Йонни вошел на кухню, и Ханна почувствовала, как его борода щекочет затылок. Он воображал себя крутым и суровым, а на самом деле был самым нежным на свете, поэтому никогда не кричал на нее в ответ. Буря стучала в окно, оба знали, что скоро зазвонит телефон и ему придется уехать, а она опять будет злиться. «Будь начеку в тот день, когда она перестанет злиться, – это значит, она тебя разлюбила», – сказал отец, когда Йонни с Ханной поженились. «Берегись, у этой женщины фитиль длинный, зато и пороха много!» – смеялся отец в другой раз.

Возможно, Ханна замужем за идиотом, но и сама не сахар, характер такой, что иногда она доводит Йонни до ручки, а от постоянного бардака в доме у него просто голова идет кругом. Йонни с ума сходит, если вещи не разложены по порядку, он вечно не может найти то, что надо, – будь то в пожарной машине, в гардеробе или в кухонном шкафчике, а женщина, на которой он женился, не считает, что у каждого должно быть свое место в кровати. Ханна запросто может в один день лечь справа, а в другой – слева, никакой логики, от этого у Йонни едет крыша. Как так – нет своего места в постели? К тому же она ходит по квартире в уличной обуви, не моет после себя раковину и меняет местами нож для масла и сырорезку, так что каждый завтрак превращается в чертов поиск сокровищ. Хуже ребенка.

Но вот она протянула руку и погладила его бороду, а он обнял ее за талию – и все остальное стало не важно. Они хорошо знают друг друга. Ханна смирилась, что жизнь с пожарным – то, чего остальным никогда не понять. Например, она научилась писать в темноте, потому что стоило зажечь свет ночью, как он просыпался, принимая его за мигающий сигнал экстренного вызова на пожарной станции. Одевался во сне и мгновенно прыгал в машину, а она, чертыхаясь, бежала за ним в одних трусах и пыталась выяснить, в чем дело. Прошло немало ночей, прежде чем Ханна поняла, что он никогда не отвыкнет от этого, а в глубине души она и не хотела, чтобы он отвыкал.

Йонни был из тех, кто бросается в огонь. Ни сомнений, ни вопросов, прямо в огонь. Такие люди – большая редкость, их узнаешь с первого взгляда.

* * *

Восемнадцатилетняя Ана выглянула в окно из дома на окраине Бьорнстада, где они жили с отцом. Ана немного хромала – повредила колено на соревнованиях по борьбе, после того как ее ровесник сказал, что девчонки не могут нормально бить. Она сломала ему ребро и ударила коленом по голове – внутри-то было пусто, но снаружи, к сожалению, имелась твердая оболочка, так что колено она повредила. Тело у нее всегда было проворное, ум за ним не поспевал, ей было трудно понять людей, зато она хорошо понимала природу. Глядя в окно, Ана увидела, как деревья сгибаются под порывами ветра, она заметила это еще с утра и задолго до всех поняла, что будет буря. Если твой отец хороший охотник, такие вещи ты чуешь за версту, а лучшего охотника, чем ее папа, в наших краях не найдешь. Он провел в лесу столько времени, что частенько забывал разницу между рацией и телефоном и, беря трубку дома, говорил «прием» после каждого ответа.

В этом лесу Ана училась ползать и ходить, потому что только так она могла быть вместе с папой. Лес стал ее детской площадкой и школой, отец рассказывал ей о диких зверях и невидимых силах земли и воздуха. Так проявлялась его любовь. Когда Ана была маленькой, папа учил ее выслеживать добычу и стрелять, а когда подросла, брал ее на поиски подранков или зверей, сбитых машиной, которых муниципальные власти поручали найти и пристрелить. Когда живешь в лесу, привыкаешь его защищать и понимаешь, что лес тоже тебя защищает. Замечаешь те же вещи, что и растение, ждешь весны и солнца, боишься того же, что и они: огня, а еще больше – ветра. Потому что ветер нельзя остановить или погасить, ни кора, ни кожа для него не преграда, ветер рвет, ломает и убивает все на своем пути.

Ана услышала непогоду в шелесте макушек деревьев, почувствовала ее в груди, хотя кругом все было тихо и неподвижно. Она набрала воды во все канистры и ведра, принесла из подвала газовую плитку, вставила новые батарейки в налобные фонарики, достала чайные свечи и спички. В последующие несколько часов Ана деловито и сосредоточенно рубила дрова и стаскивала их в большую комнату. Когда в Бьорнстад пришла буря, Ана закрыла двери и окна и стала мыть посуду, громко звякая тарелками и ножами под песни своей лучшей подруги Маи, звучавшие из колонок, потому что голос Маи ее успокаивал, а привычные звуки кухни успокаивали собак. Когда Ана была маленькой, собаки ее защищали, теперь все наоборот. Если вы спросите Маю, кто такая Ана, она ответит: «Воительница». Не только потому, что Ана может навалять кому угодно, но главным образом потому, что жизнь с самого рождения пыталась навалять Ане, но у нее ничего не вышло. Ана была несгибаемой.

Она училась в гимназии Бьорнстада последний год, но повзрослела раньше, чем остальные, как это бывает с дочерьми тех, кто привык прятаться на дне бутылки. Когда Ана была еще совсем маленькой, папа научил ее поддерживать в печи огонь, в нужное время подкладывать больше дров, чтобы огонь не потух. Когда отец уходил в запой – на несколько дней, а то и месяцев, – он так же тщательно поддерживал в себе хмель. Никогда не злился и даже не орал, просто ни на миг не трезвел. Во время бури он спал, похрапывая в кресле в гостиной среди Аниных кубков по борьбе, которыми так гордился, и ее детских фотографий, с которых она когда-то аккуратно вырезала маму. Сейчас он был слишком пьян, чтобы услышать, как звонит телефон. Ана мыла посуду, сделав погромче музыку, собаки лежали у ее ног и тоже не слышали. А телефон все звонил и звонил.



Наконец позвонили в дверь.

* * *

– Ничего страшного, просто ветер, – прошептал Йонни.

Ханна старалась поверить. Он ведь не на пожар едет, просто команда пожарных с бензопилами будет чистить дорогу от упавших деревьев, чтобы могли проехать машины спасателей и экстренных служб. Быть пожарным в наших краях означает на девяносто процентов быть лесорубом, часто бормочет он, но Ханна знает, что он гордится своей профессией. Ведь он часть этого леса.

Обернувшись, она встала на цыпочки и укусила его за щеку – у него подкосились ноги. Обычно Йонни самый большой и сильный, куда бы он ни пришел, но что бы люди ни думали, если по ту сторону горящей стены окажутся дети, Ханна прорвется в дом быстрее, чем он. Она непростой человек, строптивый и дерзкий, ей тяжело угодить, но он любит ее больше всего на свете за ее дьявольский и бескомпромиссный инстинкт защитницы. «Мы помогаем всем, кому можем помочь», – шепчет она ему на ухо в худшие дни, когда кто-то погибает у него на пожаре или у нее в роддоме. Пожарный готов столкнуться со смертью в любой момент, а акушерка – в самый страшный: в первое мгновение жизни. Эти слова утешают их и напоминают о долге. Мы помогаем, если можем, когда можем и кому можем. Вот такая у них работа, и они ей под стать.

Йонни медленно разжал руки – никогда ему не привыкнуть, что от этой неряшливой задиры внутри все переворачивается. Он пошел проверить, зарядился ли телефон, а она долго смотрела ему вслед – никогда ей не привыкнуть к тому, что после двадцати лет совместной жизни ей по-прежнему хочется сорвать одежду с этого занудного педанта, достаточно ему лишь посмотреть ей в глаза.

В прихожей зазвонил телефон. Пора. Ханна зажмурилась, выругалась и пообещала себе, что не будет ссориться с Йонни. Он никогда не обещал, что вернется домой невредимым, – это плохая примета. Просто вновь и вновь повторял, что любит ее, а она отвечала: «Тем лучше для тебя». Телефон продолжал надрываться – наверное, Йонни в туалете и не может ответить; она окликнула его во весь голос, чтобы перекричать оглушительный дребезг оконных стекол на ветру. Дети выстроились на лестнице, чтобы обнять папу на прощание. Тесс обхватила троих братьев: Тобиаса, Теда, Тюре. Папа считал, что глупо давать всем детям имена, начинавшиеся на «т», но договорился с их мамой, когда они полюбили друг друга, что она будет придумывать имена детям, а он – собакам. Собак они так и не завели. Да, Ханна всегда была более практичной.

Тюре плакал, уткнувшись в футболку Тесс, никто из братьев не пытался его одернуть. Они и сами плакали, когда были помладше, потому что в семье не бывает одного пожарного, так уж устроена жизнь, пожарной командой становится вся семья. Они не могут позволить себе думать: «С нами такое никогда не случится» – нужно быть готовыми ко всему. Поэтому у родителей есть простое соглашение: никогда не рисковать одновременно. Кто-то один должен остаться с детьми, если произойдет худшее.

Йонни стоял в прихожей и все громче кричал в трубку, но без толку. Может, он нажал не на ту кнопку? Он проверил список звонков: странно, последний от мамы – десять минут назад. Прозвучало еще несколько звонков, и тут он понял, что все это время звонил телефон Ханны. Она в растерянности взяла трубку, посмотрела на номер и услышала голос шефа. Через тридцать секунд она вылетела из дома.



Ты хочешь понять людей? Правда? Тогда тебе надо узнать про лучшее, на что мы способны.

4

Дикари

Беньи проснется от грохота. Он сядет в кровати и не поймет, где находится, – от похмелья у него нарушились ощущения пространства – кажется, он слишком велик для этой комнаты, будто проснулся в кукольном домике. Ничего удивительного, это продолжается много дней, каждое утро он просыпается в ужасе от того, что до сих пор жив.

Это случится на следующий день после бури, о которой он пока что не знает, он еще не понимает, забыл он свой сон или до сих пор спит. Длинная челка упадет на глаза, боль пронзит каждый сустав и сухожилие по-прежнему мускулистого тела, накачанного за время жизни в хоккее, хотя теперь Беньи двадцать, и он скоро два года как не вставал на коньки. Тощий, насквозь прокуренный, он попытается встать с кровати, но упадет на колено, пустые бутылки покатятся по полу, заваленному бумагой для самокруток, зажигалками и остатками фольги, а головная боль навалится с такой силой, что, даже зажав уши, он не поймет, откуда этот грохот – изнутри или снаружи. Раздастся еще один залп, стена задрожит, Беньи в испуге присядет на корточки, потому что стекло в окне над кроватью вот-вот треснет и погребет его под своими осколками. А в углу будет звонить, и звонить, и звонить телефон.

Два года назад Беньи уехал из Бьорнстада и все это время скитался по свету. Оставив город, где прошла его жизнь, он ехал автостопом, на поездах, плыл на пароходах до тех пор, пока вдоль дороги не перестали появляться города с хоккейными клубами. Он уехал черт знает куда и разрушал свою жизнь всеми возможными способами, но с удивлением обнаружил, что есть вещи, которых ему не хватает. Взгляды, руки, дыхание на затылке. Танцпол без вопросов. Чтобы стать свободным, ему нужен был хаос, а чтобы не чувствовать себя одиноким – одиночество. У него и в мыслях не было возвращаться, теперь любая чужая планета могла стать ему домом.

Был ли он счастлив? Раз у тебя возникает такой вопрос, ты совершенно не знаешь Беньи. Он никогда не возлагал особых надежд на счастье.

Заспанный и похмельный, он будет стоять на подоконнике в маленьком гостиничном номере, глядя на мир за окном и не ощущая себя его частью. Внизу на дороге столкнутся две машины – от этого грохота он проснется. Закричат люди. Так, что у Беньи зазвенит в ушах. До тех пор, пока он не поймет, что это телефон.

– Алло? – выдавит он голосом, севшим от долгого молчания, а до этого надорванным от крика.

– Это я, – устало и обреченно прошепчет его старшая сестра на другом конце провода.

– Адри? Что случилось?

Она будет осторожно подбирать слова – сейчас он слишком далеко, чтобы сообщать ему эту новость, как старшая сестра сообщает младшему брату. Он выслушает молча, он всю жизнь тренировался не подавать виду, когда внутри что-то гаснет.

– Умерла? – наконец произнесет он, и сестре придется повторить, как будто он забыл часть слов своего языка.

В конце концов он прошепчет «понятно», шорох дыхания в трубке – вот и все, чем даст себя знать маленькая ударная волна от разорвавшегося сердца.

Беньи нажмет «отбой» и начнет собирать сумку. Раз-два и готово, он путешествует налегке и всегда готов двинуться в путь.

– What’s going on? What time is it?[1] – донесется шепот из кровати.

– I have to go[2], – ответит Беньи, направляясь к двери, голый по пояс. Большая татуировка с медведем, набитая на плече, успеет поблекнуть после нескольких месяцев на солнце, а бесчисленные шрамы вспыхнут розовым на загорелой, как у дикаря, коже. На костяшках пальцев их окажется больше, чем на лице, ведь по части дикости Беньи мог многим дать сто очков вперед.

– Go where?

– Home[3].

Голос крикнет еще что-то вслед, но Беньи уже бежит вниз по лестнице. Надо было в ответ хотя бы пообещать, что позвонит, но если Беньи что-то и понял за годы жизни в Бьорнстаде, так это то, что он больше не в состоянии никому врать.

5

Акушерки

Той ночью буря прокатится по двум хоккейным городкам, сокрушая людей и деревья. А утром приедут юноша и девушка: у него на руке татуировка с медведем, у нее – с гитарой и ружьем; они вернутся домой, чтобы пойти на похороны. Так начнется эта история. В местах по соседству с дикой природой людей связывают не только невидимые нити, но и острые крючья, так что, когда один человек поворачивается слишком резко, он может не только сдернуть с другого одеяло. Он может вырвать у него сердце из груди.

* * *

Йонни бегал за женой по всему дому, поднимался по лестнице в спальню, а она на ходу собирала акушерский набор и давала ему краткие объяснения: молодая пара с хутора к северу от Бьорнстада, первые роды, воды отошли, супруги отправились в больницу Хеда, недооценив масштаб бури. Хотели сократить путь и добраться с восточной стороны проселочными дорогами, вместо того чтобы ехать по шоссе, и оказались посреди леса между двумя городами, когда дорогу им преградило упавшее дерево. Они не увидели, как падает следующее дерево, и машина прочно застряла, непонятно где. Им удалось дозвониться в больницу поблизости, но тамошние врачи не были уверены, что смогут добраться к ним сквозь этот хаос, когда по лесным дорогам проехать нереально. Единственным шансом для женщины и ребенка была акушерка, которая тем вечером оказалась свободна, жила достаточно близко и, если потребуется, готова была пройти последний отрезок пути пешком.

Йонни стоял в дверях спальни, ему хотелось спросить жену, не сошла ли она с ума, но после двадцати лет совместной жизни он заранее знал ответ. Внезапно она повернулась так резко, что ударила его головой в грудь, его руки нежно сомкнулись вокруг, и она утонула в его объятиях.

– Я люблю тебя, люблю, чертов ты идиот, – прошептала она.

– Тем лучше для тебя, – ответил он. – На чердаке в сундуке лежат запасные одеяла, а фонарики…

– Знаю, за нас не беспокойся, только ты не… ты, черт побери, не… – Она зарылась лицом в его футболку и почувствовала, как он дрожит. – Не злись на меня, дорогой. Злиться – это моя привилегия, а ты у нас мудрый, – пробормотала она в футболку. Он старался. Очень старался.

– Возьми с собой кого-нибудь. Кого-то, кто знает лес, дорогая, ведь будет темно и…

– Ты должен остаться. Сам знаешь. Никогда не летать на одном самолете, не выходить вместе из дома в бурю, дети должны…

– Знаю. Конечно знаю, – прошептал он в отчаянии. Никогда еще он не чувствовал такого бессилия – для пожарного это невыносимо.

Из-за его глупых суеверий она никогда не могла сказать ему: «Возвращайся целым и невредимым», когда он уезжал на вызов, поэтому обычно она вспоминала какое-нибудь рутинное дело, предстоявшее на следующий день, чтобы он не мог отвертеться: «Не забудь завтра отвезти на помойку мусор» или «В двенадцать обедаем у твоей мамы». Это был их маленький тайный ритуал.

Поэтому и сейчас он не сказал ей: «Возвращайся целой и невредимой». Он не стал ее отговаривать, поскольку знал по себе, что услышит в ответ. Он должен быть сильным, но даже он не может остановить ветер. Она может принять роды, поэтому нужнее сейчас она. Мы помогаем, если можем помочь, когда можем и тому, кому можем. Поэтому по дороге из спальни он просто схватил ее за руку, чтобы сказать о каком-нибудь рутинном деле и напомнить о завтрашнем дне, но единственным, что пришло ему в голову, было:

– Завтра я собираюсь заняться с тобой сексом!

Она рассмеялась, прямо ему в лицо, прямо в самое сердце:

– Все-таки у тебя с головой не в порядке.

– Заруби себе на носу, завтра будем заниматься любовью!

У него на глазах были слезы, у нее тоже, за окном выл ветер, и оба прекрасно понимали, что не бессмертны.

– Не знаешь, кто бы смог меня туда проводить? – спросила она, стараясь говорить ровным голосом.

– Да, знаю одного человека. Позвоню, скажу, что ты скоро приедешь, – ответил Йонни и дрожащими руками записал адрес.

Ханна села в микроавтобус и отправилась в ночь наперекор буре, которая ломала деревья, как спички, и убивала все на своем пути. Она не обещала, что вернется целой и невредимой. Йонни и дети глядели ей вслед в окно кухни.

* * *

В конце концов собаки почуяли, что у входной двери кто-то есть, и залаяли, скорее инстинктивно, потому что звонка никто не услышал. Ана вышла в прихожую и осторожно выглянула в окно. Кого еще черт принес? На крыльце виднелась хрупкая женская фигурка в капюшоне, изо всех сил сопротивляющаяся напору ветра.

– ОТЕЦ ДОМА?! – прокричала женщина, когда Ана рванула дверь. Лес ревел и сотрясался от бури, как будто они находились в консервной банке, которую великаны гоняли по футбольному полю.

Микроавтобус, на котором приехала женщина, стоял чуть поодаль, трясясь от ветра. Как можно в бурю выехать из дома на этом дебильном корыте, думала Ана. Кроме того, на женщине был красный дождевик, а это означало, что она из Хеда. Она что, совсем с дуба рухнула? Ана была так занята этими мыслями, что почти не отреагировала, когда женщина шагнула вперед и прокричала:

– В лесу застряла машина! Мой муж сказал, что только твой папа знает дорогу!

Она выплевывала слова, а Ана лишь моргала в ответ в полной растерянности:

– Ну… и? Вы как бы не понимаете, почему машина застряла в лесу с такую погоду?

– Женщина в машине РОЖАЕТ! Твой папа дома или нет? – нетерпеливо прошипела женщина и шагнула в прихожую.

Ана попыталась преградить ей путь, но та, видимо, не заметила ее паники. На кухонной столешнице выстроились пустые банки из-под пива и бутылки, тщательно вымытые Аной, чтобы не пришлось краснеть перед соседями за запах в контейнере для раздельного сбора мусора. Отец сидел в гостиной, уронив руки с подлокотников кресла. Грудь медленно вздымалась и опускалась в такт дыханию проспиртованных легких. Акушерка уже была на взводе, поэтому, когда сердце, подскочившее к горлу, провалилось куда-то в район живота, ее это не удивило.

– Понимаю… Прости… Прости, что я ворвалась, – смущенно пробормотала она и, поспешно развернувшись, выскочила за дверь к своему микроавтобусу.

Мгновенье поколебавшись, Ана ринулась следом. Постучала в окно машины. Женщина неуверенно опустила стекло.

– Куда вам надо? – прокричала Ана.

– Буду искать женщину в лесу! – ответила акушерка, пытаясь завести машину, но проклятая развалюха зашлась в кашле.

– Вы что, совсем рехнулись? Вы понимаете, как опасно сейчас в лесу?

– ОНА РОЖАЕТ, А Я АКУШЕРКА!!! – проорала женщина, внезапно придя в бешенство, и грохнула кулаком по приборной доске полумертвого микроавтобуса.

Впоследствии Ана не сможет объяснить, что с ней случилось в тот момент. Возможно, нечто из разряда романтики, в кино про такое говорят: «Она почувствовала зов свыше». Решающим фактором оказалось то, что женщина выглядела такой же чокнутой, какой, по общему мнению, выглядела Ана.

– ПОЕДЕМ НА ПАПИНОЙ МАШИНЕ!

– Я НЕ МОГУ ВЗЯТЬ ТЕБЯ С СОБОЙ!

– ТВОЯ МАШИНА – ДЕРЬМО!

– БЕЗ ТЕБЯ ЗНАЮ!

– ТЕБЕ ЖЕ ЛУЧШЕ, ЕСЛИ ПОЕДЕШЬ СО МНОЙ!

Женщина посмотрела на безумного подростка за окном. На курсах акушерства они такого не проходили. Она отчаянно выругалась, взяла акушерский саквояж и двинулась вслед за девочкой к машине ее отца.

– МЕНЯ ЗОВУТ ХАННА! – крикнула она.

– АНА!

Неслучайно у них такие похожие имена; у Ханны еще будет повод проклинать собственное сходство с этой девчонкой и хохотать над ним. Они вскарабкались на переднее сиденье и долго боролись с дверями, чтобы как следует их закрыть, – ветер лупил по железу, как град. На заднем сиденье лежало ружье. Покраснев, Ана схватила его и побежала к дому. Вернувшись, сказала, не глядя в глаза:

– Он забывает ружье в машине, когда… ну, вы понимаете. Сто раз ему говорила.

Акушерка кивнула, поежившись.

– Мой муж познакомился с твоим папой пару лет назад, когда тушили лесные пожары. Я думаю, его тоже позвали, ведь он знает лес как свои пять пальцев. Они потом охотились вместе несколько раз. Кажется, твой папа – единственный человек во всем Бьорнстаде, которого муж уважает. – Жалкая попытка подбодрить Ану, Ханна и сама это понимала.

– Папу все любят, вот только сам он себя не особенно жалует, – сказала Ана с такой убежденностью, что у Ханны сердце сжалось.

– Ана, может, тебе стоило остаться с ним?

– Зачем? Он так пьян, что даже не заметит, что меня нет.

– Мой сказал, в лесу я могу положиться только на твоего папу и ни на кого другого, и теперь мне как-то не по себе, что ты…

Ана фыркнула:

– Твой муж придурок, раз думает, будто лес знают одни мужики!

Акушерка растерянно улыбнулась:

– Если ты думаешь, что мой муж придурок только поэтому, значит, ты пока мало знаешь мужчин…

Сколько раз она говорила Йонни, чтобы отвел микроавтобус в нормальный автосервис, но он в ответ лишь бормотал, что настоящие пожарные могут сами чинить свои машины. На это она отвечала, что настоящим пожарным кажется, будто они могут сами чинить свои машины. Быть замужем просто, думала Ханна: берешь скандал, который тебе особенно удается, и повторяешь раз в неделю.

– Где застряла та женщина? – нетерпеливо спросила Ана.

Акушерка поколебалась, вздохнула, достала карту. Из Хеда в Бьорнстад она ехала по шоссе, но ее машина стала последней: она видела, как позади на дорогу валятся деревья. По идее она должна была испугаться, но помешал адреналин. Она ткнула в карту:

– Где-то здесь. Видишь? Они не поехали по шоссе, решили срезать через лес, но лесные дороги сейчас завалены деревьями. Туда вообще можно добраться?

– Посмотрим, – ответила Ана.

Ханна прокашлялась:

– Извини за вопрос, а тебе уже можно водить машину?

– Конечно! В самый раз! – уклончиво ответила Ана и рванула вперед.

– Но у тебя… есть права? – с беспокойством переспросила акушерка, когда машину занесло.

– Ну, не совсем. Но папа научил меня водить. Он часто бывает в стельку, кто-то же должен везти его домой.

Акушерку это не успокоило. Скорее наоборот.

6

Супергерои

Маттео четырнадцать лет. В этой истории он особой роли не играет – до поры до времени. Он из тех, кто мелькает на заднем плане, один из тысяч жителей городка. Его никто не замечал, когда он ездил по Бьорнстаду в самом начале бури, – все спешили по домам, и кроме того, Маттео был не из тех, на кого обращают внимание. Если быть невидимкой – это суперспособность, то он никогда о такой не мечтал. Ему бы больше хотелось обладать нечеловеческой силой, чтобы защищать свою семью. Или влиять на события прошлого, чтобы вернуться туда и спасти старшую сестру. Но он не супергерой, он так же бессилен перед своей жизнью, как город перед лицом стихии.

Маттео был дома один, когда ветер начал хлестать деревья и в маленьком домике на границе с лесом, который снимала его семья, вырубилось электричество. Они поехали за границу, чтобы забрать домой его сестру. Вообще Маттео спокойно остается один, но без света ему неуютно, поэтому он взял велосипед и поехал кататься по улицам. Упрямый подросток внутри его не хотел просить о помощи, а испуганный ребенок надеялся, что кто-то о нем позаботится. Но ни у кого не было времени.

Навстречу ему пронесся высокий толстый мужчина в костюме. Имени его Маттео не знал, все звали его Фраком, ему принадлежал большой продуктовый магазин; Фрак был одним из самых богатых людей во всем городе. Мужчина не заметил мальчика, он спешил к флагштокам у входа в ледовый дворец, чтобы поскорее снять зеленые флаги с медведем, пока ветер не разорвал их в клочья. Это его инстинкт в случае опасности: спасать флаги, а не людей.

Маттео ехал по Бьорнстаду, глядя, как соседи помогают друг другу убрать со двора лишние вещи, заносят в дом клюшки и ворота, расставленные на всех разворотных площадках, – в это время года местная молодежь гоняет по асфальту теннисные мячи, но как только выпадет снег, каждый отец семейства заливает у себя во дворе хоккейный каток. Маттео слышал, как соседи посмеивались, что у них в Бьорнстаде «хорошие друзья, но плохие сады», – возможно, те, кто живет южнее, хвастаются идеальными газонами и ухоженными клумбами, а здесь гордятся овалами из гравия и оттаявшими по весне шайбами в цветниках. Сразу ясно, кто не терял времени зря.

Маттео часто думал о том, был бы ли он таким же странным и одиноким, живи они в другом месте. Может, он начал бы болтать с другими, завел друзей, стал бы видимым. Где ты родился и каким вырос – настоящая лотерея: что ценят в одном месте, терпеть не могут в другом. Почти во всем мире одержимость хоккеем делает тебя аутсайдером и чудаком, но только не здесь. А здесь хоккей – как погода, все разговоры при встрече непременно касаются или того, или другого, темы бури и спорта неизбежны.

Быстро стемнело и похолодало, снег пока не выпал, но ветер вгрызался в мясо до костей, мальчик был без перчаток, пальцы онемели от холода. Он ехал вперед, не разбирая дороги, и на секунду отпустил одну руку, чтобы растереть другую, поэтому слишком поздно заметил машину. Яркий свет фар ослепил его. Маттео так резко затормозил, что велосипед вильнул вбок. Он ничего не видел и ждал удара, а не дождавшись, решил, что уже умер, но в последний момент каким-то образом перенес вес и вместе с велосипедом свалился на обочину. Он покатился по земле, оцарапал руки и закричал, но из-за ветра его никто не слышал.

Ни девушка, которая была за рулем, ни акушерка, сидевшая рядом, не заметили его в темноте. Все длилось не дольше мгновения, но, если бы бампер хоть немного коснулся мальчика, его бы с бешеной силой отбросило на деревья. Упади он там без сознания во время бури, его бездыханное тело нашли бы только через несколько дней, и невидимые нити, связывающие его и будущее, оборвались бы. Но мальчик все же выполз на дорогу, весь в синяках, но живой.

Всего миллиметр отделял нас от того, чтобы никогда не узнать о Маттео, но вскоре случится такое, что мы уже никогда не забудем его имя.

7

Дети

Бьорнстад и Хед – старые города, а лес, который их окружает, еще старше. Говорят, мудрость приходит с возрастом, хотя для большинства из нас это не так – старея, мы лишь накапливаем отрицательный и положительный опыт. Результат – скорее цинизм, чем мудрость. В молодости мы еще не знаем обо всех превратностях жизни, и это к лучшему, потому что иначе мы бы не вышли за дверь.

И определенно не выпустили из дома тех, кого любим.



– Ты знаешь… куда ехать? – обеспокоенно спросила Ханна.

Как акушерка она хотела добраться до места как можно скорее, но как человек, который не планировал расставаться с жизнью, она хотела, чтобы Ана не мчалась так, будто угнала машину.

Девочка не ответила. На ней была папина куртка, оранжевая, вся в светоотражателях, слишком большая, с надписью на спине «ДТП с диким животным». Папа надевал ее, когда ехал на поиски зверей, сбитых на дорогах, в машине было полно снаряжения для того, чтобы пробираться по лесу в темноте, полжизни Ана бегала здесь за отцом и собаками. Она всегда знала, что найдет дорогу с закрытыми глазами, и теперь буря решила ее проверить.

– Так ты… знаешь, куда нам надо? – снова спросила Ханна, но и на этот раз Ана не ответила.

Под ногами у акушерки болтались два теннисных мячика. Она подняла один и осторожно улыбнулась:

– А… сколько у вас собак?

Молчание. Ханна прокашлялась:

– Я про то, что в теннис у нас никто не играет, такие мячики в Хеде и Бьорнстаде могут понадобиться только тем, у кого есть собака, кто играет в хоккей на траве или для стирки пуховика…

Ана прищурившись смотрела на дорогу, она прибавила скорость.

– Что за порода? – не сдавалась акушерка.

В конце концов девочка вздохнула:

– Вы из тех, кого на нервной почве пробивает на разговоры?

– Ну да… – призналась акушерка.

– Я тоже, – сказала Ана.

Довольно долго они молчали. Акушерка прикрыла глаза и попыталась думать о чем-нибудь другом. Она старалась изо всех сил, но сердце набирало обороты, и наконец рот перестал ее слушаться:

– Мой муж мечтает о собаках! Он бредит собаками с тех пор, как мы познакомились! Если честно, я к животным отношусь очень прохладно, но, может, когда-нибудь устрою ему на день рождения сюрприз – пусть купит себе пса для охоты! Я уже и с заводчиком поговорила! У хорошей охотничьей собаки должна быть кнопка «вкл/выкл», чтобы на охоте она была настоящим зверем, а дома милым песиком. Правда? Я так смеялась, когда это услышала, – хотелось бы мне, чтобы так же были устроены пожарные и юные хоккеисты…

Ана прибавила газа и, искоса посмотрев на Ханну, пробормотала:

– Для человека, который не любит собак, вы слишком много о них знаете.

– Спасибо! – взвизгнула Ханна, закрыв лицо ладонями при виде упавшего поперек дороги дерева, которое Ана успела объехать в последний момент.

– Ну и куртка у вас, для поездки в Бьорнстад лучше не придумаешь, храбрый поступок. Я-то свою надела, чтобы нас на дороге не сбили, а ваша наоборот – в самый раз для мишени.

– Что? – почти прокричала акушерка, и только потом поняла, что впопыхах надела куртку старшего сына, красную, с эмблемой «Хед-Хоккей» на груди, она схватила первую попавшуюся в прихожей и выскочила за дверь.

Тобиас из нее уже вырос, но Ханне она все равно была велика. Время идет быстро.

– Команда уродов, – пригвоздила Ана, и Ханна мгновенно вспыхнула:

– Выбирай выражения! Там играют мои дети!

– Дети не виноваты, что вы их отправили в команду уродов, – невозмутимо ответила Ана.

Акушерка вытаращилась на нее. Потом неохотно улыбнулась:

– Любишь хоккей?

– Ненавижу. Но еще больше ненавижу Хед.

– Наша лучшая команда в этом сезоне здорово вам наваляла, – сказала акушерка, обрадовавшись возможности хоть о чем-то поговорить и отвлечься.

Ана фыркнула и на несколько секунд сбавила скорость, пытаясь разобрать дорогу в темноте.

– Да вы бы и валенку не смогли навалять. Ваши защитники такие тормоза, что, если мы с ними начнем разбираться в каждой зоне, на это уйдут года, – пробормотала она, глядя вперед.

Акушерка закатила глаза:

– Прав был мой муж, таких самодовольных людей, как в Бьорнстаде, еще поискать, вы только что чуть не обанкротились, и вот уже опять самомнение до небес. Вы в прошлом сезоне никогда бы не выиграли, если бы не этот ваш Амат. Без него у вас ничего не выйдет…

– Амат никуда не делся, – фыркнула Ана, не спеша продвигаясь вперед.

– Разве его не позвали в НХЛ в Штаты? Местная газета всю весну об этом трезвонила. Какая в Бьорнстаде крутая молодежная команда, вырастили таланты, за Бьорнстадом будущее, а Хед уже в прошлом…

Акушерка услышала в своем голосе ту же горечь, с какой говорил об этом ее муж, и сама себе удивилась, но такова жизнь в Хеде: все принимаешь на свой счет. Каждый успех Бьорнстада – провал Хеда.

– Амат никуда не уехал. Он снова дома. Просто получил травму, по-моему… – начала было Ана, но запнулась на полуслове, увидев то, что искала, – узкий проход между деревьями, явно недостаточный для машины.

– Для человека, который не любит хоккей, ты слишком много о нем знаешь, – улыбнулась акушерка.

Ана остановила машину, прикинула расстояние, сделала глубокий вдох и сказала:

– Все равно мы вас сделаем – с Аматом или без. Знаете почему?

– Почему?

Прикусив губу, Ана отпустила сцепление.

– Да потому что вы команда уродов! Держись!

Ана рванула с места, чтобы не увязнуть в канаве, и проскочила между деревьями – проход оказался в самый раз, хотя лакированные бока с лязгом проскрежетали о стволы. У акушерки перехватило дыхание, она вмиг лишилась дара речи, машина запрыгала по кочкам, так что Ханна ударилась лбом о стекло, и еще, и еще, – казалось, прошли часы, прежде чем Ана вдруг резко затормозила. Опустив стекло, она высунулась в окно и сдала пару метров назад на прогалину, более безопасное место в случае падения дерева.

– Приехали! – сказала она, кивнув на карту в руках акушерки, а затем на окно.

В темноте Ханна не различала собственных рук, и Ана положила ее ладонь на свою куртку, и последний отрезок пути вела ее через лес, съежившись на ветру. Каким-то образом она понимала, куда идти, шла, словно собака, взявшая след, и вдруг они оказались возле машины, откуда слышались крики женщины, а следом гаркнул мужчина:

– ДОРОГАЯ, ЕДУТ! ЭТО СКОРАЯ!

Поняв, что это не скорая, мужчина пришел в ярость – страх мало кого делает героем, зато многим помогает раскрыться с худшей стороны. У акушерки сразу сложилось впечатление, что он раздражен не их транспортным средством, а всего лишь тем, что врач не мужчина.

– Вы точно понимаете, что происходит? – поинтересовался он, когда Ханна залезла на заднее сиденье и стала что-то шептать женщине.

– Вы кто по профессии? – спокойно спросила в ответ акушерка.

– Маляр, – выкашлял тот.

– Тогда давайте так: я решаю, как ваша жена будет рожать, а вы – как шпаклевать стену, – сказала она, осторожно вытесняя его из машины.

Ана забралась на переднее сиденье и лихорадочно осмотрелась вокруг.

– Чем помочь?

– Поговори с ней.

– О чем?

– О чем угодно.

Ана растерянно кивнула, посмотрела через спинку сиденья на женщину и сказала:

– Привет!

Между схватками женщине удалось улыбнуться.

– Привет… привет… ты тоже акушерка?

Мужчина перебил ее:

– Дорогая, ты шутишь? Да ей лет двенадцать!

– Иди покрась что-нибудь, идиот! – прошипела Ана, и акушерка захохотала в голос.

Мужчина так оскорбился, что, выйдя из машины, попытался хлопнуть дверцей, но ветер помешал этому театральному жесту. Снаружи едва удавалось стоять прямо, зато было легче убедить себя, что слезы надуло ветром, а страх ни при чем.

– Как тебя зовут? – спросила роженица.

– Ана.

– Спасибо… Спасибо, что вы приехали, Ана. Простите моего мужа, он…

– Он просто зол, потому что любит вас, думает, что вы с ребенком умрете, а он не сможет помочь, – пробурчала Ана.

Акушерка бросила на нее недовольный взгляд, и Ана пробормотала в свою защиту:

– Вы же сами сказали, чтобы я с ней говорила!

Роженица на заднем сиденье устало улыбнулась.

– Для своего возраста ты слишком хорошо знаешь мужчин.

– Да они просто думают, что все время должны нас защищать. Пошли они со своей сраной защитой.

Акушерка и роженица захохотали хором.

– У тебя есть парень?

– Нет. Хотя да. Но он умер!

Роженица уставилась на нее. Кашлянув, Ана добавила:

– Но вы не умрете!

Тогда акушерка доброжелательно, но настойчиво сказала, что минутка тишины не помешает. Женщина закричала, мужчина запрыгнул машину, взял ее за руку и тоже закричал, потому что она чуть не сломала ему пальцы.

* * *

Всю ночь Йонни просидел на кухне у окна – самое невыносимое место на свете для пожарного. Четверо детей спали на матрасах на полу у его ног. Младший, Тюре, в обнимку со старшей, Тесс. Двое средних, Тобиас и Тед, улеглись по отдельности подальше от них, но постепенно подползли вплотную к брату и сестре. В кризисной ситуации мы даже во сне инстинктивно стараемся быть ближе к тому, что действительно важно: родное дыхание, пульс, с которым можно сверяться. Иногда папа поочередно клал руку им на спину, чтобы убедиться, что они дышат. У него не было разумных оснований полагать, что они перестали дышать, но разве на разумных основаниях становятся родителями? Когда они ждали первого ребенка, ему все время твердили: «Не волнуйся». До чего бессмысленное напутствие. Когда ты слышишь первый крик своего ребенка, любовь стремительно увеличивается в объеме, взрывая грудь, все чувства, которые ты когда-либо испытывал, выкручиваются на полную мощность, дети открывают тебе дверцу и в ад, и в рай. Ты никогда не был так счастлив и так напуган. Никогда не говори: «Не волнуйся». Нельзя любить и не волноваться – за все и всегда. Боль в груди, настоящая физическая боль заставляла Йонни согнуться и сделать вдох. Кости трещали, тело болело – любви всегда слишком тесно. Где он был раньше, как мог завести четверых детей? Надо было головой думать, но все говорили «не волнуйся», а он внушаемый идиот. Вот и хорошо. Мы обманываем себя, думаем, будто можем защитить тех, кого любим, ведь если бы мы могли принять правду, мы бы никогда не выпустили их из дому.

Йонни простоял у окна всю ночь, и впервые почувствовал, что чувствовала его жена каждую секунду, пока его не было рядом, каждую ночь, с тех пор как они полюбили друг друга: «Что мне делать, если ты не вернешься?»

* * *

Ханна сразу поняла: что-то не так. Это подсказывало чутье, результат долгой практики и опыта, но спустя столько лет у нее выработалось и нечто еще, что можно было бы назвать сверхъестественными способностями, не будь она врачом. Достаточно было малейших признаков – небольшого изменения оттенка кожи, чуть замедленного дыхания слабой младенческой груди. Она знала, когда оно случится, прежде, чем оно случалось. По идее рождение ребенка – вещь невозможная, море так велико, а наше суденышко совсем хрупкое, у нас просто нет шансов.

Даже Ане было страшно. В метре от них за машиной упало дерево, и в салоне раздался грохот, как будто выстрелили из пистолета; падая, дерево зацепило ветвями кузов с таким скрежетом, что в голове у Аны еще долго гудело. Земля дрожала, и, когда налетали новые порывы ветра, всякий раз казалось, что на этот раз дерево упадет на них; что-то с грохотом приземлилось на лобовое стекло, которое чудом не треснуло, – наверное, камень или толстая ветка, но удар был такой силы, будто машина на скорости сто километров в час столкнулась с лосем.

Несмотря на хаос и шум за окном голос акушерки звучал тепло и спокойно, обещая, что все будет хорошо. Теперь мужчина с побелевшим лицом сидел на переднем сиденье рядом с Аной. Послышался первый крик ребенка, и земля перестала вращаться. Акушерка привычно улыбнулась маме и папе и, только когда она искоса посмотрела в сторону Аны, та поняла: что-то не так. Акушерка наклонилась поближе и прошептала:

– Сможешь подогнать машину поближе?

– Смогу! – пообещала Ана.

– Что происходит? Почему вы шепчетесь? – в панике заорал мужчина, схватив акушерку за руку с такой силой, что она вскрикнула, и тут Ана машинально ударила его по лицу.

Он повалился на боковое стекло. Акушерка перевела взгляд с него на Ану. Девочка смущенно моргнула.

– Сорри. Не рассчитала. Пойду за машиной.

Мужчина скорчился от боли и сполз на пол, из губы текла кровь. Голос акушерки по-прежнему был мягким, но слова прозвучали твердо:

– Твоей жене и ребенку нужно в больницу. Срочно. Ты явно нас туда не доставишь. У этой девчонки не все дома, но больше нам рассчитывать не на кого. Ты меня понял?

Мужчина с несчастным видом кивнул:

– Скажите, а… наш ребенок, он…

– Нам надо в больницу, – прошептала акушерка и увидела по глазам, что его сердце на мгновенье остановилось.

Анна мчалась, раскинув руки в стороны, чтобы кончики растопыренных пальцев запомнили дорогу. Она задом пригнала отцовский пикап между деревьями ближе к месту. Акушерка вместе с новоиспеченным отцом очень осторожно перенесли маму с младенцем к другой машине. Ана наугад повела машину в полнейшей мгле, видя только на пару метров перед собой, но этого было достаточно. Они не заметили, как позади них в темноте огромное дерево, покачнувшись, накренилось и со страшной силой рухнуло на машину, из которой они только что вышли. Ну и хорошо. Не всегда нужно знать, что ты был на волосок от смерти.

Мама на заднем сиденье, обессиленная и перепуганная, пыталась что-то прошептать, акушерка нагнулась поближе, чтобы услышать.

– Она говорит, ей очень жаль, что так получилось с твоим парнем, – сказала акушерка, тихонько положив руку Ане на плечо.

Мужчина с окровавленным воротом покраснел от стыда.

– Что… случилось с твоим парнем?

– Ну, он умер типа два года тому назад, так что все в порядке. Я его любила, но иногда он меня нереально доставал! – выпалила Ана.

Она резко взяла в сторону и проскочила между деревьями, так что на несколько секунд всем показалось, будто машина оторвалась от земли, за окном промелькнул черный космос, но вдруг Ана вырулила на обычную дорогу.

– КАК ЕГО ЗВАЛИ?! ТВОЕГО ПАРНЯ?! – выкрикнул мужчина, просто чтобы не молчать.

– ВИДАР! – проорала в ответ Ана и втопила педаль в пол так, что все похватались за двери, поэтому момент для следующей реплики оказался не самый подходящий:

– ОН ПОГИБ В АВТОКАТАСТРОФЕ!

8

Охотники

– ОСТОРОЖНО!!! ЧЕРТ ПОДЕРИ…

Машина резко затормозила, покрышки прочертили черным асфальт, водитель опустил стекло и отчаянно посигналил. Но девушка продолжала переходить дорогу как ни в чем не бывало. Столичный вечер, почти безветренный, никто не знает о бурях в лесах на севере Швеции. И Мая Андерсон тоже. Хочешь понять Бьорнстад? Тогда пойми Маю, которая оставила этот город.

Водитель снова посигналил, на этот раз скорее в отчаянии, чем в ярости, – Мая сначала не поняла, что это относится к ней. Она перешла дорогу на красный свет и заторопилась вверх по противоположной стороне улицы, привычно петляя между многоэтажками и дорожными работами. Всего лишь за два года она превратилась в нового человека. Жительницу большого города.

Водитель что-то прокричал ей, она не разобрала слов, но повернулась и увидела первые буквы регистрационного номера.



УЗМ.



Кажется, прошел целый век с тех пор, как Мая в последний раз вспоминала эти буквы, – так сильно она изменилась. Водитель психанул и уехал, а она только несколько секунд спустя поняла, что задумавшись стоит посреди тротуара и прохожим приходится ее обходить. И что на нее нашло, ведь весь вечер было прекрасное настроение и даже чувство, что ей как будто… легче. Она шла на встречу с одноклассниками из музыкальной школы, слегка опьяненная приятными ожиданиями, – только-только научившись не грызть себя за них. В последние месяцы Мая то и дело повторяла себе, что имеет право радоваться и получать удовольствие. Через несколько часов она возненавидит себя за это. Ей всегда хотелось узнать, куда ее сможет привести музыкальная одаренность, и вот вам ответ: пока она шла на вечеринку, Бьорнстад чуть не разрушила буря.

В телефоне был один пропущенный звонок – от Аны. Ничего, можно перезвонить позже: когда они так далеко друг от друга, перезванивать сразу не обязательно. Они больше не вместе.

Мая двинулась дальше, ускорив шаг, – когда она только переехала сюда, то никак не могла взять в толк, почему все так быстро ходят, а возвращаясь в Бьорнстад, натыкалась на прохожих, потому что там все движутся как в замедленной съемке. Про мужчину за рулем она уже не помнила, такова жизнь в большом городе – забываешь того, кого видел секунду назад, иначе в голове не хватит места для других впечатлений: ничто ничего не значит.

В ее родных лесах на севере Швеции сейчас бушует буря, а Мая идет по улице в тонком пальто нараспашку, пребывая в блаженном неведении о том, что ветер рушит дома и сбивает людей с ног. По сообщениям одноклассников с вечеринки, стало понятно, что все уже навеселе. Мая засмеялась, эта мысль всякий раз поражала ее с новой силой: меньше чем за два учебных года все в ее жизни поменялось местами. Последний раз, уезжая из Бьорнстада, она нечаянно сказала, что едет домой. И заметила, как это задело папу и добавило новый нюанс повисшему между ними молчанию. Он не был готов ее отпускать, родители никогда не готовы, но выбора у них нет.

Все думали, будто Мая переехала, потому что хочет быть взрослой, – на самом деле наоборот. Сколько всего отнял у нее Кевин, она даже объяснить не могла, для него это изнасилование длилось не дольше нескольких минут, а для нее не кончалось никогда. Он отнял у нее светлое летнее утро, хрустящий осенний воздух, снег под ногами, смех до боли в груди, все понятное и простое. Большинство людей не могут точно назвать момент, когда для них кончилось детство, а Мая может – Кевин забрал ее детство, и, уехав из Бьорнстада, Мая выцарапала, вырвала и вернула себе кусочек этого детства. Она снова научилась быть наивной, потому что еще не хотела взрослеть, не хотела жить без иллюзий. Не хотела знать о том, что наступит день, когда она не сможет защитить своих детей. Что все девочки могут стать жертвами, а все мальчики – насильниками.

Ей казалось, что только мама ее понимает. «Я так зла на тебя, что ты от меня уезжаешь, но, если останешься, буду злиться еще сильнее, – прошептала Мира ей на ухо утром перед отъездом. – Обещай, что будешь осторожна, всегда, хотя… иногда все же не стоит. Не взрослей, не все сразу, побудь еще глупой и безответственной. Но знай меру!» Мая хохотала, плакала и обнимала сначала маму, потом папу, который не отпускал ее до тех пор, пока поезд не тронулся с места. Мая запрыгнула в вагон, в окнах замелькал лес, и Бьорнстад перестал быть ее домом.

Она быстро привыкла к толпе, потоку машин, свободе и анонимности. Это было ответом на все вопросы. «Когда тебя никто не знает, ты можешь стать тем, кем хочешь», – сказала она Ане по телефону первой весной в Стокгольме. «Да мне плевать, люблю-то я тебя теперешнюю. Или ты уже другой человек?» – прошипела Ана. Так себе комплимент от девочки, которая, впервые увидев Маю, попыталась поддеть ее и сказала: «Это ты пришла первой из миллионов сперматозоидов? Ну надо же!!!» Ана никогда не уедет из леса, корни у нее глубже, чем у деревьев, – Мае это кажется непостижимым и достойным зависти. Она, по правде говоря, уже сама не знает, где ее «дом»: она даже думать о нем стала в кавычках. Мая пыталась объяснить Ане, что наконец чувствует себя скорее бродягой, но Ана ее не понимала: бродяге в Бьорнстаде не пережить зимы – если не найдешь себе дом, замерзнешь еще до рассвета. В конце концов Мая сказала: «Здесь я – это мои поступки. В Бьорнстаде я – то, что со мной случилось». Ана поняла.

Пришло еще одно сообщение с вечеринки. Мая перешла улицу, чтобы срезать дорогу через парк, думая о том, как быстрее, а не как безопаснее. Да, здорово она изменилась.



УЗМ.



Мая прошла почти половину парка по узкой гравийной дорожке, когда в памяти вспыхнули буквы регистрационного номера. Воспоминания, распихивая друг друга, ринулись к ее чувствам, она подумала про Ану, и к горлу подступили слезы и смех. Словно она не вспоминала ее целую вечность, но ведь они говорили по телефону на днях? Или на прошлой неделе?

Расстояние между фонарями увеличилось, дорожный шум и голоса стали слабее, Мая машинально замедлила шаг. Она забыла оглянуться и не заметила, что мужчина позади нее тоже пошел медленнее. Мая прибавила скорости и услышала, что его шаги тоже стали быстрее.

Казалось бы, чем дольше не видишь Ану, тем меньше должна по ней скучать, но получалось наоборот. Мая отчетливо вспомнила лицо Аны, когда та прокричала: «Ты же знаешь! Убей… Закопай… Молчи? У, Зе, эМ!

«Что?» – спросила Мая, и Ана, всегда поражавшаяся тому, как плохо Мая знает этот мир, фыркнула: «Ты серьезно никогда этого не слышала? Ваш Торонто вроде бы расположен на планете Земля?! Мне иногда кажется, что тебя собрали в лаборатории: снаружи ничего так, а внутри проводку забыли включить!» – Ана ухмыльнулась и постучала Мае по голове.

Мая и чувствовала себя инопланетянкой. Первый год в Бьорнстаде она провела в отчаянии и страхе перед людьми и природой, перед незнакомым городом, в сердце которого было горе, а в воздухе всегда висело насилие. Мая не понимала, как можно добровольно поселиться на этом клочке земли, где горстку домиков обступили мгла, холод и деревья, деревья, деревья – куда ни взгляни. Узкая лесная дорога, по которой ты сюда приехал, продолжалась, уходя в мир, не имеющий горизонта, такой далекий и глубокий, что казалось, она в конце концов ухнет вниз и исчезнет в бездне. Мая была еще маленькая и знала из сказок, что в таких глухих местах живут только ведьмы. Она думала, что никогда не привыкнет, но дети привыкают почти ко всему.

За годы проведенного здесь детства и отрочества Мая не успела заметить, как Бьорнстад изменил ее. Она не знала, что говорит на диалекте, пока не переехала в большой город. Там, в лесах, Ана дразнила ее за то, что она неправильно произносит гласные, а здесь одноклассники по музыкальной школе подшучивали над тем, что она не спрягает глаголы. Она смеялась вместе с ними, хотя они изображали бьорнстадский говор с погрешностью в пятьсот километров.

Мая научилась петь так, как хотели учителя, отшлифовала свой голос так, что он звучал как чужой. Большинство ее одноклассников с детства ходили в музыкальные школы и брали частные уроки вокала, они владели всеми секретными кодами, понимали, чего от них ждут взрослые. Мае удалось проникнуть сюда только благодаря таланту. В первые месяцы она часто плакала по ночам, сначала от неуверенности, потом от злости. Всем остальным детям для поступления в школу достаточно было иметь богатых родителей и петь более-менее прилично, а от Маи требовалось быть лучшей. Самой лучшей.

Когда в первом семестре учитель, говоря о музыкальной индустрии, призвал их не забывать, что они «живут в маленькой стране», Мая подумала, что он видел только нижнюю треть всей карты. И онемела, поняв, что одноклассники, живя на южном краешке страны, полагают, будто находятся в самом ее центре. Мая вспомнила отца Аны – время от времени он натыкался в лесу на туристов с юга, которые спрашивали, сколько километров нужно пройти, прежде чем встретишь людское жилье, и, вернувшись домой, бормотал: «Думают, будто страна принадлежит им, а сами не знают, что семьдесят процентов Швеции – это лес. Да у нас всей населенной территории – только три процента! Три!!!» Однажды он просто взревел: «У нас всей возделанной земли меньше, чем топей! Но они небось и не знают, что такое топи!» И Ане пришлось шепотом объяснить Мае, что это такое, чтобы та могла покивать в знак согласия. Теперь ее окружали люди, понятия не имевшие ни о каких топях. Со временем она поняла, что настоящая деревенщина – это ее одноклассники в своих дорогих шмотках и с искушенными улыбочками, а совсем не она. И перестала плакать по ночам. Перестала ждать, когда место освободится, и просто занимала его первой, перестала подражать чужим голосам и запела собственным. Все изменилось.

Прошлой зимой она нашла среди многоэтажек и дорог маленький искусственный каток и на следующий день позвала туда одноклассников. Как же она удивилась, когда обнаружила, что многие из них не умеют стоять на коньках. В Бьорнстаде на коньках катались все дети; может, кто-то не умел ездить на велосипеде, но как можно не стоять на коньках? Осенью ее новые подружки жаловались на холод и депрессию от недостатка света, а Мае было стыдно себе признаться, что она презирает этих слабачек. Депрессия от недостатка света в городе, где всегда и везде горят фонари и лампы? Холод? Да разве это холод!

Мая помнила, как у нее остановилось дыхание, когда она в свои шесть лет ехала на коньках по озеру и провалилась под лед. Вот это холод. Они тогда только переехали в Бьорнстад, и никто не знал, что она пошла на озеро; ей бы без сомнений пришел конец, если бы чья-то рука не схватила ее и не вытащила из воды. Ана, такая тощая, будто дома ее не кормят, но уже тогда невероятно сильная, сидела перед ней на льду и недоуменно таращила на нее глаза. Мая что, не видела, как поменялся цвет льда? Разве это не ясно? Ана решила, что Мая полная дура, а Мая решила, что Ана просто дебилка, и они сразу стали лучшими друзьями. Ана учила Маю стрелять из ружья, а папа Аны шутил, что эти двое – «самая маленькая, но самая опасная команда охотников в наших краях». Иногда Мае удавалось вообразить, будто Бьорнстад стал ее домом. Правда, ненадолго.

Однажды Мая ночевала у Аны – обычно бывало наоборот, но в тот раз они решили провести ночь в лесу, а погода испортилась, и они пошли спать туда, куда ближе. Поздно вечером они услышали, как Анин отец разговаривает по телефону. Кто-то видел волка. Папа спросил: «Вы же не заявили?»

Мая не поняла, что это значит, и Ана шепотом объяснила: «О волке надо сообщать местным властям, если сообщишь, значит, волк существует, понимаешь?» Мая все равно не понимала, и тогда Ана вздохнула: «Если волк существует, значит, власти его недосчитаются, когда он исчезнет. А если его нет, то он и исчезнуть не может. Ну… УЗМ».

За отцом приехал какой-то мужчина, на переднем сиденье в его машине лежало ружье, а в прицепе были лопаты. Когда они на рассвете вернулись домой, на подошвах у них была земля с кровью. Убей, закопай, молчи. Мая запомнила.

Несколько часов спустя за ней приехала Мира, и Мая сделала вид, что все в порядке, и только позднее она поняла, что мама тоже сделала вид. Она, как и все в Бьорнстаде, прекрасно знала, что стало с волком. Интересно, вспоминает ли мама ту историю, думает ли, насколько тогдашнее молчание сродни тому, которому Бьорнстад учит своих детей?

Единственной, кто не молчал, была Рамона. Мая совсем забыла тот случай – бывает, мозг архивирует какое-нибудь воспоминание, а потом оно вдруг всплывает в нужный момент в другом конце страны. Через несколько дней после того, как Мая узнала, что значит УЗМ, они с Аной поехали в бар «Шкура» забрать у Аниного папы ключи от машины: иногда он напивался до такой степени, что готов был продать ее за две кружки пива, и Рамона охотно шла на такую сделку, ведь в таком виде лучше идти домой на своих двоих, чем садиться за руль. Ана как на грех забыла в машине школьный рюкзак, а на следующий день был нужен учебник по математике, так что хочешь не хочешь пришлось тащиться в бар. Знай об этом родители Маи, их бы удар хватил, там ведь толпа мужиков в черных куртках, которые в дни хоккейных матчей дерутся с болельщиками из Хеда, а в обычные дни – друг с другом. Рамона протянула ключи через стойку и сказала Ане, чтобы не забыла прихватить ружье, которое ее папаня, как обычно, забыл в машине. Ана кивнула. Перегнувшись через стойку, Рамона посмотрела на Маю. Та не осмелилась поднять взгляд: больно старуха походила на ведьму.

«Знаю, вы видели лопаты. Эти придурки могли бы спрятать их подальше. Но рано или поздно сами поймете, что с диким зверем по-другому нельзя. Где-то, наверное, можно, но не у нас», – хрипло сказала Рамона и угостила их шоколадным печеньем. Кашляла она так, что с трудом могла курить. Но все равно курила.

Вслед за этим перед баром разразилась страшная драка с участием двух мужчин и шестнадцати кружек пива, и Рамона, выругавшись, замахнулась метлой, а Мая поспешила из бара, потянув за собой Ану. Ану драка совсем не смутила, гораздо больше ее огорчило, что впопыхах из рук выпало печенье. Очень уж отличались друг от друга родители Аны и Маи, так что у каждой были свои представления о том, чего ждать от взрослых. Мая училась всему медленнее, чем Ана, но училась.



Убей. Закопай.