— С этим надо поосторожнее — могут ноги отняться. У нас в станице один так вот потом всю жизнь на костылях ковылял. А чего на животе ссадина? Повернись! И спина разодрана! Ой ты господи, погоди, дай прижгу.
В воздухе запахло йодом, и едкая спасительная боль на несколько минут отвлекла меня от муторного отчаяния.
— Есть будешь?
— Не хочу.
— Тогда иди-ка полежи, не мешай людям! — Она кивнула на женщин.
— А кто это?
— Много будешь знать — скоро состаришься.
Я поднялся в комнату и лег, уткнувшись носом в подушку. Попытался читать «Женскую честь» — не пошло. Герои симпатичные, правильные, но говорят как неживые:
«Ну как же, милая! Я тебя вызову на соцсоревнование. Если ты выйдешь на первое место, постараюсь перегнать. Но все равно мы первенство никому не отдадим, пусть оно останется в нашем доме…»
Мне вдруг показалось, что боль от копчика уже распространилась на ноги и они постепенно немеют. Вот и хорошо! Вот и ладно… Обождите! Погляжу я на Башашкина, когда он узнает, что из-за его пенделя племянника парализовало. Утром меня позовут на завтрак, я откажусь, все подумают — капризы, прикрикнут, я покорно встану и сразу упаду на пол. Сначала решат, просто дурачусь, потом забеспокоятся, вызовут неотложку, и седой врач с грузинским акцентом тихо констатирует, ощупав мои холодные ватные конечности:
— Ваш племянник никогда больше не сможет ходить!
— Боже, что я скажу Лидке! — воскликнет тетя Валя, хватаясь за сердце. — Она меня проклянет!
— Как же так, Пцыроха, что ты с нами делаешь? — прошепчет Башашкин, пряча глаза, полные слез.
А я буду лежать, как Николай Островский, носом вверх и думать, осмысливая свою недолгую жизнь, потом потребую бумагу, перо и сочиню такую книгу, которая меня прославит. Пройдет немного времени, и в Кремле мне вручат Ленинскую премию, как писателю Смирнову, который сочинил повесть о Брестской крепости и ведет на телевидении передачу «Подвиг». Выставив вперед сцепленные в замок большие руки, он задушевно рассказывает о неизвестных героях Великой Отечественной войны.
В зал с колоннами меня ввезут на каталке, все уважительно зашепчутся, ах, такой молоденький, а уже инвалид и лауреат! На коляске, но уже с мотором, я буду ездить по библиотекам, чтобы отвечать на вопросы любознательных читателей, как писатель Волков, автор «Волшебника Изумрудного города». Ирма Комолова и Шура Казакова выпадут в осадок, увидев мой портрет в учебнике по литературе для 10-го класса! Однажды ко мне в кабинет на цыпочках, чтобы не отвлекать от творчества, войдет Лида и тихо скажет:
— Сыночек, там тебя какая-то девушка спрашивает, студентка…
— Кто такая?
— Зоя. Она говорит, вы знакомы. В Новом Афоне вместе отдыхали…
— Что ей нужно?
— Хочет извиниться за что-то и подписать у тебя на память твою книгу.
— Скажи, я сейчас в Америке в творческой командировке. И больше ее не пускай к нам на порог!
— Как скажешь, сыночек…
Умиротворенный будущей сладкой местью, я, кажется, снова задремал, но был разбужен Лариком. Прикрыв фингал моими черными очками, он сидел на краю раскладушки и держал на коленях маску, трубку, ласты, которые я забыл на волнорезе и ни разу о них не вспомнил.
— Жрать хочешь? — спросил он, вынимая из кармана чурчхелу.
— Нет.
— Ну как хочешь. Ты где пропадал-то? Тебя Батурины обыскались, весь Афон прошерстили!
— Осматривал окрестности.
— А-а, понятненько: Отец Онуфрий, Обходя Окрестности Онежского Озера, Обнаружил Обнаженную Ольгу. «Отдайся, Ольга, Озолочу!..» — Ларик все-таки выучил побасенку, которую я в прошлом году привез сюда из пионерского лагеря, а он никак не мог запомнить все слова на «о» и жутко расстраивался.
— Не смешно.
— Скажи лучше спасибо! Чуть не сперли твои причиндалы, когда кипиш начался. Если бы не я…
— Спасибо!
— А чего ты козью морду строишь?
— Ничего!
— Ну и не возникай! Сам виноват! Устроил цирк с конями. Обделался со страху! Да если бы не мы, ты бы сейчас в обезьяннике сидел.
— С чего это?
— А с того это!
Из сбивчивого рассказа моего бывшего друга вырисовывалась такая картина. Едва я убежал с пляжа, приехал начальник отделения Гурамишвили с тремя милиционерами. Злой как черт, он орал на всех и грозился посадить. Оказалось, кто-то успел позвонить в райком и сообщить, будто у пятого волнореза утонул ребенок. Гурам пообещал: если кого-то заметят у дыры, сразу дадут пятнадцать суток, а если туда залезет несовершеннолетний, привлекут по полной родителей. Потом начальник стал допытываться, куда делся злоумышленник, то есть я. Как моя фамилия? Где проживает? Никто, кстати, не выдал. Отвечали мутно: какой-то приблудный пацан с приветом, вроде бы из Гудауты.
— В чем был одет? — пытал Гурам.
— В плавках.
— Еще какие приметы?
— Спина! — воскликнул кто-то в толпе, но, получив локтем в бок, заткнулся.
— Спина? Какая спина! Что у него со спиной?
— Загорелая… Узкая… Обычная… — раздались голоса курортников, проявивших коллективное недоверие к местной милиции.
— Идиоты! Разве это приметы?!
Тогда Гурам стал домогаться, с кем я пришел, кто меня надоумил полезть вовнутрь волнореза, — и почему-то сразу с подозрением уставился на братьев Чучба, так как испытывал к абхазам неприязнь. Но тут вмешался Гога, вроде бы дальний родственник начальника милиции, и спокойно объяснил, что неустановленный подросток заплыл в дыру случайно, хотел поймать сидевшего там краба и застрял по неопытности, а благодарить за спасение надо бабушку Асмик. Старушку немедленно привели из дома, Гурам долго тряс ей руку, обещая выдать почетную грамоту, и потом Ардавас увел его в дом, чтобы угостить абрикосовой чачей. Вскоре пригнали солдатиков с заставы, они разделись, встали цепочкой и, передавая друг другу большие камни из кучи, сложенной на краю пляжа, завалили лабиринт. У самой дыры стоял высоченный, под два метра, боец, и там, где нам было с ручками, ему едва доходило до груди. По совету строителя из Инты кладку укрепили, вбив в песок несколько арматурин, найденных на берегу, где чего только не валяется.
К обеду прибежал мужик из поссовета со свежим плакатом, на котором было написано: «Использовать волнорезы не по назначению категорически запрещается! Штраф — 10 рублей». Когда его спросили, почему такая невнятная формулировка, он ответил, что они там долго совещались и пришли к выводу: если написать: «Залезать в волнорезы категорически запрещается!», все именно этим и займутся. Проверено на практике…
— Ребята на меня сильно обиделись? — спросил я, забрав у Ларика чурчхелу, так как мне страшно захотелось есть.
— А сам как думаешь? Если бы ты не сбежал, тебе точно бы навешали! Что на тебя нашло?
— Не знаю… Надо мной очень смеялись? — с мукой уточнил я.
— Сначала смеялись, потом жалели. Яшка признался, что тоже назад выныривать боялся, но потом вспомнил, что он один у матери, отец их бросил, и сгруппировался. Милицию, кстати, не он вызвал, кто-то другой.
— А у меня брат есть… — зачем-то сообщил я.
— Знаю. Привози его снова сюда. Пусть погреется, фруктов поест. Чего в Москве сидеть!
— Привезу. А тетя Валя очень волновалась?
— Очень! Весь валидол съела. Башашкин тоже на тебя сначала жутко злился, а потом переживал, что слишком сильно тебе по жопе дал…
— Копчик до сих пор болит. А Зоя? Она про меня что-нибудь говорила?
— Ну, как тебе объяснить…
— Как есть.
— Сказала, что презирает трусов. Я, кстати, чуть не засыпался, хотел снять очки, но вспомнил про синяк. Ладно, не психуй! Посмотрим завтра, какая она сама смелая…
— А что будет завтра?
— Гога поведет ее к Симоновой пещере. И мы там будем.
— Она с ним не пойдет!
— Пойдет! Он ее уже лапал. Говорит, для нормального подогрева надо бы еще дня два-три: танцы-манцы-обжиманцы. Но он боится, что Михмат начнет ковылять, и тогда к ней не подкатишь. А им скоро уезжать, надо успеть.
— Лар, — спросил я, — а ты не боишься?
— Чего?
— Того самого! За такие вещи можно и в колонию загреметь.
— Чертежница, которую Ашот напялил, написала заявление. И что? Ничего. Нет свидетелей — нет дела. А штукатурщица? Уехала и никому не пикнула. Почему? Стыдно перед людьми. Сама потом умоляла, чтобы мы не проболтались… Телки — дуры набитые. С ними надо жестко. Одна заверещала, так я ее ногой в бок со всей силы: лежи тихо, говорю, сучка, а то зарежу, как овцу!
— Ларик, — спросил я, глядя в сторону. — А если кто-нибудь так твою Лиску… подогреет?
— Ты что, ненормальный такие вопросы задаешь? Убью гадов на месте! Она же моя сестра!
— Но ведь и они тоже чьи-то сестры.
— А вот нечего по ночам неизвестно с кем шляться! С хорошей девушкой ничего плохого не случится, потому что она дома сидит. А если ты лярва гулящая, так тебе и надо! Они же сами не знают, к кому свой черный чемодан пристроить. Думаешь, эта Ирэна в самом деле ногу подвернула? Ха-ха! Они же, сучки, для этого к нам и едут! Пойдешь с нами — сам увидишь! Да у тебя кишка тонка. Всех зашухаришь…
— А что это за тетка с пузом к Нельке приходила? — смутившись, я перевел разговор на другую тему.
— Жена Давида.
— Откуда она узнала?
— Она давно про всё знает. Терпела. Казачка боялась, что подерутся. Нет, просто поговорили и разошлись как в море корабли. Я торчу: обе с икрой, обеим Додик заделал, только у Нельки еще незаметно. А наше дело не рожать, сунул, вынул и бежать.
— Почему клешня у Зои оказалась? — наконец я спросил о том, что вертелось на языке с самого начала разговора.
— Ага, заметил! Гога за пятерку у Алана купил и ей подарил. Ты же обделался. Тебе не положено. А девочки любят подарки, за это все сделают. Слушай, не обижайся, я тебе очки потом отдам, когда синяк пройдет. Хорошо?
…Тетя Валя за ужином не проронила ни слова, не подобрела, даже когда я попросил добавки, хотя вермишель хрустела на зубах, как сухари, ее разогревали в сковородке и оставили на керосинке без присмотра из-за того, что Батурина и Нинон весь вечер рядили, чем грозит сегодняшняя встреча официантки и жены. Потом к ним присоединилась Машико, и все трое заспорили, кем будут друг другу приходиться дети, если обе родят.
Перед сном Башашкин сел на край моей постели, сначала долго молчал, вздыхая, а потом проговорил:
— Ладно, Пцыроха, ты не обижайся, я не хотел так сильно. Нервы сдали. Но ты тоже, племяш, отчубучил! Всю Абхазию на уши поставил. Еще чуть-чуть — и Мжаванадзе из Тбилиси вызвали бы! Если бы не Асмик, дай ей бог здоровья… Ведешь себя как последняя сосиска! Но твоим я ничего не скажу. Мир? — спросил он, протягивая согнутый мизинец.
— Мир… — ответил я и представил себе, как завтра вечером, вернувшись домой, Ларик сунет мне под нос свои ладони и гордо спросит:
— Чуешь, чем пахнет?
«Посмотрим, Зоечка, какая ты смелая!» — ворочаясь, мстительно думал я.
41. Мурман разбушевался
…По боковому неведомому ответвлению я выбрался из куба, став узким и скользким, вроде угря, и уплыл в открытое море, оттуда наблюдая, как пригнанный кран с длинной ажурной стрелой разбирает волнорез, словно пирамидку из детских кубиков. Потом до меня донеслись крики отчаяния: «Его здесь нет! Он исчез! Что делать?» — «А делайте теперь что хотите!» Я захохотал и стремительно ушел на глубину, туда, где живут такие же непонятые, осмеянные и униженные подростки, они выбрали свободу, предпочли соленые бездны океана и несправедливой людской суше. Они разговаривают между собой наподобие дельфинов с помощью разумного писка и пощелкивания, их жизнь проста и привольна, они плавают наперегонки, играют в салки и прятки, а иногда между делом спасают утопающих, доставляют их к берегу, делают искусственное дыхание и кладут на видном месте, мол, забирайте, нам чужого не надо.
И вот однажды во время шторма, катаясь на волнах, я заметил, как, устав бороться с вздыбленными гребнями, какая-то девушка, захлебнувшись, уходит в пучину. Подплыв ближе, я узнал Зою. Гога и Михмат, как последние негодяи, бросили ее, выбившуюся из сил, на милость стихии, а сами, спасая свои шкуры, рванули к берегу. Глаза девушки-пажа были уже безжизненно закрыты, изо рта медленно поднимались к поверхности последние пузырьки воздуха, а короткие волосы плавно, как водоросли, колыхались в воде. Мой наградной амулет на невидимой леске, приотстав от шеи, тоже плыл вниз, напоминая маленькую рыбку…
Студентку можно было еще спасти, вытащить на берег, сделать искусственное дыхание, а лучше использовать прием «рот в рот», нарисованный на плакате «Помощь при утоплении». Но я равнодушно смотрел, как ее беспомощный силуэт с удивленно раскинутыми руками, темнея, теряется в синем мраке. «Прощай навек, попутчица!» — прошептал я на нашем дельфиньем языке, но потом, спохватившись, устремился вслед, извиваясь узким скользким туловищем, догнал утопленницу, некоторое время, как карагёз, крутился рядом, а потом, изловчившись, снял с нее призовую клешню и надел на себя
Ну что ж, теперь можно расстаться навсегда! Вдруг у меня в голове засвербила щекотная мысль, я ее поначалу отогнал, но она возвращалась вновь и вновь. Не в силах противиться соблазну, я все-таки, дернув за длинный кончик, развязал бантик на Зоиной спине, и узкий черно-белый лифчик, извиваясь, уплыл вверх, словно мурена, которую я видел по телику «В мире животных». Крутясь вокруг погружающегося тела, я разглядывал выпуклую грудь, пупырчатые коричневые соски, но потрогать не решался. Меня била дрожь мучительного любопытства… Я потянулся к бантику на ее бедре, но Зоя вдруг распахнула живые синие глаза, засмеялась, погрозила мне пальцем и произнесла на нашем дельфиньем языке:
— Эх ты, Юрастый, а я думала, ты меня спасешь!
От неожиданности я проснулся среди ночи и долго потом ворочался, скрипя раскладушкой. Утром, чтобы не идти со всеми на море, я сказался больным, мол, переохладился вчера, сидя в волнорезе, и в подтверждение вполне натурально покашлял. Показаться на пляже я боялся, опасаясь, что меня моментально узнают и будут, гогоча, показывать пальцами, а возможно, и дразнить. Кроме того, наши ребята вполне могут для профилактики навешать мне за вчерашний кипиш и замурованный теперь по моей вине лабиринт. Короче, нарываться не стоило, пусть остынут.
— Ладно, переохлажденный, оставайся и лечись, — разрешил Башашкин, посмотрев на меня с пониманием.
— И вчерашнюю вермишель доешь! — приказала, глядя мимо, Батурина.
Я покорно кивнул, понимая, что мой давешний проступок не может остаться без сурового наказания и мне еще долго придется расплачиваться за него, возможно, даже после возвращения в Москву. Проводив их, я полистал «Женскую честь», но лишний раз убедился, что искать в этой книжище «взрослые места» так же бессмысленно, как подводную лодку в степях Украины. Выглянув в окно, я заметил Мишаню, он никуда теперь не ходил, чтобы не оставлять без присмотра искалеченную «соньку». Неля зачем-то устроила с утра генеральную уборку в избушке. А растрепанная Нинон на доске гладила постельное белье старым чугунным утюгом. Крышка с ручкой у него откидная, и внутрь засыпают раскаленные угли, чтобы он подольше не остывал. Но казачка этого не делала, так как однажды прожгла брызнувшими искрами новую сорочку Сандро, а тот устроил дикий скандал. Хозяйка просто время от времени нагревала утюг на керосинке, давая себе заодно отдых. Ловко елозя чугунной подошвой по скомканным простыням и оставляя на них широкие гладкие полосы, она время от времени набирала в рот воды из эмалированной кружки и пшикала на сухую, хрустящую от крахмала материю.
Я усталой походкой спустился вниз и сел завтракать, начав с бутерброда и чая, в который тетя Валя явно опять сыпанула щепотку соды, дававшей заварке «вторую жизнь». Этой хитрости много лет назад ее научила проводница поезда «Москва — Сухуми» в обмен на рецепт воздушного теста. Такой многоразовый чай называют «китайкой».
— Оклемался, нырок? — спросила Нинон, увидев меня.
— Вроде бы.
— Как спина?
— Лучше.
— А чего на пляж со всеми не пошел?
— Болею. Переохладился.
— Оно и видно. Хлипкие вы, москвичи. Вон у нас на Кубани парни осенью раков ловят, полдня в холодной воде по самое некуда стоят, и хоть бы хны! Ну ты, охламон, вчера дал шороху!
— Так уж получилось. Не рассчитал…
— А если бы утоп?
— Ну не утонул же.
— Дуракам везет. Не знаешь, куда Ларка вечером намылился?
— Не знаю, — соврал я. — А что такое?
— Полтинник на парикмахерскую взял, трусы новые попросил…
Подошел Мишаня, прижимая к груди раскуроченный магнитофон, ноющий битловскими голосами. Он некоторое время смотрел на то, как я мучаюсь с вермишелью, торчком стоявшей на дне сковородки, и предложил свою помощь. Через три минуты чугунное дно блестело — мыть не надо.
— Может, у тебя глисты? — задумчиво предположил я.
— Нет, проверяли. Просто я расту. Как ты думаешь, Агеич «соньку» увезет или здесь оставит?
— Скорее всего, увезет. Дорогая вещь…
— Без музыки плохо будет.
— Радио слушай!
— Там совсем не то поют.
— Вернулись они из Гульрипши? — спросил я.
— Ночью прикатили, пьяные. Весь дом перебудили. Не слышал?
— Нет. Я устал.
— Понятное дело…
— А где они сейчас?
— Дрыхнут. Агеич вставал, выпил баллон мацони, дал матери денег, послал на рынок и снова завалился. Тебя еще не били?
— За что?
— За вчерашнее.
— Нет.
— Готовься! Хочешь я Каринку попрошу, она поговорит с Аланом, и он тебе вполсилы врежет.
— И что ты за это хочешь?
Мишаня грустным, ненаевшимся взором показал на хлеб и масло. Но тут, отвлекая внимание от еды, на крыльцо из избушки вышла Неля, она тащила большой фибровый чемодан с металлическими наугольниками. На голове была газовая косынка, в руке — белый плащик. И еще я заметил, что лицо у нее сегодня какое-то раздетое: ни пудры, ни помады, даже брови у официантки оказались не темные соболиные, а светлые, почти незаметные.
— Нелька, ты же завтра хотела?! — ахнула казачка, от удивления проглотив воду, которой собиралась пшикнуть на белье.
— Лучше сразу, а то еще передумаю.
— А как же в ресторане?
— Пока взяла за свой счет, там посмотрим.
— Додику что передать?
— Ничего. Привет семье!
— С них, кобелей, всё как с гуся вода. Уши заткнули! — рявкнула хозяйка, заметив, что мы с Мишаней слушаем раскрыв рты.
— Ладно, Нин, сама виновата, знала, что дети бывают.
— А с этим-то что будешь делать? — Она кивнула на ее живот.
— Не решила… Недели две в запасе есть… Может, и оставлю. Не девочка — пора уж.
— Ну, присядем, подруга, на дорожку!
Они устроились на лавке и замерли, словно отсчитывая про себя ровно столько секунд, сколько положено по примете, чтобы путь был легким. Потом они разом встали и пошли к калитке:
— Напиши, как устроишься.
— Ладно.
— Мишка, бросил бы ты свою шарманку и помог тете Неле чемодан до вокзала дотащить!
— Мне двор велели мести.
— Ну, смотри, поганец, а то я пироги поставила.
— Ладно, давайте…
Женщины обнялись, почеломкались и прослезились.
— Догулялась, шалава! — бурчал обжора, волоча чемодан и, судя по интонации, повторяя слова Машико.
…Я взял с собой ласты, маску, трубку, пику и на всякий случай захватил садок, надел красную майку, так как свежие царапины на спине и животе побаливали. По тому, как из-за заборов глядели на меня, здороваясь, соседи, стало ясно: весть о вчерашнем происшествии до них еще не докатилась, и только старик Овас, сватавшийся в молодости к старухе Асмик, мне подмигнул, но вроде бы без всякой задней мысли, а так, из предсмертного озорства. Настроение улучшилось. Я спустился с пригорка и пошел вдоль железной дороги. На шпалах стояли голые по пояс работяги и, сострадая, смотрели, как Диккенс, бугрясь могучими мышцами и багровея от натуги, подтягивает метровым ключом гайки на стыках рельсов. Стараясь остаться незамеченным, я перебежал пути, а потом и шоссе, дождавшись безопасного промежутка между машинами с генералиссимусами на лобовых стеклах.
До укромного пляжа было недалеко, примерно с километр, я шел вдоль сплошных заборов. По их качеству легко определить благосостояние обитателей. Кое-где на выставленных за калитку табуретках стояли пустые стеклянные банки и граненые стаканы, что в переводе на русский язык означало: здесь можно купить домашнее вино как для немедленного употребления, так и навынос. На тот случай, если кто-то при исполнении спросит, почему в нарушение закона хозяева торгуют самодельным алкоголем, наготове ответ: речь только о молоке или мацони, всего-навсего. Хотя кто спросит? Тут нет советской власти.
В одном месте я даже остановился, чтобы полюбоваться новыми железными воротами, увенчанными двумя железными голубками, напоминавшими скорее летающих ящеров. Когда скошенные створки сходились, птицы, витиевато сваренные из толстой проволоки и выкрашенные в белый цвет, соприкасались клювами, точно целовались. По запахам, доносившимся из глубины дворов, можно было определить, что там сегодня готовят на обед. За новыми воротами в глубине тенистого сада явно варганили плов, и я пожалел, что отдал вермишель ненасытному Мишане.
К Голому пляжу вела грунтовка, терявшаяся в зарослях, как в зеленом тоннеле. Машины с трассы к воде здесь спускались нечасто, поэтому между колеями виднелась жухлая травка. По бокам росла ежевика, но доступные спелые ягоды были обобраны, а лезть в колючки я не решился, хватит с меня ободранных живота и спины. Берег здесь неудобный для купания, кругом здоровенные ноздреватые камни, белесые коряги, выброшенные штормом вместе с самым неожиданным мусором, вроде абажурного каркаса с остатками оранжевой ткани. Местами из недр выпирают бугристые отроги, похожие на хребты чудовищ, зарывшихся в гальку. Из воды тоже торчат скалы, напоминая шипастые панцири доисторических монстров. Чтобы без вреда зайти в море, от кустов заботливые нудисты выложили из плитняка две дорожки, ведущих к воде.
Сегодня на Голом пляже никого. Я разделся в укромном месте, с краю, за скалой, уходившей в море, там, кстати, тоже имелась удобная тропка из плоских камней, но о ней мало кто знал. Вода здесь чистейшая, не замутненная барахтаньем распаренных на солнце тел и не разбавленная курортной мочой, хотя, думаю, слухи о ее небывалой концентрации у Черноморского побережья Кавказа сильно преувеличены.
Облачившись в свое снаряжение и вооружившись пикой, я нырнул. Буквально через три метра галька заканчивалась и начинался песок, косо уходивший в глубину, из него там и сям торчали каменные гребни, поросшие шаткими бурыми водорослями. Конечно, меня тут же окружили любопытные карасики, довольно крупные, но я не хотел размениваться на мелюзгу, предчувствуя необыкновенную удачу. Ну не может же судьба изо дня в день вредить и пакостить. Когда-нибудь мне повезет. И это случится сегодня! Я, работая ластами, пошел вниз, едва не задевая животом дно, разглядывая беспечных розовых барабулек, ворошащих усиками ил в поисках пропитания. Ладно, решил я, если снова не повезет, нащелкаю султанок, а называются они так, потому что турецкие султаны обожали их в жареном виде. Попутно я заметил крупных рапанов, выступавших из песка, точно шишки, но решил не заморачиваться. Два года назад я привез из Афона домой раковину в подарок Шуре Казаковой, но, видимо, плохо прочистил проволочкой после выварки, поэтому оставшийся внутри хвостик моллюска протух и пах так, что я решил налить туда Лидиных духов «Красная Москва», отчего зловоние стало нестерпимым, и пришлось спрятать рапана на чердаке, где среди кошачьих и голубиных ароматов его «амбре» затерялось. А Шура первого сентября в классе не появилась…
Час, а то и больше (герметических часов, положенных боевым пловцам, у меня нет) я безрезультатно прочесывал прибрежные воды, взяв влево и потеряв из виду Голый пляж, скрытый мысом. Отчаявшись, я хотел было вернуться, чтобы заняться барабульками, но предчувствия меня все-таки не обманули: через минуту буквально нос к носу я столкнулся с огромным лобаном, медленно плывшим в сопровождении двух экземпляров поменьше. Поблескивая платиновой чешуей, гигант неторопливо шевелил желтыми плавниками, бороздя широким рылом дно, как бульдозер, в поисках съедобной мелочи и выбрасывая из-под дышащих жабр отработанный песок. Его оранжевые глаза с черными зрачками смотрели спокойно и равнодушно. Он двигался от меня на расстоянии вытянутой руки, я даже рассмотрел изъян на его чеканном боку — затянувшуюся ранку на месте двух-трех утраченных чешуек. Надо было стрелять немедленно, но я, как назло, столкнувшись с долгожданной добычей, держал пику острием назад, вдоль ноги, а любое резкое движение могло спугнуть неповоротливую на вид громадину, которая в случае чего исчезает в недоступной глубине со скоростью торпеды.
«Только не спугни! — умолял я сам себя. — Только без резких движений! Юрочка, прошу, очень медленно, потихонечку!»
Это было мое спасение, мой шанс! С такой добычей можно смело заявиться на общий пляж как ни в чем не бывало. Восхищаясь моим гигантским трофеем, никто не посмеет вспомнить о вчерашнем недоразумении, с кем не бывает! Медленно, почти не шевелясь, я всплыл на поверхность, не теряя из вида троицу, пасущуюся у дна, продул трубку и хорошенько, под завязку вздохнул, а затем выставил вперед острие гарпуна и заранее сжал пальцами резинку. Потом, изогнувшись, как Ихтиандр, и стараясь не плескаться, я ввинтился в воду и, чуть шевеля ластами, почти вплотную приблизился к лобану, даже не понимавшему, какая опасность над ним нависла: с такого расстояния промазать просто невозможно. Зависнув в воде, я осторожно и медленно до отказа натянул эластичный бинт, чтобы наверняка пробить рыбину насквозь. Только тихо и аккуратно, Юрочка, поучал я себя: гарпун не должен потерять направление, оставаясь в ложбинке между большим и указательным пальцами. Вдруг раздался хлопок — резинка от напряжения лопнула, сделав пику, изготовленную на оборонном предприятии по спецзаказу, бесполезной, как ружье без патронов. Я в бешенстве выругался, и моя жуткая, нечеловеческая брань крупными толкающимися пузырями ринулась вверх. Лобан же спокойно глянул на меня и, кажется, снисходительно ухмыльнулся, а потом в сопровождении свиты не спеша двинулся вдоль торчавшего из песка отрога. Ну и кто теперь поверит, что я чуть не подстрелил метровую махину, которая была в полтора раза больше той, что добыл Алан!
Если бы резинка лопнула где-нибудь в середине, можно было бы попытаться выстрелить с помощью оставшегося куска — чем черт не шутит, а вдруг сработает! Как назло, разрыв произошел у самой проволоки, возле обмотки. Но в этом был и свой плюс: отлетевшую часть бинта можно заново примотать к пике: оставшейся длины вполне достаточно для нормальной убойной силы, не зря же я всегда на всякий случай отрезаю резинку с запасом. Плохо, что для такого ремонта надо выбираться на берег. Но и это не страшно: если кефаль не спугнуть, она подолгу крутится на одном месте. Надежда умирает последней! Одна нога здесь — другая там. Ждите! Я быстро поплыл к берегу для спешной починки и, выходя из воды, услышал знакомый хрипло-дурашливый голос:
Сегодня в нашей комплексной бригаде
Прошел слушок о бале-маскараде.
Раздали маски кроликов, слонов и алкоголиков,
Назначили все это в зоосаде…
Выглянув из-за скалы, на противоположном краю пляжа я увидел Добрюху с сестрами Бэрри. На плоском камне стояли открытая бутылка шампанского, стаканы и раскуроченная «сонька», певшая голосом выносливого Высоцкого. Римма, оправдывая название местности, загорала без лифчика, заложив за голову руки и обратив к солнцу розовы соски. А Инна, склонившись, ворковала над Петром Агеевичем, старательно массируя его жирую спину. Со стороны казалось, будто она месит огромный шмат ржаного теста. Очевидно, снабженец сделал свой выбор! Как ни интересно мне было понаблюдать за отдыхающими на природе соседями, я, мечтая о заветном лобане, занялся срочным ремонтом пики, но не успел освободить клочок резинки от плотной обмотки, как услышал рокот моторов. Кого там еще черт несет?
Из зеленого тоннеля на берег выехала белая «Волга» с серебряным оленем на капоте, а следом за ней показался болотного цвета «козлик» с брезентовым верхом. Машины остановились, из «газика» выскочили три крепких чернявых парня в белых рубашках с засученными рукавами и кепках-аэродромах, один из них услужливо открыл переднюю дверцу «Волги», оттуда сначала показалась нога в узком черном ботинке, потом большой живот и, наконец, лоснящаяся лысина. Толстый носатый дядька в дорогом бежевом костюме не спеша вылез из автомобиля, потоптался, поправляя задравшиеся брючины с отворотами, вытер платком лоб, сплюнул — и я узнал Мурмана, который сильно растолстел и отпустил сталинские усы. Он что-то резко приказал своим качкам. Услужливый, подхватив с земли белесый комель, разнес, как дубиной, вдребезги магнитофон и бутылку. Двое других шагнули к Добрюхе, закемарившему во время процедуры, оттолкнули Инну в сторону так, что она упала, подхватили Петра Агеевича, ничего не соображавшего спросонья, под руки, сдернули с шеи крест, порвав цепочку, и потащили, волоча по земле. Римма, видя все это, вскочила и, закрывая голую грудь ладонями, с визгом побежала к морю, но путь к спасению ей отрезал Услужливый, грозя своей палицей, тогда она бросилась к Инне, помогла подруге подняться, и они, прижавшись друг к другу, громко завизжали: уй-уй-уй…
Тем временем качки, встряхнув несчастного снабженца, как мешок с костями, поставили его на ноги перед боссом, и тот некоторое время с насмешливым интересом разглядывал соперника, вяло пытавшегося вырваться, потом мингрел кивнул, и подручные, напомнив мне слуг Фантомаса, грубо затолкали Добрюху в «газик», втрамбовав мясистое тело ногами. Седой водитель мечтательно наблюдал за происходящим, облокотившись о покатую крышу «Волги», вдруг он гортанно крикнул, показывая на сестер Бэрри, попытавшихся сквозь колючие заросли выбраться на шоссе:
— Мурман! Сбегут!
— Ай-ай-ай, ветреницы! — погрозил тот беглянкам, улыбаясь сплошным золотом зубов, и поманил подруг к себе. — Идите сюда, дуры!
Они безропотно пошли к нему, как бандерлоги к удаву Ка, всхлипывая и умоляя:
— Не надо, Мурман! Пожалуйста! Это совсем не то, что ты подумал…
Тиран показал им толстым пальцем на дверь «Волги», сестры Бэрри, рыдая, скользнули на заднее сиденье, а Услужливый швырнул им вслед женскую и мужскую одежду, подобранную с земли. Суровый цеховик еще раз сплюнул, огляделся, не заметив меня, и втиснулся на место рядом с водителем. Парни набились в «козлик». Машины медленно развернулись и скрылись одна за другой в зеленом тоннеле. Едкий выхлопной газ добрался наконец до моих ноздрей, и я громко чихнул, благодаря судьбу за то, что не сделал это минутой раньше, когда безжалостный Мурман подозрительно озирал берег. Это была первая моя удача за последнее время…
42. По секрету всему свету
Выждав минут пять, я осторожно выглянул из-за камня, вышел из своего убежища и осмотрел место преступления, очевидцем которого невольно стал. В памяти тут же всплыл итальянский фильм «Прятки», который я смотрел недавно в «Радуге», на Бауманской, напротив Детского кукольного театра. Там мальчик Тото, играя в какую-то заграничную разновидность наших казаков-разбойников, увидел из засады, как злодеи застрелили человека, и стал единственным свидетелем. О происшествии он рассказал только своему лучшему другу Пепе, а тот проболтался отцу. «О, это проделки мафии!» — воскликнул папаша, воздев руки, и куда-то убежал. С этого момента за бедным Тото начали охотиться злобные бандиты, чтобы заставить ребенка замолчать навсегда! Но смелый подросток, проявив чудеса отваги и находчивости, избежал лютой смерти, выследил и опознал громил, дав показания на суде. А главарем и организатором убийства оказался его родной дядя Тинто божий одуванчик, каждое утро кормивший на площади голубей и угощавший нищих детей конфетами.
От многострадальной «соньки» осталась груда пластмассовых осколков, искореженные металлические панели, обломки платы, усеянной цилиндриками разной величины, и какой-то помятый механизм, еще вздрагивавший, словно сердце, вынутое из груди. Удар был такой силы, что одна из катушек улетела в кусты, повиснув на магнитофонной ленте, запутавшейся в ветвях. Неподалеку на земле валялась лазурная босоножка. Забыв про лобана, я запихал находку в садок, схватил в охапку свои вещи и помчался домой, чтобы рассказать об увиденном, но вовремя сообразил: мои-то еще не вернулись с моря, а ждать нельзя, возможно, судьба несчастной троицы висит на волоске и счет идет на минуты.
Оставалось идти на Ардавасов пляж. Я заранее вжал голову в плечи и надвинул картуз на самый нос, готовясь снести насмешки, улюлюканья, унижения ради спасения людей. Однако пробираясь между голыми телами, разлегшимися на гальке, переступая через раскинутые руки и ноги, я с облегчением обнаружил, что никто меня не узнает, не ржет как сивый мерин, не восклицает с издевкой:
— Ба! Да это же наш вчерашний ныряло-мученик, из-за которого все на рогах стояли!
Нет, меня не замечали, люди были настолько погружены в главное дело своей жизни — отдых, что на окружающий мир почти не обращали внимания. Пижон в леопардовых плавках охмурял своей бронзовой мускулатурой новенькую курортницу с бледной пупырчатой кожей, такая бывает у магазинных кур за рубль тридцать. Знакомая бабушка тащила к воде своего внучка, которому явно приспичило пи-пи. Толстый дядька с пупком, выпирающим, как обрубок, жадно ел, попеременно откусывая то от буханки, то от батона любительской колбасы. Жена предлагала ему сделать бутерброд, но он отвечал, мол, так вкуснее. И только когда я чуть не снес ногой фигурки с маленькой шахматной доски, на меня обратили внимание:
— Поосторожнее, юноша, у нас эндшпиль!
Узнал меня только дядя Ардавас, сидевший, как обычно, на корме своей лодки, но он лишь покачал головой и вздохнул. Никого из нашей ватаги я поблизости не заметил, значит, наказание за вчерашнее позорное малодушие откладывалось.
Батурины с Лиской играли в подкидного дурака. Колоды с открытым козырем уже не было, вверх рубашками внахлест лежали отыгранные карты, и кон шел к концу. Судя по выражению лиц, удача, как всегда, сопутствовала тете Вале.
— Поймал чего-нибудь? — без интереса спросила «сержант Лидка», выкладывая перед Башашкиным две черные семерки.
— Резинка порвалась, — ответил я, решив не рассказывать про огромного лобана, все равно никто не поверит. — Пойдем, окунемся!
— От этого дети бывают! — загадочно пошутил дядя Юра, отбиваясь девяткой и десяткой. — Дай доиграть.
— Хватит чепуху-то при детях молоть! — рассердилась Батурина и подкинула ему до кучи девятку червей. — В карты лучше смотри, остряк-самоучка!
— Садись, Пцыроха, сейчас закончим, а потом двое на двое сыграем. — Он стегнул валетом, тут же получив до кучи еще двух «мальчиков».
— Быть тебе дураком! — пообещала ему жена.
— Эх, не везет в картах — повезет в любви! — воскликнул Башашкин, отразив подкидную атаку дамой и королем. — Бито?
— А вот и нет! — хихикнула Лиска и, опередив тетю Валю, бросила на покрывало бубновую десятку.
— Стой! Забери! — дернулась Батурина.
— Карте — место! Эх, не было козырей и это не козырь! — хохотнув, дядя Юра хлестнул по десятке бубновым валетом и, торжествуя, показал пустые руки. — Я вышел!
— Ты ж ему влистила, коза! — упрекнула она. — Теперь держись! — И зашла с двух дам — трефовой и козырной.
Отбиваться бедняжке было нечем, и вскоре тетя Валя тоже пошевелила пустыми пальцами, показывая, что вышла из игры.
— У дурака полна рука! — констатировал Башашкин, вставая. — Ну что, племяш, на перегонки?
— Угу! — Я вспомнил кино про разведчиков, там секретной информацией они обменивались во время заплыва подальше от берега и чужих глаз.
Барабанщик вскочил на ноги, сделал руками несколько физкультурных рывков и втянул живот, отчего тот не уменьшился, а лишь изменил форму. Прикинув, где барахтается поменьше народу, дядя Юра разбежался и обрушился в Черное море. Он шел тяжелым брассом, то исчезая в воде, то вновь появляясь на поверхности. Поначалу я едва поспевал за ним торопливыми саженками, но потом обогнал и первым ухватился за красный буек, плясавший на волнах.
— Ну и что стряслось? — спросил он, отдышавшись.
— А как ты догадался?
— Если бы ничего не случилось, ты после вчерашнего сюда бы не сунулся. Не бойся, пацаны тебя не тронут. Я с ними поговорил. Или тронули все-таки?
— Нет… Не в этом дело… Мурман увез Добрюху и сестер Бэрри.
— Что значит — увез? — нахмурился Башашкин. — Куда? На чём?
— На «Волге» и на «газике».
— Откуда увез?
— С Голого пляжа.
— И что с того?
— Ты не понял, он их похитил!
— С чего ты взял? Начитался про женскую честь? Может, он их кататься повез? — усмехнулся Батурин, но глаза у него были испуганные.
— Когда приглашают прокатиться, в машину насильно не заталкивают и не бьют. Знаешь, как ему навешали!
— Давно?
— Полчаса. Надо в милицию!
— Ты ничего не видел, понял? С Мурманом народу много было?
— Четверо.
— Дела-а!
— Надо в милицию! — повторил я, чувствуя себя бесстрашным Тото.
— Какая милиция! Сами разберутся. Здесь, Тупася, нет советской власти. У Мурмана всё схвачено и оплачено, тут все родственники и кунаки. Лучше в их дела не соваться. Ты точно никому об этом не говорил?
— Нет.
— Ни слова! Тут длинные языки быстро укорачивают. Тебя там никто не заметил?
— Нет.
— А из своих вещей ты ничего на берегу не оставил?
— Нет. Наоборот.
— А именно?
— Я с собой Иннину босоножку захватил, она потеряла, когда их…
— Зря! Никому не показывай. Возвращаемся. Я ничего не слышал. Ты ничего не видел. Ясно?
— Ясно. Но…
— Никаких но!
— А если их убьют?
— Типун тебе на язык! Надо вызывать Сандро. Только он может отговорить Мурмана.
Мы поплыли назад. Я взял немного левее, ближе к злополучному волнорезу и нырнул: даже без маски было видно, что на месте дыры, куда я вчера забрался навстречу своему позору, теперь свежая кладка камней, еще не обросших зеленым бархатом и бурыми водорослями. Различил я даже рифленые прутки арматуры. Расплывчатые силуэты карагёзов толпились возле неизвестно откуда взявшейся стены, любопытные карасики обсуждали, наверное, возмутительное новшество. Когда мы вышли на берег, дядя Юра стал энергично вытираться полотенцем, и я, глядя на него, тоже.
— Вы куда это? — подозрительно спросила тетя Валя.
— По делам… Надо… Тут недалеко.
— Что случилось?
— Ничего особенного. Вы пока полежите, перекиньтесь в картишки, может, Лиска отыграется… — заюлил Башашкин.
— Какие у тебя на отдыхе дела? — изумилась Батурина. — Или снова за старое?! В реанимацию захотел? Обо мне подумал?
— Нет, Валюша, тут совсем другое. Потом расскажу…
— Нет, сейчас!
Дядя Юра бросил на меня смущенный взгляд, мол, влипли мы с тобой, племяш, но лучше, наверное, поделиться тайной со своей законной половиной, чем рисковать миром и покоем в семье. Я в ответ незаметно кивнул, мол, все понимаю и согласен с таким решением: деваться некуда. Еще были свежи в памяти жуткие скандалы времен его пьяных загулов, когда бедная тетя Валя, опасаясь буйной хмельной ревности мужа, пряталась по соседям, даже скрывалась у нас в общежитии. «Неторпедированный» дядя Юра с проклятиями ломился к нам в дверь, навстречу ему выходил Тимофеич с манеркой чистого спирта и двумя гранеными стаканами, они удалялись во двор, «под грибок», для серьезного мужского разговора, во время которого бузотер ослабевал, засыпая богатырским сном, и его укладывали где придется. Но утром военный барабанщик вскакивал, умывался и бежал на развод, даже если с похмелья путал кокарду с пряжкой. Дисциплина есть дисциплина. Теперь он изменился до неузнаваемости — другой человек. Однако потрясения прошлого не прошли даром, а добил тетю Валю ужасный случай. Как-то она поздно возвращалась с работы, срочно допечатывала квартальный отчет Главторфа, но в пьяной фантазии Башашкина сверхурочное задание преобразилось в шуры-муры с начальником Гурко, в итоге, Малый и Большой Комсомольские переулки до улицы Богдана Хмельницкого оказались усеяны тетиными вещами, выброшенными в окно с третьего этажа. На асфальте валялись пальто, платья, шляпки, перчатки, жакеты, белье, чулки, тюбики помады, похожие на отстрелянные гильзы… Мы в ту ночь гостили напротив, у бабушки Ани, так как в общежитии у нас морили клопов и надо было проветрить помещение. Лиду и отца срочно вызвали собирать выброшенное добро, я увязался с ними. О, эта картина до сих пор стоит у меня перед глазами! От страшного потрясения бережливая до скаредности Батурина поседела за одну ночь и попала в больницу с нервным срывом. С тех пор она красит голову хной и время от времени пьет таблетки, становясь улыбчивой и отрешенной. Башашкин же, начав новую жизнь, не любит, когда ему напоминают о прежних пьяных выкрутасах, и всякий раз делает такое лицо, словно его путают с кем-то другим.
Итак, он присел рядом с женой на корточки и, отведя прядь, жарко зашептал ей в ухо, которое, как мне показалось, даже слегка шевельнулось, вроде радара, чтобы не упустить ни словечка из секретной информации.
— Где больше двух, там говорят вслух! — возмутилась Лиска.
— Мала еще! — цыкнула на нее Батурина.
По мере того как жуткая новость вливалась в слуховой канал тети Вали, ее глаза увеличивались, а рот открывался все шире, и вскоре там можно было сосчитать все пломбы и коронки.
— Кошмар!
— Никому!
— Могила!
Мы быстро собрали сумку и двинулись домой. Лиска и я немного отстали, наткнувшись на Фетюка, с отрешенным видом бродившего по пляжу, явно высматривая бесхозные вещички. Губы у Степки были разбиты всмятку и запеклись коричневой коркой. На меня он глянул с презрением, а я равнодушно отвернулся. «Сержант Лидка» с ним немного пококетничала, и мы бросились догонять своих. По дороге будущая артистка ныла и канючила, упрекая нас, москвичей, в заносчивой скрытности и напоминая, как самоотверженно носила мне на второй этаж жратву, когда я лежал пластом с обгоревшей спиной. Я рассудил так: если Башашкин сразу выдал мой секрет тете Вале, то почему я не могу поделиться своими личными наблюдениями с этой занудой, лишь бы отстала.
— Да ты что! — Она аж порозовела от приобщения к тайне. — Я так и знала! Он их прирежет!
Догнав Батуриных, мы увидели на насыпи среди железнодорожных рабочих Диккенса, он орудовал все тем же огромным гаечным ключом, и, посовещавшись, пришли к выводу, что ему надо сообщить о случившемся, так как похищены не посторонние лица, а курортники, снимающие койки у его снохи, а значит, в случае чего и ему придется отвечать по закону.
— У невестки, — поправила тетя Валя.
— Какая теперь разница! — махнул рукой Башашкин. — А он ей тогда кто?
— Деверь.
— Как ты все это помнишь!
Мы отозвали Тиграна в сторону и, понизив голос, поведали ему о несчастье, причем детали похищения красочнее всех описывала Лиска, мне даже стало досадно, ведь можно подумать, это она, а не я, подсмотрела преступление, рискуя жизнью. Пришлось, чтобы восстановить справедливость, вынуть из мешка и предъявить Иннину босоножку. У деверя от ужаса бакенбарды встали веером, он даже понюхал плетеную туфельку, словно собирался взять след. И вот уже впятером мы помчались на улицу Орджоникидзе. Впереди несся, прихватив свой тяжеленный инструмент, Диккенс, которого в этой истории, по-моему, больше всего грела возможность по уважительной причине вновь предстать как ни в чем не бывало перед казачкой, поставившей вроде бы точку в их отношениях ударом медного таза по голове.
Под виноградным навесом Машико, Нинон и Карина утешали Давида, узнавшего об отъезде Нелли. Он был так растерян, словно обнаружил на месте своего продмага котлован с лягушками. Губы дрожали. В воздухе пахло коньяком и валерьянкой. Казачка в момент нашего появления горячо объясняла ему: если он хочет иметь гарем, то лучше переехать в Среднюю Азию, а здесь, у нас, мужику по закону полагается только одна баба. Надо выбирать! Видимо, в наших лицах было что-то необычное, зловещее, поэтому Нинон сразу замолкла, все трое с тревогой уставились на нас, и только несчастный завмаг смотрел в пространство зрачками, неподвижными, как шляпки вбитых гвоздей. Башашкин толкнул меня в бок, и я молча выложил на стол все, что осталось от бедной Инны.
— Мурман? — дрожащим голосом спросила Машико и приготовилась заплакать. — Я же их предупреждала…
— А шлёпку где нашли? — уточнила Нинон.
— На Голом пляже, — выпалила осведомленная Лиска. — Их избили и увезли на двух «Волгах»!
— На «Волге» и «газике», — скромно поправил я. — Надо в милицию заявить!
— Ну какая милиция, Юрастый, — вздохнула казачка. — Жаль, конечно, Агеича, хороший был дядька, добрый…
— Да, таких квартирантов теперь днем с огнем не сыщешь, — согласилась вдова, сняла свои толстенные очки и вытерла слезы концом черного платочка.
— Сестры Бэрри — тоже неплохие девушки, — добавила тетя Валя. — Шалопутные, но это по молодости. Им бы еще жить да детишек рожать…
— А их-то за что? — горестно воскликнула сердобольная Карина.
— Они свидетельницы, — вздохнул Башашкин. — Куда ж их теперь девать?
— Говорила я этим дурехам, если с Мурманом спутались, хвостом уж не вертите! Сидите смирно. Он же от ревности бешеный, я знаю… — вздохнула Машико.
— А что с магнитофоном? — деловито спросил Мишаня, он подкрался и слушал наш разговор.
— Его больше нет, — скорбно ответил я, — разбили вдребезги, всё в разные стороны разлетелось…
— Неужели ничего нельзя сделать? Это же зверство, средневековье! — всхлипнула Карина. — Закончу училище и в Россию уеду. Не буду я тут жить, не буду!
— Сначала закончи!
— Я с ним поговорю… — вдруг тихо и мужественно произнес Диккенс, молчавший до сих пор.
— Сиди уж, витязь в козлиной шкуре! — нахмурилась Нинон. — Сам хочешь без башки остаться?
— Тигран, не дури! — поддержала Машико.
— С каких это пор, Нина Егоровна, вас стала беспокоить моя голова? — гордо спросил смельчак, и все посмотрели на шишку, синевшую на его загорелом лбу.
— А если собрать и склеить? — спросил Мишаня с набитым ртом.
— Ты что жуешь, поганец? — воскликнула его мать.
— Сулугуни.