысла.

– Ты хочешь сказать, что мне все это снится? Или снилось все то, что было до этого?

– Не так просто, – ответил он. – Если бы Башня могла людям сниться, незачем было бы все это строить! Уж не думаешь ли ты, что человеческая жизнь – или мы сами – кому-то снится, как любят рассказывать во всяких планиверсумах?

– Нет, – я поспешил откреститься от этих предположений. Вспомнил собственные рассуждения о снах, но после того, как он пристыдил меня, почему-то стало неловко.

– Ты проскочил всю Башню, ничего не поняв о ней! – продолжил Кучерявый, и его голос вдруг стал громче, напористей. – Как ты мог оценить все прелести Башни, если не хотел их даже замечать?!

Я решил, что нельзя уступать ему в твердости, и тут же ответил, взяв ту же тональность, что и Кучерявый.

– Моя задача – не оценивать прелести, а прорваться насквозь, – бросил я. – Как пущенная стрела из моего одинокого города в бесконечный простор неизвестности – так я летел и так оказался здесь.

Договорив, я приготовился отражать следующую атаку, но Кучерявый вдруг ни с того ни с сего рассмеялся и как-то обмяк всем телом, словно вышел из боевой позиции, намекая, что и мне стоит следом за ним расслабиться.

– Ты именно тот, кто здесь нужен, – продолжил он, все еще смеясь, но вполне доброжелательно. – И ты верно все понял, я не ошибся в тебе. Взгляни вокруг – ты редко позволял себе это. Пущенная стрела…

Но я решил действовать в прежнем русле – слишком опасен был Кучерявый прежде, чтобы я стал так легко доверять ему. Что-то здесь было не так, убеждал я трусливого Фиолента внутри себя.

– Все, что происходит вокруг, меня занимает мало, – ответил я, и кажется, на сей раз он заметил, что мое безразличие было слишком уж напускным.

– Тебе до сих пор не понятно главное: ты на месте. Больше не нужно сражаться. Даже идти не нужно!

– И что это за место? – с недоверием спросил я. Кучерявый вскинул руки:

– Это место священное! И, между прочим, оно тоже питается Сервером веры, о котором тебе, избранный, хорошо известно. И наши лампы, которые ты здесь встретишь, тоже питаются Сервером – как и все остальное, что существует, живет. Фе все рассказала тебе, но не уточнила главного. Откуда питается сам Сервер.

Кажется, я понимал, к чему он клонит, – хотя и совсем не задумывался об источнике питания для сервера вплоть до этого разговора.

– Он – а значит, и вся Башня, – начал Кучерявый голосом человека, разъясняющего элементарные истины, – питается из земли Севастополя.

И, не дождавшись моей реакции – а я просто молчал в ответ на эти слова, – добавил:

– Потому-то у вас там рядом с Башней и рос только сухой куст.

Услышанное произвело на меня впечатление, и я, по правде говоря, не знал, как реагировать – верить ли этим словам и отвечать ли на них что-то. А потом сказал, не выдавая эмоций и не углубляясь в подробности:

– Я думал, это потому, что на пустыре у Башни не способно вырасти ничто живое?

– Так потому и не способно, – спокойно отозвался Кучерявый. – Там наши корни, они оплетают собою все. Если ты помнишь, так же работают мелики, да и много чего еще. Но севастопольцам все возвращается. Видишь ли, тут долгая история.

Я заметил, что он произнес это без злорадства и без сожаления. Вряд ли этот человек мог сам что-то строить или проектировать – он такая же песчинка для Башни, как и я, мгновение, которого она и не заметит. Он просто рассказывал мне, объяснял, что и как устроено, – и это становилось интересно. Но кто он такой и какие преследовал цели?

– Когда у тебя есть цель, – он словно услышал мои мысли, – то нет возможности застрять и колебаться. Ты должен сделать то, для чего ты здесь.

Я подошел к нему ближе и медленно, глядя в глаза, произнес:

– Давай так. Ты победил. Я бегал от тебя по всей Башне, но она все равно привела меня к тебе. Расскажи теперь, кто ты! Ну же, давай!

– Ты не понимаешь, – ответил Кучерявый. – Никто из нас не победил. Мы с самого начала действовали вместе.

От такого заявления я опешил и разозлился, вспомнив, каким опасностям подвергся из-за этого типа.

– Я не действовал бы вместе с тобой, ублюдок! Из-за тебя я…

Не договорив, я почувствовал сильный приступ тошноты и слабости. Мне резко и необъяснимо поплохело – состояние было как после крепкого удара, но ведь никакого удара не было! Скрючившись, я с ужасом посмотрел на Кучерявого снизу вверх – но тот выглядел участливым и обеспокоенным.

– Кажется, несколько мин взорвалось сразу, – сказал он. – Ничего, такое случается – это даже полезно.

Кучерявый приближался ко мне. Я задыхался и не мог сопротивляться, но каким-то потаенным чувством понял, что он не причинит мне зла. Сильнее всего почему-то хотелось пить – настолько, что я готов был кричать об этом. Помню, как он подошел ко мне и приобнял за плечи.

– Ты зажжешь лампу здесь, в знак того, что дошел и выполнил миссию, – тихо, но твердо говорил он, будто вдалбливая в меня эту несколько раз уже проговоренную мысль. – Никто не заберет ее у тебя. Никто не заберет больше…

– Воды! – орал я нечеловеческим голосом. – Воды!

– Пей. – Моих губ коснулась влага. Я снова был в маленькой комнатке, и надо мной болталась лампа на проводке. Потом закрыл глаза и снова погрузился в темноту.

Но теперь мне приснился сон. Я видел облака черного цвета – густые, клубящиеся возле Башни облака. Они сталкивались друг с другом, рождая громкий гул, который долго не прекращался, раскатываясь эхом по самым дальним уголкам сознания. Сверкали и гасли яркие белые линии, и из черного нутра облаков проливалась вниз, на город, чистая прозрачная вода.

– Пить! Я хочу пить, – шептал я во сне, но все никак не мог проснуться.

«Я спрошу его, зачем они, – думал я. – Зачем эти черные тучи у Башни, зачем этот гром и зачем вода. Спрошу то, что всегда хотел знать. Узнаю».

Так бывает, что все в жизни после долгих терзаний, мучений, препятствий вдруг встает на свои места. Разные части картинки складываются в одну, главное – найти все недостающие, главное – сложить. Но случается и другое – случается, что этого не происходит. Секреты не раскрываются, загадкам не находится объяснения, тайны не становятся явью – и потом, когда кажется, что все они были настолько давно, что уже и неважно, не находишь и не хочешь находить причины, почему же так сложилось? Почему же не выяснил, не узнал?

А объяснение-то самое простое, проще не бывает. Как и в том моем случае. Мне предстояло еще столько потрясений, что я и хотел бы вспомнить о черных облаках и белых вспышках…

Но так и не вспомнил.

Ламповый сок

Спать было очень сладко – то, что не мог себе позволить уровнем ниже, я с лихвой получал здесь. Я слышал голоса своих недалеких и друзей, слышал голоса случайных людей, встречавшихся мне в жизни и совсем незнакомых. Я слышал Алупку с Алуштой из Планиверсума и девушек с вишнями из кинозалов, слышал отпросов и заводил Майнд Дамна, слышал хозяев залов и праздных гуляк Супермассивного холла, отчаявшихся завсегдатаев Хрусталки, отдыхающих S-Порта, речи Ялты и, конечно, моих дорогих Тори, Керчь, Инкермана, Фе… Но и другие, не сыгравшие в моей жизни совсем никакой роли люди – случайные прохожие на улицах города, соседи из других дворов, колесисты из Башни, – все они говорили что-то, и их голоса собирались в сплошной поток, выливавшийся на меня. Будто все голоса мира стремились в мое сознание, в сон, будто здесь была Точка их сборки. Почему я всех их слышал?

Но полотно сна разрывалось, и я уже был везде и нигде, всем и никем, я спал и был сном, я просыпался и становился реальностью. Все голоса слились в единый гул, и меня закрутило, подняло над тем, что казалось твердью, и стремительно понесло вверх, над миром. Передо мною, как бабочки, кружились тысячи жизней, и я всматривался в каждую и видел в ней себя. И звучал поверх всего невыносимо громкий голос Кучерявого:

– Тебе осталось только принять Истину, сделать последний шаг до нее, для которого ты здесь.

Открыв глаза, я понял, что чувствую себя идеально – как будто только что вышел в мир. Встал, готовый идти – пускай и всю оставшуюся жизнь, без отдыхов и перевалов, столько было во мне сил! Передо мною стоял человек в капюшоне, с седыми кудрявыми волосами, и я внезапно понял, какой он морщинистый и старый, должно быть, изрядно поживший. И это от него я убегал? На него не мог найти управы? Его боялся до дрожи в коленях, до потери пульса и речи?

– Принять? – переспросил я. – Сделать? А что, если мне здесь не нравится?

– О чем ты? – Кучерявый выглядел озадаченно.

– О том, что не нужно заговаривать мне зубы, пока сплю. Убеди меня наяву – когда я стою перед тобой.

– Вообще-то я молчал, – пожал плечами Кучерявый.

Мне снова стало неловко, и опять пробуждалась злость – ну почему, в конце концов, я испытываю стыд и трепет? Что, кроме ненависти, заслужил этот человек?

Но, подумав это, понял: нет во мне никакой ненависти. Она была, но осталась по ту сторону сна, и теперь я стоял напротив этого казавшегося жутко утомленным человека и просто не знал, что думать, что делать. Что чувствовать.

– Скажи для начала, – обратился я к нему. – Зачем нужна была эта охота?

Кучерявый посмотрел на меня, и я увидел лицо самого мирного человека на свете.

– Пойдем! – предложил он. – Наши ветшайшие предки – то есть настолько ветхие, что были ветхими еще для тех, кого называем ветхими мы – очень почитали такой формат: неспешные прогулки и беседы. Нам есть о чем поговорить, – сказал он не без удовольствия. – Сюда заносит всяких, но ты стойкий и пытливый, тебя интересует суть вещей, я бы сказал – Истина.

Кучерявый сделал несколько шагов, но не в сторону проема, а туда, откуда я пришел, – к постаменту. Только мы отправились другой тропинкой, огибая его с противоположного края.

– А что в арках? – удивленно спросил я. – Ведь мне казалось, что если цель – то нужно идти вперед, а не возвращаться. Тем более туда, где целью и не пахнет, а пахнет одной лишь сыростью.

Он рассмеялся, но медленно и задумчиво.

– Ты все увидишь, – сказал он. – Просто следуй за мной.

Когда мы подошли, я заметил, что с этой стороны постамента картина заметно отличалась. Нет, сам постамент был тем же самым, и даже углубления-воронки, наверное, были того же диаметра, но дело не в них. Вдоль постамента росли странные деревья, само появление которых в Башне казалось невероятным, но еще невероятнее было то, как эти деревья выглядели.

Из обыкновенной земли, утрамбованной под нашими ногами, росли обыкновенные крепкие стволы, и они делились на ветки – крупные и помельче, как и положено всем деревьям. Странность начиналась дальше: вместо зеленых живых листьев на деревьях росли непонятные металлические пластины, имитирующие их. Листья сверкали – по ним непрерывно шел ток, он же заставлял их шевелиться. Я бы сказал, что электрические листья крепились к веткам, но это было не так: они именно что росли, являясь неотделимым фрагментом дерева. Я удивленно рассматривал их, пытаясь обнаружить подвох. Но так и не обнаружил.

Здесь был небольшой парк – как и полагалось уровню, в черном и синем тонах. Деревья треском своих шевелящихся листьев словно приглашали пройтись по нему: аллейка уводила вдаль, в какую-то совсем кромешную темноту.

Я с опаской смотрел на этот дивный, но отпугивающий мир.

– Что это такое? – я даже не спрашивал, просто мысль сорвалась с языка.

– Это ламповое поле. Обычное ламповое поле.

Вообще-то, я спрашивал про деревья, но то, что услышал, заставило о них забыть.

– Только оно холодное, – зачем-то добавил Кучерявый.

– Это заметно. – У меня и вправду шел пар изо рта.

– Мы здесь затеяли небольшую реконструкцию, – несколько смущенно проговорил мой спутник. – Мы теперь в правом секторе уровня. Впрочем, цоколи рабочие, но сам сектор немного барахлит. Он отвечает за то, что чуть-чуть севернее – на так называемом материке. Ну да не суть, ты это поймешь позже, – заключил он, догадавшись, что его слова ничего мне не прояснили. – Но ничего, мы его починим, и снова все станет нормально.

– А моя лампа подходит сюда? – неуверенно спросил я.

– Лампы все одинаковы, – кивнул Кучерявый. – Работающее поле удержит их без всякого цоколя. Другое дело – сама лампа, которую ты выбрал, ее форма. Она по-настоящему прекрасна. Это, с позволения сказать, госпожа лампа!

– Ты давно мне это говорил. – Опять навалились неприятные воспоминания, и я стал груб. – Есть что-то новенькое в арсенале?

– Уже по выбранной лампе можно с большой долей вероятности сказать, кто из избранных куда дойдет, где остановится. Например, Инкерман предпочел лампу, олицетворявшую зацикленность, почти что замкнутый круг, – с такой лампой до нас не доходят. Но если бы он выбрал шарик, на который смотрел вначале, или сердечко, как у твоей подруги Тори, шансов не было бы даже на то, что он поднимется выше Потребления. Так вот, помнишь, что ты спросил в самом низу, когда вас знакомили с Башней?

– Вопросов было немало, – я пожал плечами.

– Нет, что ты! – воскликнул Кучерявый, будто я сморозил откровенную глупость. – Такой вопрос один, и его невозможно забыть! Ты спросил: когда это было? Понимаешь, когда?

– Понимаю, – кивнул я.

– Никто не знает про время здесь, но она – Ялта – знала! Когда это было? – повторял он, словно снова и снова пробуя эти слова на вкус.

Мы углубились в темную аллею и взяли курс на стену пещеры.

– Кто она такая, эта Ялта? – заинтересовался я.

– Она менеджер.

– Никогда не слышал этого слова, – фыркнул я. – Звучит довольно гаденько.

– Гадки не сами слова, а то, как их коверкают люди. Изначально это слово означало что-то вроде помощника. Ведь люди должны помогать друг другу, и находится кто-то, кто соглашается взять эту роль на себя. У нас в Башне менеджер в подлинном смысле слова. Не сомневайся, Ялта такая. Она выполняет работу на своем участке и справляется с ней на ура. Но, как и всякий приличный менеджер, она имеет свой узкий профиль. Знает лишь то, что ей нужно знать. А то, что не нужно, просто запоминает, не понимая смысла. Кстати, тебе от нее привет! Ты ей понравился, а это здесь случается нечасто.

Я решил пропустить реплику мимо ушей – в конце концов, было поздно думать о Ялте. Да много о чем было поздно думать.

– А фильм, который показали нам внизу, – правда? – спросил я. – Неужели когда-то такой был мир, заваленный белыми хлопьями, где странно одетые люди в толстых, мутного цвета одеждах бегали по городу, махали руками и прыгали как сумасшедшие, кидаясь друг в друга белыми комками, слепленными из тех же хлопьев?

– Такое случалось на заре нового мира, пока еще не до конца закрыли купол и барахлило наше небо. При нашей жизни севастопольцам уже вряд ли удастся что-то увидеть, кроме бесконечного солнечного тепла.

Это ощущение доверительности, странным образом возникавшее между нами, неторопливость и спокойное течение беседы усыпляли бдительность, но едва я вспоминал, с кем имею дело, блуждаю мимо электрических деревьев по неизвестному пути, как тут же вспыхивали во мне эмоции, рвалось наружу все, что приходилось пережить:

– Ты охотник, убийца, коварный злодей! Ты пытался отобрать у меня лампу, а теперь идешь как ни в чем не бывало, втираешь мне о солнце и тепле!

Но на сей раз, услышав обвинения, Кучерявый только отмахнулся.

– Это все было там. Оставь это, брось. В конце пути ведь так приятно посидеть, подумать, поговорить. Или ты хочешь закончить прекрасный путь бесславным выяснением отношений?

Я замялся. По правде говоря, выяснить с ним отношения мне хотелось – до скрежета в зубах и зуда в кулаках. Но закончить путь таким образом? Его слова отрезвили меня, привели в чувство. И вправду, начни мы драться – либо он победит, лишив меня всего и обессмыслив само мое существование, либо я одержу победу. Но что это будет за победа? Что она мне принесет? Одиночество, скитание по сырым пещерам и полное незнание того, как этот уровень устроен и что в нем делать дальше. Мы были нужны друг другу, и стоило перетерпеть прошлое. Стоило – как бы сложно это ни было – согласиться с ним.

– Прошу, – сказал Кучерявый.

Я и сам не заметил, как мы подошли к длинной скамейке с широкой ребристой спинкой. Она располагалась в центре небольшого круглого возвышения и висела на длинных блестящих тросах, уходящих высоко в темноту и увитых ветвями неизвестного растения, похожего на виноград. Чтобы попасть к ней, нужно было преодолеть несколько ступенек, и вскоре мы уже сидели на скамье.

Она оказалась чудовищно большой, просто несоразмерной нам. Примостившись на краю, я чувствовал себя крохотным созданием, прикоснувшимся к чему-то великому, – хотя, возможно, именно такие чувства она и должна была пробуждать. Наши ноги оторвались от земли и теперь болтались над нею, и мы дергались всем телом, давя на сиденье и спинку, чтобы привести скамью в движение, раскачать. И едва нам это удалось и скамья, плавно поскрипывая, принялась, как маятник, двигаться взад-вперед, как вокруг начали зажигаться – один за другим – странные огоньки. Становилось светлее, и я с удивлением рассмотрел диковинные источники света: это оказалось нечто куда более невообразимое, чем даже электрические листья.

Это были настоящие ягоды в гроздьях – в каждой из них я видел тонкую кожицу, мякоть внутри и, что было самым безумным, светящиеся ярким белым цветом пружинки – нити накаливания. Они были точь-в-точь такими же, как в обычных домашних лампочках, которых было завались что в Севастополе, что в Башне; в отличие от ламп, что поручались избранным, эти были везде одинаковы. И их здесь было множество – в каждой ягодке, а сколько ягодок на веточке, а сколько веточек! И чем сильнее раскачивалась скамейка, тем ярче становился свет, будто это мы своими движениями запускали этот дивный механизм. Невероятный виноград обвивал собой не только тросы, державшие скамейку, но и пространство над нашими головами, накрывая нас своеобразной крышей. Мы были в настоящей беседке – только я назвал бы ее электрической. Это было очень красиво и страшно. У меня закружилась голова, и я кубарем полетел со скамейки вниз, больно ударившись о твердую поверхность постамента.

Кажется, я даже ненадолго отключился. А потом почувствовал прикосновение и снова открыл глаза: это Кучерявый протягивал мне руку. Я схватился за нее и встал. Покряхтел, приходя в чувство, проверил, не выпачкался ли. И снова увидел тысячи сверкающих виноградин, окружавших скамью. Нет, это все еще был не сон.

– Я охочусь за лампой и за тобой, не упускаю из виду, – многозначительно произнес мой спутник. – Я занимаю все твои мысли. Но я помогаю подняться, когда это необходимо. Ты ведь не будешь спорить?

Я не только не стал спорить, но и вообще не произнес ни слова. И вправду, что было говорить? Cнова опустился на скамейку – и на сей раз забрался с ногами, прижавшись к спинке, чтобы не упасть. А Кучерявый, напротив, разговорился.

– Считай, мы пожали друг другу руки, – сказал он. – Пора и представиться. Я – Крым.

– Это имя? – выдавил я из себя.

– Да, можешь звать меня так. – И, договорив, он сделал нечто немыслимое. Его рука потянулась к электрической ягоде, и я уже представлял, как сильно ударит его током, но вместо этого увидел совсем другое. Улыбнувшись, Кучерявый обтер ягоду и отправил в рот. Раскусил, поморщился и сделал глотательное движение – а затем снова расплылся в улыбке.

Я не верил своим глазам и не мог подобрать слов. А Крым – что ж, я решил звать старого-нового знакомого так, как он представился, – только развел руками.

– Ламповый сок, – сказал он. – В нем много живых мин. На вот, возьми. Тебе нужно восстанавливаться.

Он сорвал «виноградинку» поменьше – пружина в ней лишь слегка мерцала, а лишившись связи с лозой, так и вовсе едва не затухла. Но все же свет шел из глубины ягоды. Я с опаской смотрел на пульсирующее ядро и не решался повторить за Кучерявым его трюк.

– Ты же видишь, что тебе ничто не угрожает, – беззаботно сказал он.

Я положил в рот ягоду, зажмурился и, едва надкусив, тут же моментально проглотил. Кучерявый засмеялся. Ощущения были такими, будто я съел обычную кислую виноградину, только что-то, лопнув на языке, слегка его ущипнуло. Надо сказать, это весьма органично дополняло вкус ягоды, и я даже почувствовал приятное послевкусие, которое, правда, навряд ли смогу описать.

– Ну хорошо, – сказал я, справившись с ягодой. – А на нижних уровнях? Там ведь угрожало? Или там ты был не Крым?

– Крым всегда Крым, – ответил Кучерявый. – Просто тактики разные. Мне не нужна была твоя лампа, мне было нужно, чтобы ты ее сам донес.

– Но для этого ты пытался ее отнять? – непонимающе переспросил я.

– Да, – кивнул Крым. – Я прощупывал тебя с разных сторон. На Притязании для этих целей лучше всего подходили угрозы и хитрость, на Потреблении – уговоры и подкуп, на этажике Сервера веры – сила…

– И зачем ты мне это рассказываешь? – спросил я, раскачивая скамейку.

Мне начинало нравиться это неторопливое движение вперед-назад, да и наш разговор с Кучерявым становился подобным ему.

– Я говорю тебе это потому, что мы с тобой друзья. – Крым внимательно посмотрел на меня и улыбнулся широкой открытой улыбкой.

– А почему «Энергосбережение»? – Мне вдруг вспомнилась странная деталь. – Это юмор такой?

– Все, что тебя забавляет, то и есть для тебя юмор, – уклончиво ответил Крым. – На самом деле в Башне сильны традиции энергосбережения – вспомни те же лампоприемники, да и Майнд Дамн из той же серии, и Хрусталка, и много чего еще. Лишняя энергия Башне не нужна, ей нужна полезная. Наш маленький отрядик, – он усмехнулся, – просто выполнял свою работу: он помогал твоей энергии, а значит, энергии твоей лампы, оставаться полезной вплоть до твоего появления здесь.

– Ты говорил про Сервер веры… Там была девушка, из ваших, из энергосбереженцев, и она обнаружила меня, но сделала вид, что не замечает. Но я знал, что она меня видит! Она должна была меня ликвидировать. Почему…

– Девушки – они такие, – перебил Крым. – Теперь это вряд ли имеет значение.

– А ты? Если бы ты меня сам обнаружил на Сервере веры – ты бы меня убил?

Он помолчал – но не оттого, что не знал ответа. Кучерявый подбирал формулировки, думал, как лучше произнести то, о чем я и так начинал догадываться.

– Это было возможно, – наконец сказал он. – Нет, не подумай – у меня не было к тебе неприязни, ты славный парень. И уж тем более вражды. Но такова была моя задача – вести тебя сюда. У нас не было цели убивать тебя. Но это могло произойти по случайности или из-за тебя самого: где-то не справился, где-то сорвался или сам решил – бывает и такое… На Сервере ты был близок к тому, чтобы убедить нас в своей бесполезности для Лампы и Башни. Я был готов потерять веру в тебя. И если бы в тот раз за тобой пришел я, то должен был бы либо убить тебя, либо забрать лампу – а значит, сломать. Все другое оказалось бы нелогичным в первую очередь в твоих глазах: ты перестал бы меня бояться, думать обо мне, воспринимать всерьез. Мы больше не смогли бы помогать тебе.

– И тогда ты решил продолжать меня мучать дальше? Ты думал, без тебя и вашего отряда я не дойду, что мною ничто не движет, кроме боязни вас? Что у меня нет своих целей, мечты, наконец?!

– Скорее, я думал, что этого будет недостаточно, – ответил Крым. – Ты уж извини, но сколько поколений сменилось в Башне, сколько ламп зажжено – но еще больше утеряно! Сколько прекрасных людей не дошли сюда! У них были мечты, они были горды осознанием собственной миссии, но им не хватило страха. А что мечты и цели без страха и злости, желания преодолеть их, сделать что-то вопреки им? И я решил дать тебе шанс.

– Шанс, – медленно повторил я. Слова Крыма звучали убедительно и вполне объясняли то, что я принял за резкие перемены в его отношении ко мне, – что он не нападал, не пытался забрать лампу, хотя все возможности сделать и то и другое были, пока я в беспамятстве валялся в кровати. Да, пожалуй, они были единственным возможным объяснением такого. И все равно – как сложно было поверить! Наверное, требовалось то самое время…

– Ты ведь, кажется, знаешь о времени? – донесся до меня голос Крыма. – Ты спросил у Ялты – когда.

– И что? – отозвался я. – Этот вопрос показался мне правильным, он будто сам вырвался в тот момент. Разве это означает, что я что-то знаю?

– Никто не говорил «когда», – ответил он. – Ни из твоих друзей, ни среди тех, кого ты встретил в Башне…

– И что это означает? – Мне стало интересно.