— Отличная идея, племяш! У тебя не голова, а Дом Советов! — похвалил он, отдуваясь, — Можно в Биробиджан их отправить, по соседству с евреями. Два сапога — пара.

— А кто такой Засядько?

— О, это легендарный мужик, начальник шахты на Донбассе!

И Башашкин, пыхтя от натуги, рассказал такую историю. Сталину кто-то доложил, что Засядько пьянствует на работе. Вождь вызвал его в Кремль, вроде бы для отчета, и между делом наполнил стакан водкой. Тот поблагодарил, выпил не морщась и продолжил доклад. Хозяин минут через десять налил ему еще, шахтер хряпнул, рукавом занюхал и дальше рапортует. Такая же история вышла и с третьим стаканом. Генералиссимус начал сердиться, шевелить усами: мол, правду сказали: тот еще бухальщик! Но когда он хотел налить ему в четвертый раз, тот накрыл посуду ладонью и строго сказал:

— Это лишнее, Иосиф Виссарионович, отец родной! Засядько меру знает.

Вождь засмеялся, хлопнул его по плечу, наградил орденом Ленина и отпустил восвояси.

— Засядько-то меру знает, — ехидно заметила Батурина, слушая наш разговор. — Не то что некоторые…

4. Семья Суликошвили

Мы сошли с платформы и, перешагивая через рельсы, по растрескавшимся шпалам и замусоренной щебенке, перебрались на каменистую тропу, именуемую Привокзальной улицей. Она тянется между железной дорогой и частным сектором. Дома тесными уступами поднимаются по косогору, теряясь в густой зелени. Среди них попадаются старинные сакли, сложенные из плоских желтых камней, но есть и новые сооружения из серых самодельных блоков, а некоторые халабуды состоят из десятка пристроек, прилепившихся неведомо уже к чему и сделанных непонятно из чего. Над буйной растительностью видны порой только крыши, серые шиферные или железные, выкрашенные в самые разные цвета, но чаще в темно-коричневый. И только трехэтажный особняк Мурмана смотрится настоящим дворцом, возвышаясь над всеми, словно орлиное гнездо. Широкую террасу окаймляет балюстрада, а кровля сияет чешуей, похожей на металл, из которого делают самолеты. Нинон называет его «дом под бляхой».

Справа, вдоль дорожки, тянется канава, куда, судя по запаху, смываются дождями все местные нечистоты. В кустах, треща ветвями, пасутся местные коровы, рыжие, мелкие, размером с теленка, совсем не то что великанша Дочка у нас в Селищах. Зато молоко они дают жирное и вкусное, как сливки, хотя жрут все, что попадается, даже газеты.

Рекс весело бежал впереди, словно показывая дорогу на случай, если за год мы забыли, куда идти. Изредка пес останавливался, обнюхивал камень или корявый ствол, задирал ногу, а потом оглядывался на нас, мол, не отставайте, и мчался дальше, распластав по ветру длинные мохнатые уши — если присмотреться, рваные по краям. Это следы от дроби: до болезни Сандро любил поохотиться. Двустволка с курчавыми курками досталась ему от отца и стоила столько, что можно взамен купить мотоцикл. Но как человек нервный и нетерпеливый, Суликошвили-старший, боясь упустить поднятых уток, палил обычно, едва те взлетят, поэтому иногда свинцовая дробь доставалась и бедному псу, мчавшемуся впереди. Башашкин так и звал его Рекс — Рваные — Уши.

Мы шли к цели не торопясь, останавливались, встряхивали затекшие от тяжести руки. Я, отдыхая, огляделся: тут за год ничего не изменилось, все по-старому и так же останется, когда я выйду на пенсию или даже умру: над городом поднимается Иверская со старинной башней, похожей на гнилой зуб. У подножия двугорбой Афонской горы сгрудились мрачные, без крестов, купола бывшего монастыря, там теперь турбаза и танцплощадка. Где-то на вершине, которую местные зовут Акуй, притаился паровозик, я не первый год хочу на него посмотреть, но что-то не складывается.

— Нин, как Сандро? — спросила тетя Валя, взваливая на плечо две сумки, связанные веревкой.

— Хуже некуда. В Сухуме лежит, в больнице. Может, отпустят сегодня с вами повидаться. Очень хотел! — грустно ответила она и снова поправила вафельное полотенце, подложенное под грудь.

Тетя Валя что-то спросила у нее на ухо, та кивнула и сокрушенно развела руками:

— Мне двух дармоедов достаточно. Чем кормить-то? Со стройкой в долги по уши влезла. Сам-то плох, по инвалидности копейки получает. Я на Госдаче через день убираюсь — тоже кот наплакал. Если бы не отдыхающие да мандарины, хоть в кулак свисти.

— Не так уж он и плох, как я погляжу! — хохотнул дядя Юра.

— Дурацкое дело нехитрое! — поморщилась наша хозяйка. — Пошли, а то к вечеру не дойдем!

Мы добрались до начала улицы Орджоникидзе, в конце которой обитали Суликошвили. Она уходила вглубь частного сектора, а потом снова выныривала на Привокзальную тропу, образуя загогулину. Кружным путем по узкому мостику, перекинутому через речку, да еще с поклажей мы не пошли, продолжив движение вдоль канавы. Навстречу из проулка выехал на велосипеде усатый почтальон. На нем была синяя форменная рубаха и фуражка, тоже огромная. Правую брючину он прихватил бельевой прищепкой, чтобы не попала между зубцами и цепью. Я на такой случай предпочитаю железные «крокодильчики» для штор: надежней и не так бросаются в глаза. К багажнику была приторочена большая кожаная сумка с письмами. Увидев нас, почтальон соскочил с сиденья, прислонил велосипед к упругому кусту и кинулся обниматься с Батуриными:

— Джим-джим, кого я вижу! Здравствуй, дорогой!

— Здравствуй, Аршба!

— Ай, Башашкин, ай, молодец, что опять приехал! Да обойду я вокруг вас! А Валентина твоя все хорошеет! Смотри, украду! — Он, хитро щурясь, пропел: — «И на лоб нахлобучив башлык, увезу ее в горы!»

— На велосипеде? — усмехнулась Нинон.

— А хоть бы и так! — крутанул ус письмовозец. — Надо отметить приезд! Нина Егоровна, я зайду?

— Попробуй, — мрачно отозвалась она.

— Не один, а с дамой!

— С какой же, Аршба?

— С молодой! Изабеллой зовут. От нее голову можно потерять! Ждите! — пообещал он и укатил, виляя перегруженным багажником.

— Крути педали, пока не дали! — пробормотал ему вдогонку Ларик. — Да обойду я вокруг вас! Папуас! Много вас тут ходит!

— Т-с-с! — предостерег я друга, удивляясь: здесь, на Кавказе, к старшим относятся с особым уважением.

— А чего они к ней липнут! — огрызнулся Ларик. — Знают, что Пахан в больнице, и лезут. Диккенс, этот вообще достал…

Не успел Аршба скрыться за поворотом, как из-за колючего забора раздался счастливый вопль:

— Кого я вижу! Башашкин! Валя-ханум!

Батуриных обожали все аборигены. Тетя Валя и дядя Юра ездили в Новый Афон много лет, с тех давних пор, когда все еще были молоды, здоровы, веселы, безалаберны и могли ночи напролет пить самодельную чачу и виноизабеллу, срывая закуску прямо с веток, свисавших к столу. В Новый Афон Башашкину порекомендовал съездить сослуживец по оркестру, уверяя, что цены там просто смехотворные по сравнению с теми же Гаграми. Но настоящая слава пришла к барабанщику, когда Сандро попросил его подменить захворавшего ударника из местного оркестрика, игравшего на танцплощадке. Ну, Батурин и показал им столичный класс! С тех пор он стал всеобщим любимцем. Однажды в ресторане дядя Юра приревновал молодую тетю Валю, хорошенькую до невозможности, к местному хулигану Мурману. Она лихо отплясывала модный рок-н-рол, и нахальный мингрел решил к ней присоединиться, да еще показал рискованные движения, когда танцоры с разворота сталкиваются попами. Этого Башашкин не стерпел, слово за слово, мужчины подрались, причем Батурин, в ту пору худой и ловкий, прилично навешал наглецу, и тот помчался домой за ружьем, чтобы пристрелить москвича, как собаку. Ссору мог бы на корню уладить Сандро, тоже известный в Афоне нарушитель общественного порядка, но он в ту пору сидел в КПЗ. К счастью, дружки успели объяснить разъяренному абреку, что пристал он к законной половине того самого виртуоза, чьим десятиминутным соло на ударных сам же и восхищался накануне. Жена на Кавказе — это святое, башибузук осознал ошибку, вернулся, извинился, выставил дюжину шампанского, они обнялись и стали навек кунаками. Теперь Мурман — лысый, солидный, пузатый, а его белая «Волга» с серебряным оленем на капоте часто стоит возле ресторана «Поплавок» прямо на газоне. Говорят, у него несколько подпольных цехов, где тайком делают растягивающиеся авоськи, шариковые ручки и пасту для заправки стержней.

Наконец мы свернули на улицу Орджоникидзе в нужном месте и двинулись вверх между домами. Из-за невысоких заборов выглядывали хозяева, приветливо махали руками, узнавая Батуриных, унимали собак, волновавшихся из-за Рекса, известного забияки, которому в результате всегда и доставалось. Аборигены улыбались нам, сияя золотом зубов. Я давно заметил: здесь, на Кавказе, любят набивать рты драгоценным металлом. В Москве, конечно, тоже, но у нас чаще ставят железные коронки: дешево и сердито. А вот в деревне Селищи такими глупостями вообще не заморачиваются, ходят щербатыми.

Взяв на развилке левее, мы проползли еще метров сто вверх по каменистой дороге, и вот уже знакомая калитка в заборе, оплетенном ежевикой, ее здесь называют «ажиной», и она надежней охраняет от непрошеных гостей, чем любая колючая проволока. Если вывести сорт, вырастающий, скажем, до трех метров, и обсадить такими кустами, например, тюрьмы или сумасшедшие дома, никто оттуда не убежит — невозможно продраться. Ежевика с виду напоминает крупную черную малину с глянцевой зернью, но она здесь гораздо слаще, чем в Подмосковье, зато и шипы длиннее, собирать ее — одно мучение: руки потом выглядят так, словно ты пытался приручить дикую кошку.

За год тут ничего не изменилось: к приоткрытой, как всегда, калитке криво прибит тот же ржавый почтовый ящик с двумя желтыми газетными наклейками — «Советский спорт» и «Советская Абхазия». Счастливый Рекс, встав на дыбы, передними лапами толкнул, распахивая настежь, дверцу, и мы зашли следом. По сторонам дорожки, уводившей вглубь тесного участка, росли мандариновые деревья, меж узких, словно навощенных листьев виднелись маленькие плоды в зеленой кожуре. Посередке торчала беленая туалетная будка, прикрытая сверху шиферным листом. Остроумный Башашкин прозвал ее «Храмом раздумий». Чуть дальше стоял знакомый длинный стол с лавками по бокам, а над ним по проволочному каркасу густо вился виноград, образуя густой навес, под ним можно обедать даже во время ливня. Между резными листьями, похожими на кленовые, свисали грозди пыльных сизых ягод.

— Батюшки! — ахнула тетя Валя, чуть не выронив сумки. — А где же алыча?

— Да вон же! — Нинон небрежно кивнула на свежую поленницу дров сбоку от беседки.

— Заче-ем?

— Тень от нее. Ничего не растет. Мусор все время под ногами…

— Ну и зря!

— Сама теперь знаю, что зря. Пахан чуть не убил, когда из больницы приехал. За топор хватался, орал: «Дед посадил! Зарублю и сдамся!» Нервный стал. Потом остыл.

— Хэ! Мужа-то остужать ты умеешь! — хитро улыбнулся Батурин.

— Ты его давно не видел… — помрачнела хозяйка.

— Ну, ребята, остались вы теперь без компота! — вздохнула тетя Валя.

Речь шла об огромной, трехствольной старинной алыче, накрывавшей кроной чуть ли не половину участка. В августе, когда мы приезжали, земля была сплошь усеяна желтыми падалицами размерами с райские яблочки. Созревшие плоды беспрестанно сыпались сверху, и, направляясь в «Храм раздумий», можно было получить болезненный удар в голову. Инженер Василий Макарович, снимавший койку одновременно с нами, подсчитал на бумажке: если бы дерево было втрое выше, а плоды из свинца, то они пробивали бы череп насквозь, как пули. Тетя Нина готовила из алычи острый соус ткемали, а тетя Валя, чтобы сварить ароматный компот, протягивала мне кастрюлю и говорила:

— А ну-ка, Юраш, собери!

Две минуты — и готово. Правда, экономная Батурина сахар почти не клала, и напиток получался кислый — «вырви глаз», но именно таким лучше всего утолять жажду в жаркий день, от сладкой грушевой газировки пить хочется еще сильнее.

Однако утрата огромного дерева, на месте которого уже успели высадить юные мандариновые кустики, оказалась не единственной переменой в тесном хозяйстве Суликошвили.

— А теперь прошу к нашему шалашу! — пригласила Нинон, как циркачка, взмахнув рукой.

— Ититская сила! — восхитился Башашкин. — Ну ты теперь владычица морская! Дай поцелую!

— Тебе можно!

Между старой покосившейся избушкой, где мы прежде останавливались, и дощатой кухней с примыкающим сарайчиком (там в курортные месяцы ютились сами хозяева) вырос новый двухэтажный дом под четырехскатной шиферной крышей. Точнее, над нами вознесся второй этаж, опирающийся на бетонные ходули, напоминая шагающую боевую машину марсиан из книжки «Война миров». Стены были сложены из пористых, величиной с обувную коробку, блоков, их делали, когда заканчивался сезон, прямо здесь, на участке: в старом корыте перемешивали, добавляя воду, цемент, песок и мелкую гальку, а потом жидкий бетон заливали в фанерные формы, похожие на ящики для почтовых посылок, и оставляли так, пока «не схватится». Готовые серые блоки складывали вдоль сетки-рабицы, отделявшей Суликошвили от соседей, и стена, похожая на крепостную, росла год от года. Остроумный Башашкин, приезжая на отдых, обычно начинал с того, что пересчитывал пальцем свежие брикеты, отличавшиеся от старых более темным цветом:

— Ого, дядюшка Тыква хорошо поработал! Когда строиться начнете?

— Когда рак свистнет! — отвечала хозяйка, сердито глядя на Сандро.

Несчастный сапожник Тыква из «Приключений Чиполлино», покупавший с каждой получки по одному кирпичу для задуманного жилища, был тут ни при чем: стройматериалы лепила сама Нинон, ей помогал Тигран по прозвищу Диккенс, Ларик, иной раз даже отдыхающие, если было пасмурно и штормило. Однажды в августе внезапно похолодало на целую неделю, и я смог наблюдать этот процесс, даже принял в нем посильное участие, тяжело ворочая в корыте совковой лопатой. Гальку с пляжа возили в тачке, а цемент по дешевке брали у водителей, доставлявших материалы для возведения нового корпуса санатория «Апсны».

Сандро считал это занятие глупым, он все еще надеялся выиграть деньги на постройку в карты и нанять шабашников. Ларик с возрастом стал разделять точку зрения отца. Суликошвили-старший бесцельно бродил по участку в полосатых пижамных брюках и майке с узкими бретельками, он воздевал руки, ругался по-грузински и на предложение взяться за лопату скрывался в жилом сарайчике, успев крикнуть:

— Я тебе что — Давид-строитель?

— Пошел ты к Люсе! — был ответ.

Считалось, Александр Илларионович происходит из княжеского рода Суликадзе, но в революцию его дед, чтобы уцелеть и сохранить добро, заменил благородное «дзе» на простонародное «швили». На плече у Сандро синела пороховая наколка, похожая на детский рисунок: длинноволосая дама с дымящейся папиросой, а ниже подпись «Люся». Любая попытка вступить в серьезный спор с женой кончалась для него советом немедленно убираться к этой самой чертовой Люсе. Разумеется, следовало суровое напоминание, что глупая женщина, осмелившаяся предложить ему такое, пребывает на земле, испокон принадлежащей гордому клану Суликадзе, поэтому в следующий раз он просто отрежет ей язык.

— Да ну! Ты кому это говоришь? Забыл? Мы Рубакины! Мы казаки! — подбоченивалась Нинон. — А тебе самому, горный орел, ничего не отрезать? Хватит выстебываться! К черту всех вас, уезжаю к матери, на Кубань. Лиска, тащи мою торбу!

Понятно, никто никому ничего не отрезал и никуда не уезжал, вечером все пили вино и обнимались, потом играли в карты по маленькой, а на ночь Ларику и сестре стелили в тесной избушке, обычно в нашей комнате.

— Стряпаем мы теперь тут! — похвалилась казачка, показывая на обширное пространство между бетонными опорами.

— Вижу. Шикарно! — кивнула тетя Валя.

И в самом деле, старый потрескавшийся буфет с посудой, вся кухонная утварь, тазы, кастрюли, сковородки, керосинки перекочевали сюда, где со временем появится первый этаж, а пока были лишь утоптанный земляной пол да едва начатая задняя стена, упиравшаяся в сетку-рабицу. Появилась больничная тумбочка с телевизором «Рекорд», а когда-то мы ходили смотреть мультики к зажиточным Сандукянам. Даже Сандро, смиряя грузинскую гордыню, шел к шурину-армянину, если передавали футбол.

— Ого! Телик! — воскликнул я.

— Сломался… — буркнул Ларик.

— Хоромы! Клад, что ли, нашла? — снова поддел Башашкин. — Разоружись перед партией! Сандро банк, наверное, сорвал?

— Пуп он себе сорвал, за медсестрами бегая! — огрызнулась хозяйка. — Накопила. Мандарин три года подряд обсыпной родился! Ну, и Мурман одолжил. Тигран помогал…

— Свежо предание! — недоверчиво усмехнулся Батурин.

— А старую кухню сдаешь? — уточнила рачительная тетя Валя.

— Вот еще! Мы там с Лиской спим. Ларик теперь отдельно — мужик, скоро девок начнет сюда таскать!

— Ну, джигит. — Дядя Юра хлопнул его по спине. — Есть куда жену привести!

— Вот еще! Пусть сами тут живут, а мне секцию в Сухуме купят, — проворчал мой друг: секциями здесь называют отдельные квартиры в новостройках.

— Ага, спешу и падаю! Кому ты нужен, двоечник? — рассердилась хозяйка. — Да и на какие шиши секцию покупать? В долги до самой смерти влезла!

— А в избушке у тебя кто? — не унималась любопытная Батурина.

— Нелька. С Давидом.

— Не разбежались еще? — удивилась тетя Валя.

— Нет, представь себе! Так с двумя бабами и живет, султан хренов! Ну пошли, что ли, альпинисты!

На второй этаж вела бетонная лестница, явно не рукодельная, а заводского производства. Как можно со стройки утащить мешок цемента или пучок арматуры, я представляю. Когда у нас во дворе общежития завелся бездомный щенок, мы соорудили ему конуру из кирпичей и шифера, позаимствованных со стройплощадки в Налесном переулке. Но как безнаказанно упереть с объекта лестничные марши, я не понимаю! Перил у лестниц пока еще не было, и мы с Лариком тащили тяжелый «сундук» с предосторожностями, боясь оступиться. Мой приятель кряхтел от натуги и ворчал под нос:

— Зачем жениться, если любую дуру можно подогреть!

Наверху располагались три комнаты, но готова к приему жильцов была только одна, две другие стояли еще не оштукатуренные, с пустыми оконными и дверными проемами, кроме того, там сложили строительные принадлежности: грубо сколоченные козлы, бочки, ведра, банки с краской, мастерки, валики, большие кисти на длинных палках…

Наша «зала», пахнущая свежей побелкой, была самая просторная с полуторной семейной кроватью, раскладушкой и тумбочками, точь-в-точь как у нас в пионерском лагере в корпусе для персонала. На стене висели картинки, вырезанные из «Огонька» и вставленные в самодельные рамочки: Аленушка на берегу омута и Царевна-лебедь, удивительно похожая на Ирму Камолову, которая в этом году так и не приехала в «Дружбу», хотя я очень ее ждал.

Мы занесли пожитки, и простора в помещении сразу поубавилось.

— Хоромы! — восхитилась тетя Валя. — Ой, парни, не крутитесь под ногами, дайте разложиться!

— Может, перекусите с дорожки? — предложила Нинон. — Я целую кастрюли харчо наварила.

— Спасибо, Егоровна, мы в поезде поели — от пуза! — ответил Башашкин, для достоверности хлопнув себя по «большому полковому барабану», перечеркнутому зеленой полоской.

— Ну, тогда устраивайтесь, а я пойду известку заквашу. Мне к бархатному сезону еще бы одну комнату справить! Не успели к августу… Эх!

— Айда на море! — позвал Ларик.

— Может, сначала пики приготовим? — предложил я.

— Потом. Просто окунемся! А еще… — он понизил голос, — сегодня испытуха.

— С рапаном?

— Нет.

— А что — это мысль! — обрадовался дядя Юра. — Валюш, мы пойдем, чтобы тебе не мешать?

— Да уж идите! Смотри, не сгори, Пцыроха! — предупредила она. — Сейчас солнце самое злое!

— Все будет — хоккей! — ответил я.

— Это так теперь в Москве говорят? — встрепенулся мой друг.

— Ага!

— Надо запомнить.

Переодеваясь, я глянул в распахнутое окно: сквозь разлапистые листья инжира открывался вид на потемневшую шиферную крышу с телевизионной антенной, похожей на большую букву «Т». Там жили Сундукяны, построившие жилье на десять лет раньше, чем Суликошвили, — и это страшно угнетало Сандро. Выпив вина, он порой начинал хвалиться, каким большим и красивым будет его новый дом — на зависть всем соседям, прежде всего шурину — Мишке-армяшке, которого все звали «Мишаном». Живым я его не застал, но все о нем вспоминали как об очень сильном и добром мужике. А вдова, сестра Сандро Машико, до сих пор носила по нему траур.

Я сбросил попугайский наряд, с наслаждением переобулся в легкие вьетнамки, надел старые шорты, выцветшую майку с короткими рукавами, хотел прихватить с собой маску с трубкой, но решил отложить ныряние до лучших времен.

— Голову покрой — напечет! — крикнула вдогонку тетя Валя.

Пришлось нахлобучить старую тюбетейку — позор восьмиклассника. Во главе с дядей Юрой «группа купания», так говорят в пионерском лагере, торжественно спустилась по лестнице. Метавшийся по участку Рекс, увидев нас, заскулил от восторга и бросился к выходу, с разбега распахнув передними лапами калитку, открывавшуюся в обе стороны. Он любил море до самозабвения и в глубинах собачьей души, наверное, тосковал, что не родился дельфином, но местные сами-то редко купаются, поэтому вся надежда у пса — на отдыхающих.

Перед ежевичной изгородью курил плечистый, почти квадратный дядька с бакенбардами, точь-в-точь как у Чарльза Диккенса на портрете в Детской энциклопедии.

— Тигранушка! — воскликнул Башашкин и распахнул объятия.

— Юра-джан!

Они расцеловались, хлопая друг друга по спинам, и я в который раз поразился мускулатуре дяди Тиграна, рельефной, как у культуриста, и ничем не уступавшей бугристым мышцам Юрия Власова — самого сильного человека планеты. Оно и понятно: выковыривать старые и укладывать новые шпалы — работа не для слабаков.

— А ты чего тут топчешься? — спросил его Батурин.

— Так… мимо шел… Ларик, — с виноватой редкозубой улыбкой спросил силач, — мама дома?

— А твое какое дело? — надменно ответил мой друг.

— Не груби старшим, — одернул дядя Юра, иногда вспоминая, что он все-таки сержант, хоть и музыкант. — Дома она, дома, известку заквашивает. Валентина вещи разбирает.

— Я помогу! — Здоровяк улыбнулся так широко, что его бакенбарды разъехались веером.

— Помощничек нашелся… — пробурчал Ларик. — Обойдемся! Ходят тут всякие…

Но калитка уже хлопнула, и широкая спина Диккенса скрылась за мандариновыми ветками.

— Ходят тут всякие, а потом шнурки от галош пропадают! — подбавил я, чтобы успокоить распсиховавшегося товарища.

— Это так в Москве теперь говорят? Надо запомнить! — Он был всегда рад услышать от меня какую-нибудь новую столичную примочку.

Рекс вернулся к нам от развилки и даже сел, негодуя на бестолковым людей, которые вместо того чтобы, высунув язык, мчаться к морю, заводят бесполезные разговоры со всякими встречными-поперечными и толкутся на одном месте.

— Вперед, за орденами! — воскликнул Башашкин и закинул за спину конец махрового полотенца, напоминавшего широкий белый шарф.

5. О море, море!

До моря было недалеко — минут семь неспешным шагом. Нетерпеливый Рекс убегал вперед, возвращался и с упреком смотрел на нас грустными карими глазами, точь-в-точь как у моего одноклассника Марика Шифмана. Но дяде Юре надо было раскланяться со всеми, кто встречался на пути и выглядывал со дворов. Дважды его пытались угостить изабеллой, но он с веселой мукой отвергал стаканчики рубинового вина, ссылаясь на пакт о ненападении, заключенный со своей печенью на неопределенный срок. Тогда нам вынесли кусок теплого пирога с домашним сыром. Доедая его, мы, наконец, пересекли железную дорогу, но сквозного прохода на пляж здесь не было, вдоль моря тянулись заборы с железными воротами, а возле калиток на табуретах стояли трехлитровые банки, пустые или с мацони, к ним были прислонены картонки: сдается комната или койка.

Мы шли вдоль узкого Сухумского шоссе, выжидая момент, чтобы пересечь опасную трассу. Даже Рекс, несмотря на свою безалаберность, под колеса не лез, а пытливо смотрел на нас, дожидаясь разрешения перебежать проезжую часть. Вообще, собаки, по моим наблюдениям, гораздо смышленее, чем принято думать, они абсолютно все понимают, а человеческой речи не учатся нарочно, сообразив, что говорящим псам хитрые люди тут же придумают кучу нелегких обязанностей, кроме охраны и охоты, а вот кормежки при этом не прибавят. Тявкать и скулить — оно спокойнее.

Конечно, движение здесь не такое плотное, как в Москве на улице Горького или на Калининском проспекте, зато местные водители носятся с дикой скоростью, точно на пожар спешат, даже грузовики-длинномеры и пассажирские автобусы летят как ненормальные. Новенькие «Икарусы» промахивают, будто курьерские поезда мимо платформы, только отшатнешься под ударом тугого резинового воздуха. Кстати, начальство тут ездит не на черных, как в России, а на белых «Волгах». Почти у всех к лобовому стеклу, справа, прикреплен портрет Сталина, чаще в кителе, фуражке и при орденах. Его здесь очень любят и уважают. Сандро, когда еще был здоров, до крови дрался с любым, кто позволял себе нехорошие выражения в адрес генералиссимуса.

— Как же так? — удивился однажды Башашкин. — Ты князь, а Иосиф Виссарионович из революционеров. Они ж у вас все отобрали. Неувязочка!

— Какой еще революционер? Он царь был!

За высоким бетонным забором Госдачи, меж кипарисов и пальм, можно разглядеть в просвет ворот особняк, где отдыхал вождь и учитель, но пробраться туда даже не мечтай: на въезде у шлагбаума стоят солдаты, а периметр охраняют овчарки. Даже тетю Нину, которая работает там сменной уборщицей, всякий раз осматривают так дотошно, словно впервые видят. Знакомая кастелянша однажды разрешила ей для интереса прилечь на кровати Сталина.

«Узкая и жесткая! — заметила привередливая казачка. — Один спал. Без жены. Точно — к гадалке не ходи!»

А машины все летели мимо. Наконец местная бабуля в черном платье и платке, гортанно ругаясь, взмахом руки остановила движение и поволокла под уздцы через дорогу обиженного ослика, груженного взъерошенным хворостом и похожего со стороны на голенастого дикобраза. Гигантский кран с ажурной стрелой встал перед бабкой как вкопанный. Пожилых на Кавказе уважают!

— Старикам везде у нас дорога! — наставительно заметил Башашкин.

Узкий проулок между заборами круто спускался прямо к пляжу. Запахло лаврушкой, ее здесь тоже используют в качестве живой изгороди. А в Москве в бакалее невесомый пакетик этой приправы стоит десять копеек! Рекс яростно заметался от калитки к калитке, старательно перебрехиваясь со знакомыми псами, отвечавшими ему звонким лаем. Очевидно, он издевался над собратьями, мол, вас, блохастых кретинов, держат на цепи, а я, как вольное четвероногое существо, иду с хорошими людьми купаться!

И вот — море! Между серыми бетонными волнорезами, уходящими в воду, теснились мутно-бирюзовые волны, они торопились к суше, вскипая белыми пенистыми гребешками. Я представил себе, что Москва тоже стоит на побережье, которое начинается возле Измайловского парка, там, где Оленьи пруды. Выйдя из школы, я сажусь в 25-й троллейбус, останавливающийся на Бакунинской улице за гастрономом, и еду освежиться в соленых волнах. Красота!

В обеденное время загорающих на пляже было немного, остались самые стойкие, прокопченные, задавшиеся целью за отпуск почернеть, как гуталиновые негры. Но попадались и комики: светловолосый курортник, прибывший, видно, утренним поездом, стал уже цвета вареного рака, к вечеру ему станет совсем худо, подскочит температура, заколотит лихоманка, а через пару дней тело покроется жуткими хлюпающими волдырями. Уж я-то знаю: сколько лет мы ездим в Новый Афон, ни разу мне не удалось уберечься, год от года отличался лишь степенью солнечных ожогов, даже «до мяса» сгорать умудрялся, правда, в детстве. Я мысленно дал себе слово в этом году уберечься, постепенно покрываясь ровным черноморским загаром, отличающимся от подмосковного, как шоколад от соевого батончика.

Рекс, взвизгнув от восторга, с разбегу влетел в воду и поплыл, высунув наружу черный кожаный нос, а его длинные, посеченные дробью уши шлепали по воде, точно ласты. Я, трепеща от радости, стряхнул с ног вьетнамки, продел в штанину и завязал влажные еще плавки, выскочил из шорт, сбросил майку и выжидательно глянул на спутников. Башашкин не спеша разоблачился и обмахивался руками, чтобы «остыть» перед погружением. Его белое обильное тело на фоне темнокожих пляжников напоминало огромный пельмень, помеченный зеленой полосой с засохшей царапиной. Ларик, даже не раздевшись, смотрел на пляшущие волны со скучным видом, как мы, москвичи, на снег в феврале. Правую пятерню он по старой моде засунул в шорты, эта дурная привычка, которую остроумный Батурин называл «карманным биллиардом», была у моего друга с детства. Мать на него постоянно ругалась:

— Вынь руку, блудень! Дотеребишься, дурак! Жениться нечем будет!

Сколько помню, он так всегда и бродил по участку: правая рука в трусах, а в левой — резиновая пшикалка от астмы. Кстати, а почему он теперь без ингалятора? Надо бы спросить…

— Первый раз в этом году? — поинтересовался Ларик.

— Во второй. На остановке окунулись. Эх, где наша не пропадала! — крикнул я и помчался к воде.

Крупная галька больно вдавливалась в отвыкшие ступни, но человек, который в детстве с деревенскими друзьями бегал босиком по сосновым шишкам, способен вытерпеть и не такое! Оттолкнувшись от берега, я под идеальным углом вошел в воду и пожалел, что поблизости нет Зои! Море, охолонув разгоряченную кожу, показалось на миг ледяным, но уже в следующую минуту стало ясно: оно теплое, как парное молоко. Ощутив во рту знакомую соленую горечь, я почуял во всем теле восторг и ушел в глубину с открытыми глазами. Впереди в зеленоватой мути угадывались каменные отроги, покрытые мятущимися водорослями, справа тянулась сплошная стена пятого волнореза. Сбоку мелькнула стайка серебристых рыбок, казалось, на дно опускаются осколки разбитого зеркала. Чуларки! А я без пики. Эх, обидно!

Вынырнув и поплавав, я повернул к берегу. Навстречу мне мощно пёр «остывший» Батурин. Он шел своим особым стилем, который называл «батурфляем». Дядя Юра совершенно исчезал в воде, потом на поверхности показывались его ладони, сложенные одна на другую (так делают балерины по телевизору), затем на поверхности появлялись голова и покатые плечи, и вверх взлетал фонтанчик, как у кита, затем Башашкин снова скрывался в волнах… Уплывал он обычно далеко, пользуясь тем, что спасателей здесь нет, никто не призывает в рупор вернуться за буйки, которые появились тут лишь в прошлом году. Раньше пляж считался совсем диким, а теперь полудиким.

Я вышел на берег, попрыгал на одной ноге, чтобы вытряхнуть воду из уха. Ларика на том месте, где мы расстались, не было. Он стоял на пятом волнорезе в компании ребят из нашей стаи. Всех, кроме одного, новенького, я знал с детства. Не было, правда, Степки Фетюка, но у него теперь другое занятие. Пацаны тоже сильно изменились за год: вытянулись, раздались в плечах, стали еще смуглее. Юный князь махнул мне рукой, мол, что стоишь — двигай сюда!

Когда семь лет назад я приехал в Новый Афон впервые, волнорезы уже были и выглядели так, словно их построили до нашей эры: серые, ноздреватые блоки потемнели, покрылись скользким налетом, а под водой обросли мидиями и зеленой паклей, мотавшейся в такт волнам. Кое-где из бетона торчали в труху проржавевшие железные петли, за которые когда-то монтажники цепляли крюки крана. Видимо, блоки были с самого начала положены неидеально, а потом, оседая, разошлись еще больше, перекосились, и внутри возникли затопленные проходы, образуя лабиринты. Особенно славился подводными коридорами пятый волнорез, Отчаянные местные шкеты втискивались в щели, а через минуту выныривали там, где лохматые плиты под углом уходили в море. Мне было строго-настрого запрещено соваться в эти бетонные недра, я, конечно, не слушался, заглядывал в запретные проходы вместе с Лариком, но углубляться, теряя из вида свет, не решался. Мало ли что…

Я подошел к парням и каждому старательно пожал руку.

— Здорово, Юрастый!

Новый Афон — единственное место в СССР, где меня звали Юрастым. Почему? С какой стати? Теперь уже не вспомнить. Мне больше нравилось обращение Москвич.

— Давно приехал? — сдержанно улыбнулся Алан, лучший здешний ныряльщик по прозвищу Ихтиандр, парень с мускулатурой, как у Гойко Митича.

— Сегодня.

— Поныряем?

— Я чуларок видел!

— Что там твои чуларки? Лобаны пришли. Здоровенные! — У Алана было смуглое волевое лицо и близко посаженные карие глаза, настороженно-внимательные.

— Ну ты и вымахал! — хлопнул меня по плечу второй мой давний знакомец — армянин Сероп, по прозвищу Сиропчик.

Еще в прошлом году он выглядел кудрявым херувимом с большими голубыми глазами, опушенными такими густыми ресницами — любая девчонка обзавидуется. За год он превратился в крепкого пацана, а на щеках выступила темная поросль. Из разговоров я знал, что родился Сиропчик в Турции, откуда его родители с детьми сбежали на собственном грузовике, который у них в СССР не отобрали, разрешив развозить на нем молоко по санаториям. Добрый, улыбчивый Сиропчик, едва заходила речь о стране, где он появился на свет, темнел лицом, ругался и говорил, что турки хуже фашистов.

Братья Чучба молча пожали мне руку. Нестор и Фазил, коренастые, чернявые, смотрели обычно исподлобья, были немногословны и редко улыбались. Ларик относился к ним свысока, называя чукчами, хотя на самом деле они были абхазами родом из села Лыхны, а жили в блочной хрущевке за рынком, так как их мать работала уборщицей на турбазе. Иногда, обсуждая что-нибудь между собой, они переходили на свой гортанный язык, которого толком никто не понимал. Однажды братья крепко сцепились с моим другом, со слов Сандро, доказывавшим, что никакой Абхазии в природе не существует, это часть великой Грузии, а настоящее название Нового Афона — Ахали Атони. Те отвечали, что истинное имя этих мест — Пцырдсха, и, наоборот, когда-то даже Кутаис принадлежал абхазским царям! Слово за слово, и дело кончилось потасовкой. Алан еле растащил драчунов, навешав звездюлей всем спорщикам.

Пятого пацана, рыжего, веснушчатого, губастого, я никогда прежде не видел. Звали его Яшей, рука у него оказалась холодной, как лягушка, он явно нервничал, готовясь к чему-то важному.

— Ну что, Горелый, готов? — строго спросил новичка Алан после того, как я со всеми поздоровался и для приличия высказался по поводу хорошей погоды.

— Гот-т-ов… — ответил тот, не попадая зубом на зуб.

— Смотри, дело стремное! У тебя что по физкультуре? — Ихтиандр неожиданным тычком проверил Яшин пресс, но пацан был начеку.

— Пять.

— Неплохо! У нас теперь новая испытуха. — Алан повернулся ко мне, объясняя: — Без этого в стаю не берем!

— Какая? — спросил я, внутренне сжимаясь от недоброго предчувствия.

— Сейчас узнаешь. Тебе тоже предстоит!

И тут я обратил внимание, что парни стоят вокруг довольно широкой щели между блоками, внизу плескалась черная вода. Когда-то давным-давно я бежал по волнорезу и чуть не провалился туда.

— Запоминай, Горелый, — приказал наш вожак Алан. — Подныриваешь сбоку, между пятой и шестой секцией. Проход там широкий, потом поворачиваешь налево, будет поуже, но терпимо, а вот дальше, направо, надо протискиваться. Главное — не дрейфь, руками помогай! Потом будет куб, там просторнее. Когда строили, наверное, пару блоков налево загнали. Там и вода светлая, солнце через щель попадает. В кубе перегруппируешься и прочухаешься, лицо как раз в щель умещается, можно отдышаться. Сначала дышишь, потом руку высовываешь. Не наоборот, запомни! Одновременно не получится: узковато. Поприветствуешь нас, наберешь воздуха под завязку — и назад тем же путем. Усек?

— Усек… — неуверенно кивнул Яша. — Я попробую…

— Нет, Горелый, так не пойдет! Если не уверен, бздишь — даже пробовать не стоит. Там и останешься.

— Я не бзд… не бзд… Не боюсь! — твердо ответил Яша, побледнев так, что веснушки на лице стали фиолетовыми, как чернильные брызги от испорченного пера на тетрадном листе.

— Тогда — вперед! И запомни: самое трудное — это обратный путь. Там есть такой выступ… Когда туда плывешь, его почти не чувствуешь, скользкий, а вот обратно он почему-то упирается в живот. Ты брюхо-то втяни, но воздух ни в коем случае не выпускай, иначе кислорода не хватит. И звездец котенку. Понял?

— Понял.

— Повторить?

— Не надо.

Яша обреченно помотал рыжей головой и медленно, словно оттягивая время, обнял всех нас поочередно. Он прижал свои жесткие, как мочалка, волосы к моему лицу и я почувствовал запах девчачьего мыла, знакомый по заводскому душу, когда входишь в кабинку после молоденькой фасовщицы с конвейера.

— Давай, давай! — Алан хлопнул его по плечу и резко подтолкнул.

Яша обреченно улыбнулся и прыгнул с мола, очень грамотно войдя в воду, почти без плеска и брызг, не то что я, тюлень, на глазах у Зои. Мы сгрудились на краю волнореза, наблюдая, как он вынырнул, жадно глотнул воздух, снова ушел на глубину, словно прильнув ко дну, и буквально заполз в расщелину, часто работая ногами, и вода в этом месте стала молочного цвета от мелких пузырьков воздуха.

— Не утоп бы! — проговорил Сиропчик, когда белые ступни ныряльщика исчезли в проходе.

— Не должен, — ответил Алан. — Крепкий пацан. Мы же не утопли. Если все делать правильно, не психовать — ничего не случится. Главное не бздеть!

— Значит, рапаном больше не испытываете? — по возможности равнодушно спросил я, обратив, наконец, внимание на то, что у каждого члена стаи на груди висит «крабовый амулет».

— Детский сад! — скривился Ларик.

— Ясельная группа, — подбавил Сиропчик.

— Х-р-р, — фыркнули братья Чучба, переглянувшись.

— Да, это для хиляков, — кивнул я, хотя и прежняя проверка тоже была не из легких.

Брался крупный рапан, конечно, вываренный и вычищенный, красился в белый цвет, затем Алан отплывал в море и не сразу, а попетляв между волнорезами, незаметно бросал раковину на глубину, где каменные отроги терялись в светлом песке, изборожденном волнистыми линиями, как стиральная доска. Достать меченую раковину непросто. Во-первых, ее еще надо высмотреть на дне, во-вторых, донырнуть — с каждым годом глубина увеличивалась. Алану-то что? Он на десять, а то и двенадцать метров запросто погружается: у осетин очень широкая грудная клетка, как разъяснил мне Башашкин, а значит, и легкие емкие. У них в оркестре есть трубач-осетин, он такое соло без всякого передыха выдает, что его маршал Малиновской именными часами наградил, прослезившись.

Я в прошлом августе нашел заветную раковину только с третьей попытки, а когда выныривал, думал, не выдержу и потеряю сознание. Хорошо, что мне известен один приемчик: когда воздуха катастрофически не хватает, надо делать частые-частые глотательные движения, обманывая организм, тогда можно выиграть секунд двадцать-тридцать, чтобы не захлебнуться. Тем, кто прошел испытуху рапаном, Алан торжественно надевал на шею леску с «куриным богом», так называется обкатанный морем камешек с дырочкой, не просверленной, а натуральной. Подумаешь, скажете, поищи на пляже, повороши мелкую гальку и обязательно найдешь вскоре серый окатыш с отверстием. Но в том-то и дело, что «куриные боги» Алана были розовые, полупрозрачные, очень красивые, и где он добывал такие — никто понятия не имел!

— Дошел до поворота! — произнес Ихтиандр, заметив крупные пузыри воздуха, вынырнувшие из лаза и устремившиеся вверх.

— Что-то долго копается… — поежился Ларик. — Я вообще не заметил, как туда-сюда проскочил. Не надо было полудёнки дожидаться.

— Может, заблудился? — с тревогой предположил Сиропчик. — Там есть одно ответвление, а мы Яшку не предупредили…

— Плохо, — произнес Нестор.

— Очень! — добавил Фазил.

— Значит, так, — скрипучим голосом предупредил Алан, — если не дай бог… сразу расходимся. Никто ничего не видел, не слышал, не знает. Москвич, ты все понял?

— Угу… Но… — Я кивнул и мотнул головой как-то одновременно, чувствуя холод в животе.

— Никаких «но». Помочь мы ему уже не сможем. Просто разбегаемся.

— Но ведь нас же все видели…

— Кто все? — Вожак стаи посмотрел на меня с удивлением. — Никто нас не видел. Оглянись!

В самом деле, в нашу сторону никто даже не смотрел. Немногочисленные загорающие лежали или ничком, уткнувшись в подстилки, или же навзничь, заслонившись от солнечной действительности чем попало: газетами, шляпами, полотенцами… Один комик прикрыл глазницы плоскими овальными камешками. Чистый покойник! Кто-то углубился в книгу, кто-то сосредоточенно отгадывал кроссворд, встряхивая головой, как копилкой, чтобы вспомнить нужное слово из пяти букв, заканчивающееся на «й». Парочка молодоженов с новенькими кольцами, сияющими на солнце, закрылась большим полосатым пледом и безответственно целовалась. В московском троллейбусе им давно бы сделали строгое замечание, но тут курорт… Башашкин неторопливо беседовал, присев на край лодки, с другом своей молодости Ардавасом — седым пузатым стариком в черных сатиновых трусах.

— И вообще… Сначала мы гуляли в эвкалиптовой роще, а потом пошли на Голый пляж, — нарочито беззаботным голосом проговорил Сиропчик. — Яшка матери так и наврал. На всякий пожарный…

— А кто у него мать? — спросил я.

— Новая русичка — Софья Леонидовна… Горелик. Она с первого сентября приступает.

— Откуда ты знаешь? — насторожился Ларик.

— Мой отец их вещи перевозил из Адлера. Сказал, столько книг еще никогда не видел!

— Тихо! — поднял руку Алан. — Не каркайте!

И тут из щели донеслось бульканье, послышался отдаленный всхлип и сиплое дыхание. Мы склонились: там, внизу, где плещется темная вода, белело сжатое с боков бетонными стенками лицо с выпученными глазами, острым носом и раздвинутыми, как у рыбы, губами. Потом оно исчезло, а из просвета между блоками показалась бледная пятерня с синими ногтями.

— Молодец, Горелый! — просиял Ихтиандр, присел на корточки и с чувством пожал руку, торчащую из каменной расщелины.

Мы сделали то же самое. Яшины пальцы были холодные, как лед, и мелко дрожали. Алан сложил ладони рупором и крикнул вниз:

— Теперь не торопись, отдохни, отдышись, успокойся. Потом возвращайся!

Мы вернулись на край волнореза, уставившись на то место между секциями, откуда должен был вынырнуть испытуемый. Вода возле лаза клубилась мутью, видимо, протискиваясь, он разбередил ил, набившийся в щели. Вдруг на поверхность, как пробка, выскочила рыжая голова Горелого. Глаза его были широко открыты, а рот разинут. Яша с хрипом несколько раз втянул в себя воздух, потом, опрокинувшись, долго лежал на спине, вздымая грудь. Наконец, очухавшись, он подплыл к поросшей водорослями бетонной стене.

— Осторожно, не порежься о мидий! — предупредил Фазил. — Давай руки!

И мы втащили его на горячий от солнца волнорез. Парня всего трясло, а его тело покрылось гусиной кожей, твердой, даже колющейся, как крупная наждачка, такой на уроках труда работают по дереву.

— Молодец! — похвалил Алан и торжественно достал из кармашка синтетических шортов заслуженную награду — зазубренную фалангу боевой клешни большого краба.

Несведущие люди могли принять ее за клык какого-то страшного зверя. В самом деле, похожа! Внутрь «зуба» была вставлена и залита сургучом проволочная петелька, а в нее продета леска. Но желающий может заменить жилку на анодированную цепочку. Ихтиандр торжественно надел фалангу на Яшину шею и по-комсомольски пожал руку:

— Поздравляю! Теперь ты наш!

И мы снова, только теперь совсем с другим чувством, обняли смельчака.

— Страшно было? — спросил я как бы между прочим.

— Ерунда! — синими губами улыбнулся Яша. — Главное, чтобы мать ничего не узнала. Вы никому не говорите, а то всем достанется!

— Она у тебя строгая? — подозрительно спросил Ларик, видимо, готовя себя к урокам русского языка, дававшегося ему с трудом, особенно правописание.

— Нет. Добрая. Просто она сразу умрет от ужаса.

— Ну, Юрастый, а тебе слабо? — повернулся ко мне Алан.

— Почему слабо? — смело ответил я, чувствуя внезапную дрожь в коленях.

— Может, прямо сейчас? — усмехнулся Сиропчик.

— Ему надо отдохнуть с дороги, — вмешался мой друг. — Да и Башашкин заметит.

— Это ни к чему! — покачал головой Нестор.

— Ни к чему! — подтвердил Фазил.

— Тогда готовься! — предупредил Ихтиандр, внимательно глянув на меня.

— И готовиться тут не к чему! — беззаботно ответил я, покосившись на Яшу, которого все еще бил озноб.

Когда мы гурьбой сошли с волнореза на берег, нам навстречу из воды выскочил счастливый Рекс, и все шарахнулись в стороны, так как, отряхиваясь, пес мог обдать водой с ног до головы не хуже поливальной машины. Рассыпались мы вовремя: сеттер несколько раз содрогнулся всем телом, а уши захлопали, как лопасти вентилятора, и брызги разлетелись на полпляжа. Кто-то из загоравших взвизгнул, заругавшись…

6. Женская честь

Батурин так и сидел на краю лодки с другом своей бурной молодости, и они о чем-то невесело разговаривали. Увидев, что мы с Лариком направляемся к ним, он пожал Ардавасу руку, тот тяжело поднялся и, припадая на одну ногу, сильно усохшую, поковылял к калитке: его дом стоял почти на пляже, и свободных коек там никогда не было.

— Какой джигит пропал! — вздохнул, глядя ему вслед, Башашкин. — Что жизнь с людьми делает! Боже мой…

— Вы еще Пахана не видели… — тихо сказал Ларик. — А знаете, что отец в молодости Ардаваса чуть не зарезал? За тетю Аню…

— Это весь Афон знает. Ладно, пошли домой! — дядя Юра строго на меня поглядел. — Накинь на плечи полотенце, сгоришь, как сукин сын!

…Старшая сестра Сандро — Машико, позоря княжескую кровь, вышла замуж за армянина Мишана Сундукяна, работавшего простым шпалоукладчиком. Поначалу за ней, правда, ухлестывал Мурман, но, как выяснилось, без серьезных намерений. Да и какие намерения могли быть у главного афонского хулигана? Когда он сел в тюрьму, к девушке посватался Мишан, она сразу согласилась, а свадьбу сыграли быстро, как на пожар торопились, боялись, родня отговорит его жениться на грузинке. Старик Суликошвили Илларион Леванович, которого я никогда не видел, долго не мог смириться с выбором старшей дочери, а Сандро год с ней не разговаривал. Иногда, крепко поддав с Башашкиным, в ту пору выпивавшим, он в сердцах восклицал, жестикулируя, как итальянец:

— Вах! Я грузин, а мои родные племянники — армяне! Она бы еще абхаза в дом привела!

— А ты, кацо, с евреев бери пример, — советовал ему рассудительный дядя Юра.

— В каком смысле?

— В прямом: у них национальность по матери считают, чтобы наверняка. Умный народ. А мать у твоих племяшей кто?

— Чистокровная мингрелка!

— То-то и оно! Спи спокойно, дорогой товарищ, анонимка не подтвердилась!

— Погоди, но тогда получается, мой Илларион — русский, вернее — казак?

— С чего ты взял? У вас-то, грузин, как национальность определяется?

— Конечно, по отцу!

— Ну вот! В метрике у него что написано?

— Грузин!

— Что и требовалось доказать. Выпьем за дружбу народов!

Родня еще долго дулась бы на Машико, но тут отчудила младшая сестра Анна. Сначала она до помрачения влюбилась в своего одноклассника — юного Ардаваса, невозможного красавца, сбежала с ним в горы, там они жили в заброшенной сакле, возле паровоза, пока Сандро их не нашел, и точно зарезал бы соблазнителя, но тот скрылся в чаще, а разгневанный брат привел беглянку в дом на веревке, как шалопутную козу. Разгневанный дед Илларион с криком: «Дались вам эти армяне!» — хотел застрелить ее из охотничьего ружья, но бабушка Кетеван спрятала патроны, а у соседей гордый мингрел одалживаться не привык. Так, по крайней мере, вспоминали взрослые, выпив вина и чачи, но вот что удивительно, давние события, едва не закончившиеся кровопролитием или вечным проклятием, с годами воспринимались иначе, чуть ли не с грустной благосклонностью. В горах, судя по тем же застольным обмолвкам, Анна лишилась девичьей чести, потеряв право стать со временем чьей-то невестой, а следовательно, и женой. Жуткое горе для кавказской семьи!

Слушая эти разговоры и будучи крайне мал, я догадывался, что речь идет об утрате чего-то очень ценного для девушки, но чего именно, не мог понять, хотя важность потери косвенно подтверждал один факт: во всех киосках Нового Афона и Сухуми пылилась толстенная книга. На лиловой обложке большими белыми буквами было написано:


Иван Папаскири
ЖЕНСКАЯ ЧЕСТЬ
Роман в трех книгах


Со временем я, конечно, понял, о чем шла речь. Образно выражаясь, если билет девушки уже кем-то прокомпостирован, то в поезд семейной жизни ее вряд ли посадят. В общем, недостойное замужество Машико померкло в сравнении с позором несчастной Анны. К тому же Мишан оказался невероятным трудягой, и вскоре на своем куске родового участка, выделенном дедом Илларионом, он начал строить новый дом для растущей семьи: два сына и дочь. Сандро, глядя на это, злился, хорохорился и клялся, что его дворец в отличие от халупы шурина будет двухэтажный с террасой по периметру, но дальше обещаний дело не шло, а потом он попал в тюрьму за драку на базаре с представителем закона. С милицией здесь, на Кавказе, можно всегда договориться, но буйный Суликошвили отнял у постового табельный наган и гонял сержанта по всему рынку, стреляя на ходу и взводя курок почему-то зубами, на этой детали делали упор все, кто брался описывать знаменитую перестрелку: «Ну, чистый абрек!» Этот подвиг прославил Пахана от Гагр до Сухуми.

Тем временем Анна от позора сбежала в Россию, в Армавир, где окончила техникум и вышла замуж за русского инженера Петю Карнаушкина, без памяти влюбившегося в нее с первого взгляда, едва увидев на городской танцплощадке. Конечно, невеста побаивалась, что в ночь после загса ребром встанет вопрос об утраченной девичьей чести и прокомпостированном билете, но бедняга на свадьбе от радости так напился, что совершенно не помнил момент, когда из жениха превратился в законного мужа. А узнав от юной жены, что ей было очень больно, впал в бессознательное счастье. Обо всем этом острая на язык тетя Аня, понизив голос, со смехом не раз рассказывала за столом сестре и невестке, вспоминая все новые и новые подробности.

На русского зятя семья Суликошвили нарадоваться не могла, прощая ему очевидные недостатки, и если он приезжал с женой и сыном Павликом в отпуск, его носили на руках в буквальном смысле слова: Петя в отличие от местных мужчин, знавших меру в застолье, надирался до самонеузнаваемости, и тогда его бережно уносили в избушку. Один приезд армавирской семейки мне хорошо запомнился из-за грандиозного скандала, редкого даже для шумных и сварливых нравов Суликошвили-Сундукянов. Когда блаженно-беспомощного Карнаушкина в очередной раз оттащили на покой, мрачная Машико буркнула, мол, для грузинки жуткий позор жить с таким алкоголиком. Вот она бы не смогла ни за что! Лучше одной. В ответ обидчивая Анна крикнула: да, муж у нее пьет, как помпа, зато он инженер, а не шпалоукладчик, и первенца она, если кому-то интересно, родила от законного супруга, а не черт знает от кого! И хотя это была явная клевета, тянувшаяся со времени давней дружбы с Мурманом, Машико побелела, как наволочка, схватилась за сердце и убежала, горько рыдая, а уж это она умела в совершенстве. Повисла страшная тишина, слышно стало, как оса ползет по липкому краю стакана. Сандро, даже не выругавшись, что свидетельствовало о высшей степени ярости, встал и залепил младшей сестре такую пощечину, что та буквально слетела с лавки.

— Еще раз скажешь такое убью как собаку! — тихо пообещал он, и ему все поверили.

На следующий день Карнаушкины переехали в санаторий «Апсны», где в ту пору служил истопником Сандро, правда, долго он там не задержался, так как макнул в фонтан слишком заносчивого курортника, занимавшего номер люкс. Уступив им свою служебную каморку, сам Суликошвили ночевал в библиотеке, в бывшей церкви. «Сплю, как святой, в алтаре!» — сообщил он, вернувшись со смены. В следующий раз Анна приехала к родне погостить с Павликом уже без Пети Карнаушкина.

А легендарного Мишана я ни разу живьем не видел, в мой первый приезд он так и не появился в Новом Афоне, работал далеко от дома без выходных: через Грузию в Армению должен был проследовать Хрущев для встречи с ереванскими трудящимися, и железную дорогу срочно приводили в порядок. А на следующий год я обнаружил Машико во всем черном. Оказалось, одновременно строить свой дом и укладывать без отдыха государственные шпалы невмоготу даже очень сильному человеку. Закончив побелку комнат, готовых к приему первых отдыхающих, что обещало резко повысить благосостояние семьи, Сундукян-старший спустился по новенькой лестнице во двор, чтобы занести в помещение кровать. Она была втрое легче тех шпал, которые Мишан, если верить Башашкину, крутил в руках, как фокусник тросточку, но вдруг силач страшно закричал, схватился за грудь и рухнул замертво.

— Разрыв сердца! — констатировала скорая помощь. — Покойный пил?

— Нет, что вы! Он работал! — сквозь рыдания ответила безутешная Машико.

— Лучше бы пил… Сосуды надо тренировать.

На похоронах ее держали за руки, так как она в отчаянии вырвала почти все волосы на голове. У вдовы смолоду было плохое зрение, на что и списывали ошибки молодости. Теперь же от потрясения она почти ослепла и носила очки, напоминавшие театральный бинокль, к которому приделали заушные дужки. Машико осталась с двумя несовершеннолетними детьми: Карине, как и мне, было восемь, младшему, Мишане, любимцу покойного, — три. Все утверждали: мальчик — копия отца и лицом, и статью. В дошкольном возрасте он смахивал на пятиклассника. А вот старший сын Ашот в ту пору служил срочную на Байконуре, и по гуманным советским законам, как единственного кормильца в семье, его досрочно уволили в запас.

Рядовой Сундукян вернулся домой дней через пять после нашего приезда, не отслужив года. Он всех обнял, созвал родных и близких за длинный стол, еще не разобранный после поминок, и тут же, во дворе, хотел сжечь, как и положено, парадную форму, оставив себе на память только фуражку, но дядя Диккенс, младший брат покойного, не позволил, объяснив, что китель и брюки из чистой полушерсти просто необходимы ему при укладке шпал зимой. Оказывается, в Абхазии тоже бывает снег!

Из шумных застольных разговоров стало ясно, что из десяти месяцев службы боец половину просидел на гауптвахте, где неплохо себя чувствовал.

— Есть в кого, — тихо заметила Анна, но Нинон так ее пихнула в бок, что та чуть не подавилась мясом.

И все бы ничего, но у Сундукянов тем летом снимали комнату ленинградские чертежницы, одна постарше, вторая помоложе. Подруги. Я их хорошо запомнил, так как ежевечерне смотрел вместе с ними телевизор, стоявший на новенькой веранде. У Суликошвили тогда своего «ящика» не было, Сандро из-за этого страшно переживал, ерепенился, но если передавали футбол, смирив гордыню, шел к полуармянской родне. Молодую чертежницу я и сейчас вижу будто живую, особенно ее голубые, как у Мальвины, глаза, а вот старшую помню хуже, так как старался на нее не смотреть. Она курила, а женщины с сигаретами почему-то сызмала действуют на меня очень странно, по неизвестной науке причине мой двадцать первый палец мгновенно твердеет, вздымая штаны, поэтому, отправляясь к телевизору, я всегда брал с собой книжку и, раскрыв, клал на колени.

— Какой развитой мальчик! — переглядывались чертежницы.

Как-то вечером мы смотрели спектакль «Оптимистическая трагедия». Когда красивая большевичка в кожанке, застрелив развязного матроса-анархиста, строго спросила: «Ну, кто тут еще хочет комиссарского тела?» — старшая захлопала в ладоши и закурила, а я поправил книгу на коленях.

Так вот, вернувшись, Ашот праздновал «дембель» неделю. Заодно решили отметить и отъезд ленинградок, их отпуск закончился, поезд отходил утром. Когда стемнело и застрекотали цикады, рядовой запаса позвал девушек погулять вдоль берега и на прощание искупаться в ночном море. Младшая наотрез отказалась, объяснив, что у нее еще не уложены вещи, а старшая охотно согласилась, так как хотела в последний раз окунуться в светящуюся соленую воду.

Посреди ночи я проснулся в избушке от шума: крики, рыдания, причитания, грохот, топот…

— Что там такое? — спросил я Батуриных, когда те, странно переглядываясь, вернулись в комнату.

— Спи, не твое дело! — цыкнула тетя Валя.

Наутро, отправляясь на пляж, я не обнаружил ни чертежниц, что понятно — они уехали, ни Ашота. На вопрос, где наш «дембель», мне раздраженно ответили, мол, ушел в горы за кизилом на несколько дней.

«Странно, — подумал я, — за кизилом идут утром, а возвращаются к обеду, сгибаясь под тяжестью полных ведер. Если собирать несколько дней, то просто не хватит рук, чтобы дотащить до дома. Нужен транспорт… Хотя бы тележка. А она стояла на месте, прислоненная к стене». Башашкин, выслушав мои сомнения, сказал так:

— Запомни, племяш, при Сталине Беломорканал рыли с одной стороны слишком разговорчивые, а с другой слишком наблюдательные. Понял?

После обеда примчался взъерошенный и обсыпанной мукой Сандро (он тогда работал в пекарне). Взрослые сошлись за столом и что-то обсуждали, озираясь. Я как раз завернул по надобности в «Храм раздумий» и задержался там, оттуда был хорошо слышен секретный разговор старших, и мне стала известна невероятная вещь: оказывается, прогуливаясь вдоль тихого ночного моря, Ашот изнасиловал чертежницу, у которой не оказалось с собой пистолета, как у красивой комиссарши в кино. Это слово — «изнасиловать» — я тогда услышал впервые, и оно мне сразу не понравилось своей грубой избыточностью.

— Скотина! — вскричал Сандро. — Идиот! Это же 117-я! Трешка в лучшем случае. Ему что, шмар на турбазе мало?!