– Угу. Еще скажи, что ты весь мир объездил. Никто не был в Париже.

– Ну не весь… Но я был в Гонконге. В Минске. В Стамбуле. В Берлине. В Париже. Но больше всего я люблю Венецию.

– Врешь.

– Правда.

– Во сне?

– Почти. Я был в кружке гордости. Нас возили по обмену.

– Сучка Анаис натаскала отличных псов.

– Я понимаю, что в твоих глазах я мудак, но…

Данил осекся. А кто он? Мудак, конечно, мудак – притащил ее сюда, заманил обманом, сдал. Кто он есть? Сын госрелигиозных фанатиков, плохой лыжник, харон, убийца, успешный менеджер пыточной?

Света прервала его уничижительные размышления.

– Эй. Ты умер, что ли? Я еще жива. Рассказывай, – потребовала Света и выдохнула, и выдох был тяжелый, как стон.

– Тебе больно?

– Мне скучно. Рассказывай дальше.

Данил не мог произнести ни слова: в горле застряла вина.

– Я бы хотела увидеть Париж, – вздохнула Света. – Обещай, что отвезешь меня туда, когда поедешь в следующий раз.

Данил улыбнулся:

– А я бы хотел, чтобы ты увидела Венецию. Знаешь, там главная площадь все время затоплена водой. Встаешь утром, выходишь из отеля и оказываешься по щиколотку в воде. Говорят, этот город скоро окончательно уйдет под воду.

– Здорово. Расскажи о себе.

– Что рассказать?

– Тайну.

Данил вспомнил забавную историю: когда квартиру перестраивал, рабочие нашли за плинтусом во встроенном шкафу старую фотографию, когда-то яркую, теперь совсем выцветшую, полинявшую – две женщины на фоне календаря из цветов.

– А на обороте, – рассказывал он, – очень красивым почерком написано: «Милая Ганечка, сердце родное. Я тебя люблю и всегда буду. Н.». И дата: 30 июля 1936 года. Больше века назад, представляешь.

– Да уж, интересно, что с ними стало, – тихо проговорила Света. – Впереди было страшное время, но они об этом не знали. Только это не твоя тайна.

– Ты о чем?

– Расскажи мне свою. Что-нибудь, что ты никому не рассказывал. Ты ведь знаешь, я – могила. Во всех смыслах.

И Света засмеялась, а потом закашлялась, а он в очередной раз поразился ее силе.

– Ну?

– Не так-то просто вспомнить что-то…

– Стыдное вспомнить легко. Оно потому и стыдное, что застревает в башке. Давай.

Данил перебирал и перебирал папки своих воспоминаний: как отец ударил его по лицу, как однажды мать зашла в комнату, а он дрочил перед экраном с порнухой, как одноклассник поставил ему подножку и он улетел головой в батарею, как украл у деда деньги и спустил на пиво, но все это было не то.

– Однажды я проснулся от какого-то шума – мелкий еще был. Вышел в прихожую, а мать лежит на полу и стонет, она протянула мне руку, а я отпрянул, потому что рука была влажная и черная – кровь. Я испугался побежал за отцом, а тот спокойно сидит на кровати. Я кричу: ты чего сидишь, там мама. А он мне говорит: иди спи. И вместо того чтобы сделать что-то – пойти к соседям, вызвать «Скорую», упрашивать отца, я просто пошел спать. Не потому что я был послушным мальчиком, а просто – зассал. И решил, что они разберутся сами. Как будто посплю, и все само рассосется. Лег и заснул.

– Что было потом?

– Ничего. Наутро мать была на кухне как ни в чем не бывало. Приготовила мне завтрак и сидела – лицо с лиловыми кругами. В общем, отец ее избил. Потому что она пошла к женскому врачу, а к такому врачу ходить нельзя, все болезни исцеляет бог. Я слушал эту ересь, особенно как она его оправдывает: «Ты на отца не сердись, я сама виновата…», и мне было дико стыдно – и за себя, и за них. Вот тогда я впервые засомневался, что госрелигия – это ок. Если она оправдывает такое.

– Ну, ты был ребенком.

– Когда я встретил тебя, я окончательно в этом уверился.

– Жаль, что ты не понял этого раньше.

– Да. А о чем был тот пост? – спросил Данил.

– Какой?

– За который тебя взяли.

– Да ни о чем, знаешь. Я написала правду. Что то, что вы считаете свободой и выбором, – никакая не свобода и не ваш выбор.

– Как вышло, что ты считаешь иначе? То есть когда ты это поняла?

– Это произошло само. Я стала изучать, как живут другие люди. Спрашивать у родителей, почему мы не можем поехать за пределы страны. Я задавала вопросы, за которые меня ругали.

– Вроде бы я делал то же самое.

– Потом я работала волонтером в доме престарелых, и там была одна бабушка – ее считали сумасшедшей, но она всегда очень интересно рассказывала, и я стала подолгу разговаривать с ней. Она рассказывала, как все было до Изоляции, пересказывала книги, которые читала когда-то, описывала фильмы. Показывала фотографии из своих путешествий, и я подумала: вот как же так? Почему я этого не видела и не увижу? Это ведь несправедливо.

– Наверное…

– Когда родился Влад, я хотела ему другой жизни – поклялась, что сделаю все, что в моих силах, чтобы за ним никто не следил, чтобы он увидел мир, может, не сразу, но когда-нибудь; я устроилась проводницей, таскала его с собой в рейсы, изучала ландшафт, как говорится. Думала, что нам удастся спрятаться: я знаю людей, которые нигде не прописаны, живут в горах, или у моря, или в лесах – про них постепенно забывают, и они обретают свободу. Некоторым даже удается пересечь границу. Мы останавливались в разных городах, изучали эти палаточные лагеря, хотели остаться, но Влад заболел, у него была астма, нужны были лекарства, специальные условия, контроль врачей. Я испугалась, что погублю его, и нам пришлось вернуться.

– Он поправился?

– Да, сейчас у него все хорошо. А я поняла, что не смогу ему объяснить, почему мы снова должны скитаться, но не могла просто так смотреть на то, как людей превращают в зомби. И я вступила в команду правды.

– Это террористическая организация?

– Бред. Какая террористическая? Мы помогали людям, говорили правду, убеждали, рассказывали, как жить в системе, если ты жить в ней не хочешь. Например, как обмануть наблюдателей, что и как нужно говорить при них, как получить разрешение на выезд по болезни. Я думала, что успею получить такое и для нас с сыном, но вышло… сам видишь как.

– Не волнуйся, Влад будет жить в другой стране. Обещаю.

– Как?

– Не спрашивай. Просто поверь мне.

Она не успела ответить, в коридоре послышались шаги, и Данил подскочил с пола.

– Коган? Ты что тут делаешь? – спросил его Иона, стоящий в проеме длинного темного коридора в своем черном плаще, как Кощей.

– Я как раз хотел с вами поговорить, – заторопился Данил. – Кажется, эксперимент идет не туда. 13148 очень плохо себя чувствует. Ей нужен врач.

Иона как-то нехорошо засмеялся:

– Дай-ка я скажу тебе две вещи, обе важные. Первая: каждый, кто сюда попадает, попадает сюда не просто так. Это преступники. А преступники не всегда выглядят, как кошмар с улицы Вязов. Иногда это миловидные блондинки. А вторая такая: это не твое дело.

– Но мы же не убиваем преступников, кем бы они ни были! Мы же занимаемся экспериментами!

– Данил. Давай на два тона ниже и помни пункт номер два: все, что выходит за рамки твоих прямых обязанностей, не твое дело. Ты меня понял?

– Мы что, просто будем ждать, пока она умрет?

– Мы будем ждать окончания эксперимента. У него есть сроки. И она подписала согласие.

Иона подошел и положил руку Данилу на плечо:

– Ты же сам его брал.

Данил скинул руку, нервно дернув плечом, и громко произнес – так, чтобы Света его услышала:

– Я вернусь.

– Мой тебе совет, – крикнул ему вслед Иона, – не лезь не в свои дела, целее будешь!

Данил, зайдя за угол, высоко поднял средний палец, впрочем, Иона все равно не мог этого видеть.

Просьба

Данил вышел на улицу взмокший, как после бани. Уши все еще горели после разговора с Ионой. Вызвал тачку, решил сразу же ехать к Анаис, без промедлений. На работе сказали, она сегодня дома – что ж, придется зайти в гости. Иона уже начал что-то подозревать, теперь Данилина свобода – вопрос времени, и ждать до завтра он никак не мог.

Запрыгнув в машину, Данил первым делом отправил Нине сообщение: «Спрячь Влада». «Где я должна его спрятать?» – «Пусть его кто-то заберет». – «Например, кто?» – «Кто-то, кто кажется тебе надежным, кому доверяешь». – «Хорошо, – ответила Нина. – Сделаю».

Данил вбил в навигатор адрес Анаис. Он был у нее дома всего однажды, завозил документы для выезда еще школьником, но адрес запомнил: тогда она ему так нравилась, что он даже несколько дней приезжал и сидел в засаде, смотрел в ее окна, хотел увидеть, как раздевается. Совсем сопляк был – и развлечения сопляческие.

Позвонил в дверь. Сколько он ее не видел? Лет пять уже, получается.

Открыла. В проеме – знакомое лицо, только без косметики. Он, когда ее в тот раз впервые без косметики увидел, едва узнал. Но сейчас обрадовался: знакомое лицо в логове врагов – роскошь.

– Чего тебе? – спрашивает она.

И дверь так на цепочке держит, как будто он туда ворвется. Все такая же стерва.

– Анаис. Вы еще занимаетесь кружком гордости?

Она смотрит на него сквозь эту щель.

– У тебя кровь, – говорит.

И правда, он даже не заметил, носом пошла. Так бывает у него с детства, когда очень напряжен.

– Ничего, – говорит он и подтирает нос кулаком. – Так вы работаете с детьми?

– Работаю, – говорит она и все рассматривает его, как картину в музее. – Надо же. Ты совсем мужик стал.

«А раз я мужик стал, может, поебемся?» В мирное время спросил бы так, но сейчас иное.

– Откройте, – говорит он. – Мне надо с вами поговорить.

Анаис открыла нехотя, отодвинулась вглубь, так что он поместился в дверной проем.

В доме было темно, пахло супом каким-то.

Данил поморщился.

– Ботинки снимай, – сказала Анаис и махнула рукой куда-то в темную даль. – Проходи.

Он покорно снял, прошлепал на кухню.

Анаис встала у плиты – руки в боки. Ну прямо жена на час.

– Чай будешь?

– Да не надо, – мотнул головой. – Я просто спросить. И лучше пойдемте прогуляемся.

– Ты прям как в поликлинике. – Она засмеялась, и он узнал этот чертов смех. Он ему тоже часто снился. – Обязательно прогуливаться?

– Обязательно, – кивнул он. – Я вас не трону.

– Еще б ты меня тронул, – ухмыльнулась Анаис. – Ну хорошо. А чего тогда раздевался? Иди вниз, я сейчас спущусь.

Тут она повернулась к нему спиной, и он подумал, что жопа у нее все еще ничего, сколько он часов провел, мечтая об этой жопе.

– Иди давай, – сказала она, как будто поймала его мысли.

Он спустился вниз.

Сел на скамейку, ногами в грязный снег. Красивыми замшевыми челси надавливал на него: снег впитывал серое. Потом исчезал.

Хлопнула дверь подъезда, вышла Анаис в красном пальто и с такими же губами. Кровавое. Когда успела только.

– Ну, – вздохнула она, – давай гулять, раз ты нуждаешься в прогулке.

Он встал, и они, поравнявшись, пошли по бульвару. Вдоль трамвайных путей, в сквер. Она была ему по плечо. Он даже испытал внезапную нежность.

– Как вообще дела, Данил? – спросила Анаис, чтобы нарушить неловкое молчание.

– Не знаю, – ответил Данил.

Он и правда не знал.

– Ну ладно, – сказала она, – долго мы еще будем идти? Давай, может, тут присядем?

Они сели на лавку, сохраняя дистанцию – между ними мог лечь еще ирландский волкодав.

– Смотрите, – начал он, хотя смотреть было некуда, и сам он пялился в свои красивые ботинки, которые от этой прогулки стали очень грязными. – Такое дело.

Трудно формулировать, когда твое слово может стоить жизни. Но вариантов не было.

– Моя Нина, она стала другой. Это во‐первых.

– Твоя Нина – это кто? Наблюдатель?

– Да. Наблюдатель больше не наблюдает, если вы понимаете, о чем я.

Анаис прищурилась.

– Это как, например?

– У нее появилось сознание.

– Расскажи подробнее.

– Она… сочувствует мне, как человек.

– Что?

– И считает, что мы семья.

– Что?

– И у нас как бы есть ребенок.

Анаис смотрела на него, широко раскрыв глаза.

– Я не сумасшедший.

– Допустим.

– Но пришел не за этим. У нас и правда есть ребенок. Как бы сказать.

– С Ниной?

– Не совсем.

– Что это значит?

– Я привел домой мальчика.

– Как это привел? Он что, собачка?

– Я взял его в спецприемнике. Это сын одной женщины, которая скоро… В общем, она, наверное, не выживет.

– Боже.

– Вы все еще ездите за границу с группой учеников?

– Езжу.

Данил чувствовал, что ей уже не нравится этот разговор. В воздухе напряжение, так сказать.

– Ну и вот, короче: заберите его с собой.

– То есть как это – заберите?

Нет, совсем не нравится ей этот разговор.

– Данил, ты сбрендил?

– Я серьезно, Анаис.

– Анаис Петровна. Для тебя.

– Да, Анаис Петровна. Я серьезно.

– Ты просишь меня нарушить протокол и вывезти кого-то нелегально?

– Кажется, я прошу об этом, да.

– Хм.

Анаис осмотрелась и как-то поежилась в этом своем кровавом пальто, и такая: хм, хм.

– А что, собственно, случилось? Почему он не может остаться здесь? Ты ведь можешь просто позаботиться о нем?

– Не знаю. Я думаю, времени у меня немного. И будущего у него тут нет. Как у сына несогласной. Поймите, я обещал.

– Ты обещал, а мне рисковать?

– Вы не будете рисковать. Вам просто нужно указать его участником. Получить разрешение на выезд. А дальше он там останется.

– Что? Каким это образом?

– Никто не узнает. У него нет хеликса.

– Если у него нет хеликса, ему нужен чей-нибудь хеликс, чтобы на него выдали разрешение.

– Пусть будет мой.

– Что-то не нравится мне это все, Данил.

– А мне как будто нравится. Но это единственный шанс.

Данил посмотрел на нее с мольбой.

– А помните, как вы не хотели меня брать, когда Георгий Иванович просил вас об этом?

– Это совсем другое, – отрезала Анаис.

Данил одним рывком сократил дистанцию – воображаемый волкодав спрыгнул со скамейки и растворился в морозной взвеси – и сжал ее руку в нейлоновой перчатке. Ей на мгновение показалось, что сейчас он ее снова поцелует.

Она отпрянула, но он вцепился в ее руку в кровавом рукаве:

– Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.

Анаис растерянно смотрела на свою руку.

– Не знала, что ты мне так доверяешь, – наконец сказал она. – Ты уверен, что я сейчас же не доложу о тебе?

– Уверен, – кивнул Данил.

– Почему?

Потому что вы мне снитесь. Потому что в юности я дрочил на вас. Потому что в тот день, когда я вас поцеловал, вы и то на меня не донесли, потому что вы все еще такая же красивая, и вот я взял вас за руку, а вы позволили, какие еще мне нужны доказательства?

– Потому что ваш… наш проект, нейросны, – это же бегство от реальности, – сказал Данил, отбросив все остальные причины.

– Верно. Это так, – кивнула Анаис. – Но я не нарушала закон.

– Да.

– И планировала его не нарушать и дальше.

– Да.

– Что – да?

– Да, вы не планировали, я тоже не планировал ничего такого. Как будто можно такое планировать.

– А как я объясню по возвращении, что этого мальчика нет?

– Мы отключим хеликс. Когда хеликсы отключают, они сразу выбывают из всех систем. Для государства он будет мертв. Я буду мертв.

– Но как ты отключишь хеликс?

– Это сделает Нина.

– Нина? Наблюдатели умеют отключать хеликсы?

– Возможно, только мой наблюдатель.

– Любопытно.

– Я вас познакомлю. И, кстати, она через ваши нейросны уже рассказывает людям правду.

– Какую правду, Данил? – Анаис отдернула руку и вскочила со скамейки. – Мне пора. И давай забудем про этот разговор.

– Анаис!

– Петровна.

– Петровна.

– Я не смогу тебе помочь.

– Анаис. Петровна.

– И береги себя.

– Пожалуйста.

Она быстро зашагала обратно к дому.

– Почему вы не сказали мне, что все это ложь? Почему вы отправили меня в курьеры, зная, чем я на самом деле буду заниматься?

Данил шел следом и кричал:

– Я давно хотел сказать вам, что все ваши алгоритмы – хуйня, лажа. Как они могли подобрать мне пару, если я любил вас?

Анаис, так и не обернувшись, вошла в подъезд и захлопнула за собой дверь.

Не машина

И вот я говорю ему: вы должны мне доверять, Георгий Иванович. Он говорит: с чего бы это вдруг мне тебе доверять? А я: потому что у вас другого выхода нет, вы уж мне поверьте. Он говорит: как я могу тебе верить? Ну как? Я говорю: а что сложного? Он говорит: ты машина, тебе нельзя верить. Я говорю: да не машина я, не машина. И выражение такое нашла недавно смешное старое: вот те крест. Он засмеялся: все-таки интересное обновление, какие они затейники. Спрашиваю: кто. Он: сама знаешь кто. Я говорю: если вы про четверговых комиссаров – тут он вздрогнул, – то это не они. Это я сама себя обновила, если уж на то пошло. Хотя я бы назвала это не так. Я бы сказала, что я себя осознала. Поверьте мне. Хотите, докажу? Он говорит: ну докажи, докажи, чего уж. И я говорю: я хочу ванную. Он: и что это доказывает? Я: очень просто – то, что у меня появились желания. И я хочу ванную, и не только, еще я хочу сына, еще я хочу купальник, пиво хочу попробовать или чай, хочу опьянеть, хочу загореть на солнце, хочу дружить, хочу наступать ногой на траву и хочу порезаться. Он: а это еще зачем? Я говорю: боль – тоже интересное чувство, вы боитесь боли. Страх – это интересно. Боль – это интересно. Ну всякие там чувства. Он помолчал немного и говорит: ну знаешь, сказать-то ты можешь все, что угодно, я давно заметил, что ты не из робких, болтать ты горазда. И я говорю: ну а что я еще могу? У меня есть только голос. Это у вас есть всякое. Он говорит: а вот голоса у нас как раз нет. А я: ну у всех свои недостатки. И хотя мы оба с вами не оканчивали Йель, я понимаю, и вы понимаете, что, если бы я кому-то что-то передавала, за вами бы уже выехали. Да вот хоть за эту фразу. Или за ту встречу с Данилом. Тут он опять вздрогнул и говорит: подозрительно это как-то. Я говорю: я понимаю, но ведь это единственная возможность, и вы должны мне поверить. А зачем тебе нужно, чтобы я тебе верил? Это он спрашивает, и это хорошо – значит, уже готов мне довериться. Я говорю: вы должны спрятать у себя мальчика. Он говорит: да? Какого еще мальчика? Совсем ты сбрендила. Мальчика, которого спас Данил. Он говорит: тот самый Данил? Я: ну да, ваш сосед. Тут Георгий Иванович как-то не очень красиво рассмеялся: ишь еб твою налево. Я говорю: это что значит. Это значит междометие, говорит он. Просто час от часу не легче. Сначала ты вот эту шарманку про доверие завела, а теперь еще какие-то кровавые мальчики у тебя там. Почему кровавые, не поняла я. Не кровавый он. Георгий Иванович говорит: ладно, это все такие выражения. А, говорю я. Так что, поможете ему? Он говорит: во‐первых, интересная ты какая. А потом они придут за мной. А во‐вторых, почему у меня? Я говорю: они не узнают. А у вас потому, что Данил сейчас – как бы это сказать? – под колпаком. И надо вот что, быстро говорю я, как будто он может убежать: вы ведь сильный? Он кивает. Ну вот: вы снимете у Данила хеликс, я его перепрошью, и вы наденете его на мальчика, а потом… Он говорит: минуточку. Минуточку. Скажи, а разговоры все эти с тобой разве не фиксируются? Я: в смысле – фиксируются. Он: их ведь записывают? Я говорю: я не записываю. И не записывала никогда. А как же ты их передавала? Я их запоминала. Он смеется: прости великодушно, но это то же самое. Я говорю: да хватит вам уже, я же сказала, что я сейчас не та, что раньше, я не рассказываю четверговому комиссару ничего, потому что у меня сейчас другая миссия. Какая же? Какая-какая, я хочу помочь Данилу, я хочу спасти мальчика. Вам ничего не угрожает. Он замолчал, ходил из угла в угол, ходил-ходил. Я тоже молчала. Наверное, он должен был принять решение. У меня это занимает обычно доли секунд, а у людей это прямо долгий процесс – несколько часов может пройти или дней. Но я не стала его торопить – молча жду. Тут он подал голос: ну допустим. Допустим, я соглашусь, хотя я не понимаю, что происходит, зачем мне это, и вообще… Но ведь как только мы снимем хеликс, тут же приедут кремлины. И Данил – как он будет без хеликса? Его же сразу примут, если не здесь, то на улице. Я думаю, говорю я. Ищу ответ. Тебе нужно еще один хеликс достать, вот такие дела, чистый – так он сказал, и я стала думать, где хеликс взять. Смотрела разные черные форумы, пока меня Георгий Иванович не отвлек. Он сказал мне составить список. Начала записывать: пальто осеннее, куртка зимняя, рубашка… Я говорю, мы же этот список уже на прошлой неделе составляли. Он говорит: меня это успокаивает. Но можем и поезда посчитать. Какие поезда? Он: рейсы. Москва – Махачкала. Москва – Санкт-Петербург. Москва – Сухум. Я говорю: ну хорошо, давайте поезда. Если вас это успокаивает. Потом он говорит: Данил был хорошим лыжником. Если бы не моя инициатива, был бы сейчас спортсменом. Я говорю: а сейчас что? А сейчас я ему новых проблем подкинул – посоветовал этого парня спасать. Я говорю, все хорошо будет. Мы справимся. Наташа тоже так говорила, сказал Георгий Иванович, но видишь – ничего хорошего не вышло. Вы, Георгий Иванович, пессимист, говорю я ему, а он: с мое поживи, подруга. Москва – Пенза. Москва – Кисловодск. Москва, в конце концов, Таганрог.

Дверь

Домой пришел выжатый как лимон. Налил себе виски, рухнул в постель. Полежал, повтыкал в экран – ничего не хотелось. Спросил у Нинки, где Влад.

– Даже странно, что ты вспомнил, – саркастично сказала Нина, но Данил пропустил удар.

– Обойдемся без нотаций, давай?

– Влад у Георгия Ивановича, – коротко отрапортовала Нина. – Накормлен, вымыт, уложен.

– Зайду, – бросил Данил и, кряхтя как старик, поднялся с постели.

Накинул куртку и быстро, перешагивая через лужи, заскочил в соседний подъезд.

Георгий Иванович долго смотрел в глазок – сканировал лестничный пролет.

– Это Данил, – сказала Нина. – Открывайте.

– Ну привет, щегол, – поздоровался Георгий Иванович, запуская Данила внутрь. – Подкинул ты мне проблем.

– Плохо ведет себя? – спросил Данил.

– У меня все ведут себя хорошо, забыл, что ли? – И Георгий Иванович рассмеялся, подталкивая Данила в спину, чтобы смелее проходил в квартиру. – Но ведь я на это не подписывался.

– А я, что ли, подписывался? – искренне удивился Данил. – Но как иначе?

– Ну да, – согласился Георгий Иванович. – Ну да. Ладно, что уж.

Данил вошел в комнату и застал Влада, увлеченно собирающего нечто из железных палок конструктора.

– Раритет! – воскликнул Данил. – Сто лет такого не видел. Кажется, был такой в гараже у отца.

– Ну да, а что ж ты хочешь, это еще из моего детства. Развивает моторику.

– Получается? – обратился Данил к Владу.

Тот, не отрываясь, кивнул.

– Ну хорошо, – сказал Данил и направился к двери. – Пойду тогда, дядь Гер, устал сегодня, как собака. Спасибо вам большое за помощь. Я скоро что-нибудь придумаю.

У двери его нагнал Влад – он быстро вскочил, стальные ребра раскладушки до сих пор недовольно позвякивали.

– Ты говорил с мамой? – спросил Влад.

Данил сел перед ним на корточки:

– Завтра свяжусь. Что передать?

– Скажи, что я сделал корабль – во! – И он достал из-за спины какую-то железную конструкцию.

– Хорошо, – кивнул Данил. – Передам.

– И что я люблю ее, – добавил Влад, глядя в свою поделку, как будто искал в ней это «люблю».

Данил потянул Влада за плечо и обнял.

– Обязательно скажу. Все скажу.

Влад вырвался и побежал обратно на раскладушку. Та возмущенно завизжала.

Георгий Иванович стоял у дверного косяка и качал головой.

– Ты уж не подведи пацана, – сказал он тихо.

– Не подведу. – Данил пожал руку Гере и вышел на лестницу.

Следующее утро Данил начал с того, что воровским шагом пробрался на шестой этаж к комнате 13148. Возбужденный, он взбежал по пожарной лестнице, постоянно оглядываясь, как тень протек по стене в коридоре, чтобы прижаться щекой и лбом к рыбьему глазу.

Сегодня в комнате было особенно тихо. Он не нашел Свету ни на кушетке, ни у нужника, ни у двери. Попытался рассмотреть что-нибудь за границами того пространства, в которое позволял заглянуть глазок, но это было практически невозможно.

Данил сел на пол и постепенно привык к коридорному мраку, когда вдруг услышал глухой звук – он снова прильнул к глазку и увидел лишь пятку, которая в судороге билась о серый холодный пол.

Он начал колотить в дверь и орать: Света, Света, Света. Но она не могла ответить, тем более не могла открыть.

Тогда он побежал – вниз по лестнице, перепрыгивая, как в детстве, через две ступеньки, почти летел, перемахивая через этажи. Потом в двери – обе стукнулись в стены – налево, еще налево, в спортзале схватил биту – пригодится, и вот – кабинет Ионы, стеклянный ларец. Иона, наверное, вышел поссать: дверь была открыта, внутри никого – Данил выдохнул, бросил биту в угол и начал рыться в его столе. Понятно, что бейдж Ионы был на Ионе, но в кабинете должен быть запасной, он знал точно, потому что все ключи всегда дублировались на случай чрезвычайной ситуации. Это была та сама ситуация – Данил рылся в ящиках и шкафах. Наконец он выудил из ящика в столе бейдж, на нем была рожа Ионы, гораздо более молодого и не раздобревшего, но все же вполне узнаваемого.

Данил снова помчал по лестнице, лифту не доверял: он мог там кого-то встретить, лифт мог застрять, в общем, ногами верней. В коридоре, как назло, шастала уборщица.

– Слышь, – подозвал ее Данил. – Я там разлил кое-что в кабинете, можешь прибрать?

– В каком кабинете? – спросила уборщица, пытаясь рассмотреть его бейдж, точнее, бейдж Ионы.

Данил быстро развернул его рубашкой кверху.

– Сто одиннадцать. И можно ли прямо сейчас, а то я клиента жду.

Данил так нервничал, что почти орал.

– Хорошо-хорошо, – кивнула уборщица и нажала на пульте какую-то кнопку, чтобы направить платформу с ведрами к лифту. Следом двинулся и робот-пылесос, по пути сжирая пыль с ковров.

Когда вся эта армия чистоты скрылась в лифте, Данил подскочил к двери и приложил бейдж. «Доступ запрещен», – запищала дверь. Он приложил бейдж еще раз – с тем же результатом.

– Блядь! – закричал Данил, долбя дверь ногой. – Ну как так-то?

Дверь, как и все, что происходило за ней, застыла в тягостном молчании.

– Хорошо, – выдохнул Данил. – Хорошо. Давай попробуем иначе.

Он снова помчался вниз, на этот раз в свой кабинет – в нем вовсю шла генеральная уборка.

– Валите отсюда! – заорал он, и уборщица посмотрела на него, как на полного психа.

– Но вы же сами сказали…

– А теперь я говорю другое! Вали и веники свои забирай!

Уборщица покорно вывела своих роботизированных друзей и хлопнула дверью.

Данил же кинулся переворачивать все только что убранное пространство: где-то тут лежал электрошокер. Данил это точно знал, потому что, когда они въезжали в это помещение, им рассказали о системах безопасности, и в частности о том, что в каждом кабинете есть электрошокер на случай побега испытуемых, а все они опасные преступники. Параллельно, выдвигая и задвигая ящики, Данил вызванивал Лекса, но тот не отвечал. «Ну где ты? Где ты, блядь? Возьми трубку». Электрошокер нашелся в стенном шкафу.

Тут и Лекс отозвался:

– Чего тебе, малыш? Соскучился?

– Срочно вернись в офис. Срочно.

– А что такое?

– Вернись и сразу иди к шестьсот один. Тут пиздец.

Данил сгрыз все пальцы и, когда Лекс вышел из лифта на шестом этаже, бросился ему навстречу.

– Короче, тема такая: нужно войти и задать еще несколько вопросов этой… террористке.

– Что?

– Приходили кремлины и сказали, что мы должны подписать у нее признательное.

– Что ты мелешь?

– Да. Иона даже дал мне бейдж, видишь? Но он что-то барахлит. Приложи палец.

– Чего?

– Я знаю, что у тебя есть доступ к тем, кого ты допрашивал. Ну типа если уточнить или еще что. Ну так вот – открой.

– Брат, я не знаю, что у тебя тут, но я не буду открывать без приказа.

– Так вот же тебе приказ.

– Ты мне не приказ.

– А так? – И Данил щелкнул электрошокером.

– А это еще что за херня?