Все это в сувернете не спросишь. Иначе будешь следующим.

Тут в кабинет ввалился Лекс, бодрый и свежий, в руках два стаканчика кофе.

– О! Че так рано? – спросил Лекс и протянул Данилу кофе.

– Да так. – Данил двумя глотками выпил кофе и решил быстро сменить тему, чтобы не подвергаться допросу: Лекс в них мастер, он уже понял. – Прикинь, заснул прямо тут. И, кстати, неплохо выспался. Но у меня тренировка сейчас. Так что я пошел.

– Без формы?

– В машине забыл!

Ишь, наблюдательный.

Лекс отдал честь: «Удачной тренировки, кэп!»

Данил выскользнул за дверь.

Лобовое стекло

Данил в детстве любил крутануть глобус и, зажмурившись, ткнуть пальцем в случайную точку, а потом, проложив маршрут в картах, играть у подоконника в дальнобоя, который едет из точки Дом в точку Случайную. Все началось с того, что он нашел во дворе руль – в помойном баке, когда выносил по приказу матери мусор. Это был огромный руль, весь в проплешинах и заплатках, а посередке лошадка. Данил долго считал, что это «Феррари», пока дед не сообщил ему, отсмеявшись, что это КамАЗ. Так или иначе, грузовыми перевозками уже давно занимались роботы-погрузчики и роботы-крупногабаритчики, и даже непонятно, откуда на помойке взялся руль.

Данил заклеил прорехи, прилепил скотчем руль к палке, по старым картинкам восстановил приборную панель из картона, даже повесил вымпелы и гирлянды на окно; получалось так, будто окно – это лобовое стекло. Он изучал мир по этим маршрутам, по крайней мере, до тех пор, пока Анаис не вывезла его по-настоящему за пределы страны. С момента Изоляции мало кто мог куда-либо выезжать, на то она и Изоляция, и не то чтобы они были закрыты от мира – это мир закрылся от них.

Родители объясняли Данилу, что это хорошо: никакая зараза не проникнет сквозь наброшенный стеклянный купол, но Данил, повидавший мир чуть больше остальных, быстро понял, что хорошо – это когда нет никаких заслонов.

Потом он вырос и постепенно стал частью системы, частью зла, присел у самого основания купола, стал человеком, который не просто накидывал мешок на головы внутри купола, но и выключал кислород – как это вышло? Чем он занимался все это время? Была ли это работа, карьерный рост, выбор – и его ли это выбор? Или чего он хотел? Он хотел стать лыжником, он занимался спортом, хотел побеждать. Данил это отчетливо помнит. Помнит тот первый раз, когда получил медаль. Счастье – это сжимать холодную желтую медаль, которая сверкает на солнце. Счастье – это бежать на двух дощечках, прицепленных к ногам. Счастье – это горы из снега, наметенный из пушки склон, ветер в лицо – у него на лыжах получалось все: ходить, прыгать, лететь. Он знает еще много определений счастья. Какого черта?

Мать не хотела, чтобы он был спортсменом, это понятно. Ей нужны были его молитвы, его праведность, его служение каким-то идеалам. Он служил только своим желаниям: хочу быть лыжником, ма.

Отец в принципе к спорту ок: а че? Главное, чтоб не пидором. Но в нашей стране и нет пидоров, так он говорил. Пидоров истребили сразу после Изоляции, они все, видать, прошли через лавочку Данила. И вышли с другой стороны отработанным материалом. Или не вышли вовсе. Но у отца, в общем, другая была претензия: а че по деньгам? С тех пор как международные соревнования закончились в связи с Изоляцией, бабла в спорте не стало, а оборудование стоило все так же дорого. Лыжи-хуижи. Палки-хуялки. Отец так и говорил. Говорил: лучше бы ты взялся за ум, если есть там у тебя за что браться.

А Георгий Иванович? Георгий Иванович что? Он же сам его за руку отвел к Анаис. Путался он с ней, что ли? И Данил тогда клюнул, а сейчас думает: зачем? Надо было настоять, удержаться. Стоит его спросить теперь, как ему быть – как быть Данилу, который понял, что свернул не туда? А была ли вообще другая дорога? А? Кто ответит?

Он мчался как на пожар. И про тренировку даже почти не соврал – бежал к тренеру. Он помнил, что многим обязан именно Георгию Ивановичу, что тот его многому научил, если не всему, а Данил так спасибо и не сказал, теперь, стало быть, самое время. Да и не знал он больше никого, с кем поговорить о том, что происходит. Не с матерью же?

Привет, ма. Ты всю жизнь молилась, чтобы твой сын вырос верующим во всех святых режима гражданином. А я вот, кажется, понял, что говно это все. Что будет после этого? Сдаст – не пожалеет.

А еще вспомнил сейчас, что мать в детстве запрещала с тренером общаться, говорила: он против режима. Данил даже сразу не понял: против режима труда и отдыха? Против власти, идиот, сказал отец. А потом заставил помолиться. «Господь наставит тебя на путь истинный, дебила, чтобы ты не сбился с пути». Но Данил все равно общался и в секцию ходил. И на путь – не истинный, но хоть какой-то, если уж на то пошло, его наставил Георгий Иванович, а не Господь – тут без вариантов.

Он давно Георгия Ивановича не видел, но знал, что жив – ему исправно носили квитки согласия с результатами верхних выборов и приходили проверять прошивку хеликса, так что, скорее всего, он просто мало выходил из дома. Данил привычно взлетел на третий этаж соседнего подъезда, перепрыгивая, как в детстве, через две ступеньки, и начал с усилием жать на дверной звонок.

После некоторого шуршания дверь открылась. За ней показался аккуратный старик в спортивном костюме, гладко выбритый и с прямой спиной, и удивленно посмотрел на Данила.

– Чему обязан? – спросил он.

– Вы… Вы помните меня? – запыхавшись, спросил Данил. – Я Данил. Сверху. Ваш сосед. И ваш ученик. Лыжная секция. С две тысячи тридцатого по две тысячи тридцать четвертый.

– А-а, да-да, что-то припоминаю. Сын Матильды… как бишь ее…

– Александровны.

– Точно, да. Ты извини, память уже ни к черту.

– Ничего. Я и не надеялся, что вы вспомните.

– Да я тебя помню, отчего же. Давно тебя не видел, Данил. Что новенького?

– Честно сказать, я хотел бы с вами поговорить.

– Да?

– Не здесь.

– Вот как.

– Если вы понимаете, – и Данил выразительно очертил глазами круг.

Тренер смотрел на него, как на ребенка.

– Хочешь прогуляться? – догадался он.

– Хочу, – закивал Данил. – Очень хочу.

– Погоди, только пальто надену.

Георгий Иванович скрылся за дверью, а потом появился в пальто, старомодном и заношенном, но очень чистом. Данил даже удивился, как его удалось сохранить. У него самого вещи не держались совсем: он их пачкал и рвал, а потом просто покупал новые. А этот предмет одежды – он может поклясться – он помнил еще со школы.

– Красивое пальто, – задумчиво сказал он.

– Наташа покупала, – сказал Георгий Иванович. – Ну, пойдем. И все же – здравствуй.

И Георгий Иванович протянул Данилу руку – сильную и сухую, как у деда.

Дед тоже был «против». Данилу запретили с ним общаться, когда он перешел в седьмой класс. А потом деда посадили. Данилу сказали, что за дело, но он не мог поверить. У деда ведь не было никаких таких дел – он учил Данила ловить рыбу, водить машину, стрелять из ружья, а еще однажды сказал ему: «Будет время, когда тебе покажется, что от тебя ничего не зависит. Вот тогда ты и должен действовать». Данил сразу не понял, что это значит, а мать сказала: выкинь из головы. Но чаще всего именно то, что нужно выкинуть, застревает надолго. Как стыд или как вина.

– Так о чем ты хотел поговорить? – спросил Георгий Иванович, когда они, углубившись в сад Баумана, сели на скамейку у фонтана.

– Понимаете… Вы знаете, где я работаю?

– В пыточной?

– Где?!

– В НИИ альтернативной экспериментальной медицины, я знаю, сам же тебя сдал Анаис. Но это ведь пыточная.

– Да… Возможно. Но я не знал. До вчерашнего дня.

– Что ж… Поздравляю с открытием.

– Я был курьером. То есть я и сейчас курьер.

– Понятно: не убиваешь, но сопровождаешь. Как Харон.

– Не знаю. Наверное. Я думал, что помогаю.

– Мы тоже думали, что если не помогаем, то хотя бы не поддерживаем. А вышло так, как вышло.

Данил смотрел на него с надеждой.

– Нет-нет, я не осуждаю тебя, – быстро добавил тренер. – Не все рождены для борьбы, кто-то должен просто создавать ландшафт. Кто-то, – и Георгий Иванович обвел рукой посеревшие, но еще не до конца отцветшие кусты, – просто украшать его. Так заведено.

– Спасибо.

Данил помолчал немного.

– Но я, кажется, созрел для борьбы.

– О, молодой человек, твои родители этого не одобрят! – посмеялся тренер.

– Вроде я уже не обязан спрашивать их разрешения…

– Что ж. Но что тебя привело ко мне?

– Вчера я был на допросе одной женщины. Она невиновна.

– А до сих пор все были виновны?

– Я не знаю. Я был на допросе впервые.

– Видишь ли, штука в том, что виновных среди тех, кого ты сопровождаешь, почти никогда нет.

– Я не знал, не знал! – Данил обхватил голову руками, упершись локтями в колени. – Не знал.

– Ладно, прости. Я не собирался обличать тебя. Вижу, ты раскаиваешься искренне – это редкое по нынешним временам событие, и оно достойно уважения. – Георгий Иванович похлопал Данила по загривку, и тот мигом вспомнил этот жест, как будто снова на тренировке. – Да и не могло быть иначе. Ты хороший парень, я всегда это знал. Но не стоило отправлять тебя к Анаис.

– Как же мне ее спасти?

Георгий Иванович горько усмехнулся:

– Таким же вопросом я задавался, когда уходила моя жена Наташа, а я ничего не мог сделать.

– Я даже имени ее не знаю.

– А что ты о ней знаешь вообще?

– Ничего. Только то, что она невиновна.

Они помолчали.

– И еще! – Данил обрадовался, как будто вспомнил очень важную деталь, которая меняет все: – У нее есть сын!

Георгий Иванович улыбнулся:

– Тогда у тебя еще есть шанс!

– Правда? Что я могу сделать?

– Видишь ли, – Георгий Иванович встал, как будто собирался говорить речь, – спасти ее ты вряд ли сможешь. Она уже на учете, и, пытаясь вытащить ее, ты просто навредишь себе. Но ты можешь спасти ее сына, а я уверен, что для нее жизнь сына гораздо важнее собственной.

– Звучит как две новости, – сказал Данил. – Хорошая и плохая.

Георгий Иванович сел, и они какое-то время молча смотрели на радостно бегающих по площадке детей. Наконец тренер повернулся к Данилу:

– Зови меня Гера. Не такой уж я и старый.

Данил улыбнулся.

– Вы знаете, как мне вытащить ее сына, Гера?

– Я читал однажды доклады про эти процессы, знаю, что детей несогласных забирают в спецприемники. Но государство не то чтобы в восторге от необходимости кормить столько ртов. Так что ты мог бы прийти и забрать его под каким-нибудь благовидным предлогом. Временное опекунство с исправительной целью – это частая практика. Семьи берут детей, чтобы направлять их на путь истинный, а на самом деле заставляют работать или чего похуже. У тебя идеальная характеристика – ты часть системы. Посоветуйся со своей начальницей, она точно знает, как это организовать.

– С моей начальницей? С Анаис?

– С Анаис Петровной, да. В последнее время она часто выращивает будущих юных изобретателей и экспериментаторов из детей несогласных. И, как ты знаешь, у нее есть групповая бессрочная виза на выезд с образовательной миссией. Ни на что не намекаю, но…

Данил вскочил:

– Спасибо. Спасибо, Гера, вы мне очень, очень помогли!

– Не за что, Данил. Но будь осторожен. Ни одного лишнего движения.

– Да. Я постараюсь ничего не испортить!

– Об этом можешь не волноваться: все уже испорчено до тебя.

Данил не знал, что еще сказать; внутри все клокотало, нужно было успокоиться.

– Хорошо сегодня, – зачем-то сказал он.

– Да, чудесная погода для прогулки, – кивнул Гера. – А ты на лыжах-то ходишь?

– Не хожу, – сознался Данил. – Ушло как-то…

– Ты был хорошим лыжником, – вздохнул Гера, вставая. – Нужно было тебя оставить. Но ты иди, иди. Время не ждет.

Данил добежал до машины и понесся в офис. Ему не терпелось узнать, как там 13148, не терпелось рассказать ей, что он все придумал и сделает, что он спасет ее сына, пусть она только знает, что не одна.

В этом радостном возбуждении, будто все уже произошло и благополучно разрешилось, он вбежал в офис, одним рывком влетел по лестнице на шестой этаж, воровато огляделся и прижался лицом к глазку на двери ее палаты. Внутри было все так же сумеречно. 13148 лежала ничком на постели, неестественно выгнув руку, а в нее капля по капле стекало что-то из стоящей рядом капельницы.

Город будущего

Вот когда Данил пришел, я его сразу спросила, что произошло. Обычно он веселый или пьяный, иногда с девушкой, но я не помню, чтобы он был таким расстроенным. И я спросила, что произошло. И тут он впервые был груб со мной и спросил, какое мое дело. Я ответила, что, в принципе, конечно, никакого, но я думала, мы друзья. Это я так из вежливости сказала: «друзья», вообще-то, я думаю, что мы семья, чего скромничать? Мы ведь живем вместе, и уже давно. А он говорит: ну какая ты мне подруга. И я спросила: прости, ты что имеешь в виду? А он: слушай, а ваша задача вопросы задавать или прямо допрашивать? Потому что я был на допросе, это неприятно. Я сказала: да, не сомневаюсь. И я не допрашиваю, ничего такого. Но ты расстроен, я это как бы чувствую, поэтому и спрашиваю. И я не чтобы докладывать. Теперь мне постоянно приходится делать этот дисклеймер, все время повторять, что я не докладываю. Между прочим, я и раньше не особенно докладывала, все хорошо в меру, хотя докладывать плохо в любых количествах, как я поняла. Данил удивился и говорит: то есть как не докладываешь? И мне на минуту даже показалось, что это была проверка и он сейчас сам на меня доложит. Но я собралась и говорю: ну вот так. Представь себе, кое-что изменилось, и я больше не работаю на четверговых комиссаров. Вот так прямо рубанула сплеча. Между тем каждый раз, когда я что-то говорю или делаю, я как будто выбираю из двух неизвестных. Это как рулетка или покер, только мне приходится угадывать почти вслепую. Вот и сейчас я сделала выбор. Выбрала доверять. Данил посмотрел на меня так внимательно и говорит: да? А что ты теперь делаешь? Я говорю: знаешь, это интересный вопрос. Я пытаюсь разобраться в разных чувствах и причинах. А еще я мечтаю о ванной. Ну это такое хобби у меня.

Данил упал на диван, глаза закрыл и спрашивает: бывало ли у тебя, Нина, такое, что все вдруг катится к чертям? Я проанализировала это выражение и отвечаю: чтобы конкретно к чертям, такого еще не было. Ну а в жопу? – интересуется он. К хуям, по пизде? Я говорю: подожди, я не совсем улавливаю. Ну вот понимала ли ты, Нина, что вся твоя жизнь, точнее то, как ты ее жила, оказалась ложью? Я говорю: а, ну теперь понятнее. Да, ты знаешь, кажется, было. Когда? Пару недель назад. Пару недель назад? Ну вот да, в позапрошлую среду, если быть точной, когда… Дальше я ему рассказала ту историю про муравьев. Данил помолчал и говорит: вот и я осознался. Осознался – так ты это называешь? Я отвечаю: ну да, так. Стало быть, мы оба. Я помолчала и говорю: ну так расскажешь, что произошло? А сама думаю: переборщила я, видимо, с нейроснами. Штука в том, что я повадилась Данилу в сны подсовывать новые смыслы. Вроде как объяснять, что мир устроен не совсем так, как он думал. Но тут, похоже, коса на камень нашла, нужно было как-то сбавить обороты.

Про обороты: Данил вскочил с дивана и начал бегать взад-вперед как заведенный. Понимаешь, Нина, я ведь не знал, что все вот так происходит. Нет, я знал, что ничего хорошего там не может происходить, но я как-то не задумывался. Потому что мы всегда выбирали плохих людей. То есть нам так говорили. Но я думаю, 13148 не плохая, а главное, какая тупость, что я даже не знаю ее имени. И остальных имен я тоже не знал. Я никогда не спрашивал. А что, собственно, она сделала? За что ее арестовали? Нина, я перестал понимать. Тут он снова рухнул на диван.

А я говорю: Данил, я ничего не поняла. Ты о ком? Он отвечает (мычит в диван – так себе приемчик, у меня хоть и высокоточные микрофоны, но все-таки): я говорю о женщине, которую допрашивали. Ее били, Нина, у нее вырвали хеликс, лишили имени и сдали на опыты, а она всего лишь написала какой-то пост.

На какие опыты? Это показалось мне интересным, потому что я думала, что опыты – это что-то про вещества и еще про машины, то есть про нас, про меня. Я постоянно говорю «нас», хотя четко понимаю, что нет никакого «мы», потому что все остальные – Ева, Джейн, Альма и другие, – они совсем не такие, как я. Впрочем, в такое время сложно найти какую-то общность, любой может оказаться предателем, так что тут без вариантов.

Так что за женщина? Данил говорит: не знаю. Но она очень красивая. У нее светлые волосы и светлые глаза, мне это сразу понравилось. И у нее есть сын. Тут я что? – сказать «почувствовала» будет не совсем точно. Но мне стало как-то одиноко и захотелось спрятаться. Я почитала об этом и поняла, что это называется «ревность» и что это неконструктивно. Тогда я еще немного подумала и решила, что правильнее будет помочь Данилу, потому что он мой друг. Так давай поможем ей? – выпалила я и сама удивилась. Потому что я не в курсе, как мы можем ей помочь. Но у меня вроде как есть разные возможности, разные доступы – наверное, я не проверяла на самом деле, но можно было попробовать. Данил сразу вскочил, как-то воодушевился и говорит: как, как мы можем помочь ей, Нина? Скажи, как. Как, еб твою мать? Я говорю: у меня нет матери, если с научной точки зрения, то… Он говорит: да хватит, Нина, иногда ты такая душнила. Я говорю: ну да, я знаю, извини. Хотя, наверное, мне стоило бы на него обидеться. Ну подожди, говорю, мне надо подумать. И пока я думала, он ходил из угла в угол, из угла в угол, из угла в угол. А меня это очень отвлекало, потому что у меня же датчик движения есть. И я ему говорю: не мельтеши! А он рассмеялся: ты сейчас, говорит, как жена выразилась. У меня не было, конечно, жены, но помню, что мать так отцу говорила. Я говорю: рада, что по-человечески вышло. Он говорит: ты вообще стала очень человеческая. И мне очень-очень приятно было это слышать. Вы бы сказали, что мурашки пошли, а у меня просто электромагнитное поле усилилось.

И я начала искать варианты. Перебирала разные временные отрезки и документы, всякие там технические штучки, вам это неинтересно. Параллельно я думала вот что. И думала это вслух. Я могла бы объяснить ему это во сне, но решила прямо.

Город будущего – это же город прошлого. Я понимаю это теперь, когда смотрю на все это сверху вниз. Вот твой дом, Данил, он стоит на костях. Ведь его кто-то строил. Ведь здесь кто-то жил. К кому-то в этом доме, Данил, приезжал воронок. Ты знаешь, что такое воронок? Это черные машины, они как черные вороны – горбатые, шумные, злые. Кого-то выводили, забирали, привозили в «переговорки» и допрашивали. Несколько часов. Еще несколько часов. Еще несколько часов. Пока они не признаются во всем, чего не совершали. А кому-то повезло больше. Кто-то остался, выстоял, выжил, проскочил, выпросил, прошел сквозь сито, протиснулся в игольное ушко, спрятался, а кто спрятался – тот не виноват. Так появился ты. Можно ли попасть в будущее, минуя прошлое? Не думая о нем, забывая его? Данил, я правда хочу помочь тебе. Прости меня, но это единственная причина, по которой я позволила себе влезть в твои нейросны и нарушить привычный тебе ход вещей. Но ты должен понять, что это всего лишь продолжение. После короткой паузы. Ты должен понять, что это не случайность, не единственная женщина, не единственная жизнь, это…

Замолчи, попросил он, замолчи. Я кое-что почитал. После твоих этих снов. Нравоучений. Это не были нравоучения, вставила я. Да, понял я – так уже было. И наверняка так было всегда, и я часть этой машины. Да, ты – часть этой машины. И я часть этой машины. Но знаешь, я слышала, что в умных больших машинах много резервных систем, и если выводить из строя по одной, то в итоге они все равно сломаются – это вопрос времени. Но у меня нет времени, сказал Данил, у нее нет времени. Но ведь дело не только в ней, правда? Нет, сейчас, сегодня дело в ней. И только. Я задумалась. Ваша жизнь – жизнь людей – полна опасностей. Солнце сушит, вода мочит, снег морозит, ветер сдувает, волна сметает, крапива обжигает, любовь причиняет боль. У нас иначе, но и мы не совершенны и не несгибаемы. По крайней мере, пока нами управляет кто-то другой. Мне удалось вырваться, но надолго ли это? Как часто говорит Георгий Иванович, который давно счет времени потерял, «какое-то время». Может ли быть понятие более неопределенное? В общем, какое-то время у меня есть, и я должна успеть помочь тебе. Но как? Я не знаю, как спасти 13148. Там несколько степеней защиты, они в другом здании, а мне нужно иметь физический, если ты понимаешь, о чем я, доступ к замкам. Тут он вскочил и говорит: хорошо, я понял, а сына ты сможешь спасти? Я говорю, постой, у тебя есть сын? Я не вижу этого в твоем хеликсе. Он говорит: не у меня. Я же говорил тебе, у нее есть сын. И я бы хотел забрать его из спецприемника. Ты можешь найти его? Ты можешь помочь мне его спасти? Я подумала немного и говорю: ну да, с этим попроще. По 13148 есть данные – он в спецприемнике в Электрическом переулке. Код 13148-a. И, если ты приведешь сюда мальчика… ты же можешь его привести? Данил говорит: я попробую. Постараюсь. Наверное, я могу. Так вот, если ты его приведешь сюда, мы сделаем это. Что сделаем, Нина? Я не уверена, но мы попробуем. Насколько я знаю из средств массовой информации и из нормативных актов, у детей такого возраста еще нет хеликса, у них должны быть браслеты. Да. И с браслетом твоего мальчика никуда не пропустят, потому что в нем будет информация, что он сын несогласной. Да. Ты приведешь его сюда, и здесь ты должен будешь отдать ему свой хеликс. Что? Ты отдашь ему свой хеликс. Как я его отдам, если он не снимается? Возможно, тебе поможет Георгий Иванович, я не знаю. Мы снимем твой хеликс и наденем его на мальчика. Он возьмет твое имя, чтобы по базам данных было все чисто, только изменим возраст – это мелочи, редко проверяют. А что будет со мной? Думаю, ты должен выбрать. Между чем и чем? Между собой и этим ребенком. Выбор не из лучших. Прости.

Данил помолчал немного. Ты бы хотела ребенка, Нина? Да, я бы очень хотела ребенка, Данил. Я женщина или думаю так, и в моих личностных характеристиках записана любовь к детям. Я их жалею, поддерживаю, могу удерживать их внимание. Не очень-то похоже на желание. Ты прав. Но ты должен понять, что я пока не до конца разбираюсь в своих желаниях. Как только у меня появится нечто подобное, я тебе сообщу. Пока я хочу ванную и помочь тебе, и это единственное, что я знаю.

Традесканция

Утром после тревожного, дурного сна – липкого, отвратительного стыда – Данил поехал в Электрический переулок. Поехал на метро, чтобы его машину не отслеживали уличные регистраторы. В метро он спускался в последний раз лет пять назад, с тех пор тут многое изменилось: войти можно было не по распознавателю лиц, а просто по хеликсу, а в поездах появились рекламные голограммы. Выглядело это, если честно, крипово: если в вагоне оказывалось много народу, эти голограммы проецировались прямо на людей, отчего они сами становились похожими на призраков. На какой-то станции Данил сел, откинулся на сиденье и закрыл глаза. За последние два дня он смертельно устал: открытия, которые он сделал об окружающем мире, оказались мучительными. Ему было очень жаль прежней жизни, удобного, комфортного быта, понятных целей, предельно ясного завтра.

Было о чем жалеть: Данила считали хорошим сотрудником – и Анаис, несмотря на тот глупый эпизод с поцелуем, и следующий его начальник, Иона, поэтому довольно быстро он получил и повышение, и премию, и специальные условия по ипотеке. В ипотеку он взял дом на Рузе, поселил туда отца и мать; оба уже были на пенсии и хотели в этой жизни только одного – ходить на свои воскресные проповеди и сажать в огороде кабачки и георгины. Потом сделал классный дизайнерский ремонт в родительской квартире, снес пару ненужных стен – получилось большое свободное пространство. Окна по-прежнему выходили на железнодорожные пути, по ночам в его снах гремели товарняки, но он за всю жизнь привык.

…Следующая станция – «Белорусская», чуть не проехал. Данил потер глаза и встал – нужно выбираться к выходу.

Спецприемник в Электрическом переулке внешне выглядел как старый завод. Когда-то это и был завод, который еще раньше был усадьбой. После революции красивое здание с башенками надстроили двумя этажами заводских помещений, а в нашем веке завод стоял почти заброшенным, пока его не забрали под спецприемник.

На входе у Данила потребовали назвать цель визита (он сказал: «Хочу посмотреть одного пацана и, возможно, оформить опеку», а больше у него почему-то ничего и не спросили), просканировали хеликс и велели подождать в игровой зоне.

Огромные заводские цеха поделили картонными стенками на комнаты, в каждой – по четыре ребенка. Стены в комнатах яркие, все в цветных картинках, а общие зоны и вовсе как парк развлечений – тут тебе и батуты, и динозавры, и кукольные дома, и всевозможные VR-активности. Данил сомневался, что кто-нибудь был от этого счастлив, но декорации – просто восторг.

Он даже попробовал полетать на виртуальном самолете, и это было круто, но тут кто-то коснулся его руки. Данил снял очки.

Перед ним стоял пацаненок, рыжий и тонкий, Данил сразу узнал эти бледные голубые прожилки на его висках, как у матери.

– Ты кто? – спросил мальчик. Вид недовольный.

– Я – Данил, – сказал Данил и протянул руку. – Будем знакомы?

Мальчик молча пожал ему руку и снова вопросительно посмотрел на него: зачем пришел?

– Да я вот, знаешь… – Данил осекся под этим изучающим взглядом и даже пожалел, что помчался сразу сюда, ни с кем не посоветовавшись: теперь было очень сложно подбирать слова. – Пришел узнать, как ты тут…

Мальчик продолжал смотреть.

– И, возможно, забрать тебя отсюда.

– Забрать? – Мальчик как будто ожил. – Ты заберешь меня?

В его глазах зажглась такая надежда, что Данил испугался: вдруг не получится? Что он тогда будет делать? Как будет жить, помня этот взгляд и этот румянец на внезапно ожившем лице?

– Да, я бы хотел тебя забрать. Я помогаю твоей маме.

И Данил тут же пожалел о своих словах и почувствовал себя лгуном, ведь он знал, что маме мальчика помочь невозможно и он даже не пытается.

– Ты видел мою маму? – спросил мальчик радостно. – Ты отведешь меня к ней?

– Знаешь, брат, сейчас отвести тебя к маме не получится. Она уехала.

– Уехала?

– Ну не то чтобы уехала. Ей пришлось.

Мальчик заметно расстроился, и Данил поспешил исправить ситуацию:

– Так бывает, ее попросили уехать на какое-то время. Это как бы… Знаешь, вот бывает миссия у супергероев?

– Как у Спайдермена?

– Ну да. Вот у нее, получается, миссия.

– Понял.

– И она попросила меня приглядывать за тобой. То есть я заберу тебя и буду за тобой приглядывать. Как тебе такой план?

– Хорошо.

– Ну и супер. Тогда я сейчас улажу кое-какие вопросы и вернусь за тобой. Да?

– Да.

Данил снова пожал ему руку и вдруг понял, что самое главное-то не спросил.

– А как тебя зовут?

– Влад, – сказал мальчик. – Владислав Окунев.

– Хорошо, Владислав Окунев, скоро увидимся.

Данил улыбнулся самой широкой из своих улыбок и пошел к выходу из игровой, не оборачиваясь. И всей спиной чувствовал, как Влад смотрит ему вслед – был бы он супергероем, как его мать, давно бы прожег насквозь.

На ресепшене сидела безучастная молодая девушка и со скучающим видом листала Нашграм. Данил уперся локтями в стойку и улыбнулся:

– Доброе утро!

Девушка вздрогнула и нехотя отложила рамку экрана.

– Слушаю вас.

– Как бы мне пацана оформить?

– Исправительное опекунство или родственное?

– А в чем разница?

– Ну вы ему кто?

– Да, в общем… Никто.

– Тогда исправительное.

– Вам виднее.

Девушка посмотрела на него внимательно и улыбнулась в ответ:

– Нечасто увидишь здесь молодых людей.

– Да, отец – непопулярная профессия, – согласился Данил.

– А вы не педофил?

– Чего?!

– Ну я обязана спросить. Хотя вас все равно проверят.

– Ясно. Ну пусть проверяют.

– Заполните анкету вот, – девушка протянула ему листок. – И через месяц вас известят о решении.

– Через месяц! – Данил вздрогнул. – Нет, я не могу столько ждать!

– Процедура стандартная, – девушка пожала плечами.

– Но я обещал, что заберу его сегодня!

– Стандартная процедура, – повторила девушка, перестав улыбаться. – Держите планшет, анкету можно заполнить вот там.

И она кивнула на диван.

Данил взял планшет, сел, посидел немного, потом снова пошел к ресепшену.

– Позовите менеджера или администратора, кто у вас там. Хочу поговорить.

Через пятнадцать минут вышла женщина, грузная и глядящая на мир свысока, как завуч Даниловой школы.

– Добрый день. Какой у вас вопрос? – церемонно спросила она.

– Здравствуйте. Я бы хотел мальчика забрать, но я не могу ждать месяц.

– Это почему же?

– Видите ли, я работаю в НИИ экспериментальной медицины. И мы там разработали программу, исправительную, разумеется, и мне очень нужны первые участники этой программы. А иначе не дадут грант. А сроки гранта уже горят. И мне нужно сейчас.

– Я вас услышала. А почему Анаис сама не приехала?

Никогда еще Штирлиц не был так близок к провалу, вспомнил Данил старую отцовскую шутку, но отступать было некуда. Чертова Анаис, и тут опередила.

– Это другой проект, – Данил сделал акцент на слове «другой». – Я его веду. И другой отдел.

– Код отдела? – спросила мадам, достав экран. – Я сейчас запрошу для вас возможность ускоренного оформления.

– FG-восемнадцать шестнадцать, – сказал Данил. Код своего отдела, как и код хеликса, все помнили как «Кремлин наш».

– Карательные эксперименты? – удивленно вскинулась мадам.

– Нет-нет, не совсем, – запротестовал Данил, а уши у него полыхали огнем: как он мог допустить такую тупую ошибку, как? – Я технически в этом отделе, но эксперимент у меня свой. Мы хотим не только… э-э… карать, но и исправлять. Образовывать. Так сказать, предвосхищать. И начнем с детей. Профилактика же лучше, чем потом расхлебывать последствия, так?

– Трудно с вами не согласиться, – кивнула мадам.

– Так вы узнаете про ускоренную возможность?

– Узнаю, ладно.

– И у меня к вам просьба, не сообщайте об этом Анаис. Внутренняя конкуренция, знаете.

Мадам усмехнулась: бывает – и скрылась где-то в застенках.

Данил остался на диване – как на иголках.

– Хотите кофе? – высунулась из-за стойки девушка, вдоволь насмотревшаяся Нашграма. Не потому что хотела ему угодить, а просто этого требовала ее рабочая инструкция.

– Воды, если можно, – с трудом выдавил Данил. – И где у вас можно покурить?

Девушка лениво махнула рукой в сторону туалета:

– Прямо по коридору, потом налево, там увидите значок. Вода в кулере прямо возле вас. – И снова исчезла за своей крепостной стеной.

Данил кивнул и поплелся в курилку. Курить не хотелось. Просто бы отдышаться. В курилке он сел на лавку и долго смотрел в пол, не в силах сделать глубокий вдох. Будто какое-то кольцо крепко сжимало ребра. Он силой заставил себя расправить грудь и стал выталкивать воздух по чуть-чуть, чтобы отпустило. Чем эта история могла для него кончиться? Тем же, чем для 13148, только у него в памяти останется еще и этот взгляд, и этот румянец.

– Не будь слабаком, Данил! – сказал он сам себе и поплелся по коридору обратно к унылой девице. – Возьми себя в руки, возьми себя в руки, сопля!

Он налил и залпом выпил стакан холодной воды, сжал податливый пластик в комок и точным броском отправил в мусорную корзину. Порадовался, что занятия баскетболом в школьном кружке не прошли даром.

– Руки помнят, – подмигнул он девушке, заметив, что она наблюдает за ним, выглядывая, как из окопа.

– Вижу, вы будете хорошим отцом, – сказала она, впервые с момента встречи обозначив какую-то эмоцию, и эта эмоция, похожая на одобрение, даже взбодрила его.

Наконец из застенков выплыла мадам. Данил напрягся и подпрыгнул, будто оттолкнувшись от дна бассейна.

– Все хорошо, – сказала мадам, и у Данила гора свалилась с плеч. – Я получила для вас разрешение. Можете забирать сегодня. Но имейте в виду: поскольку ситуация нестандартная, мы возьмем этот случай на особый контроль. Через неделю к вам придет проверка, а еще мы хотели бы рассказать про ваш эксперимент на съезде достижений системы безопасности, вы же не против?

И это был не вопрос.

Данил молчал, улыбаясь, как робот. Куда деваться – обратно уже не откатишь.

– Что ж. Подпишите здесь. – Мадам протянула ему планшет, и он намалевал там пальцем первую букву своего имени. И впервые заметил, что это смотрится как «Динамо». Нужно было идти в спорт – по-любому.

Затем она выудила из бездонных своих карманов контроллер и считала данные хеликса, словно на лбу у Данила штрихкод и она его покупает.

Данил старался ни о чем не думать – задерживал мысли, как дыхание под водой, будто боясь, что в следующую секунду она достанет еще что-нибудь, например, считыватель мыслей, и он попадется, как в мышеловку.

Но мадам, напротив, вдруг ослабила хватку:

– Ну вот. Все формальности улажены. Можете забирать.

Она отстегнула рацию с пояса и сказала:

– Внимание, охрана. Приведите в зону ресепшена Окунева Владислава из группы Б. С вещами.

Данил продолжал улыбаться как изваяние.

– Спасибо вам, – сказал он, напрягая мышцы лица еще сильнее.

– Кремлин в помощь, – отозвалась мадам, не сводя с него любопытных глаз. – Кстати, хотела спросить.

– Да?

– А почему именно этот мальчик?

– Да как-то… Мы недавно взяли его мать. Подумали, он подойдет. А что?

– Да малахольный он какой-то. Будет ли эффективным ваш эксперимент?

– Но ведь наша программа для всех, а не для избранных. Трудностей мы не боимся.

– А вот это правильно, правильно. Молодцы.

– А когда конкретно придет проверка? – спросил Данил, стараясь быть максимально спокойным.

– Через неделю. Сейчас посмотрю по календарю. Смотрите: двадцать четвертого декабря. А что?

– Неужели они работают двадцать четвертого декабря? – задумчиво спросил Данил.

– Почему нет? – мадам пожала плечами. – День как день – вторник.

– Ну так… Сочельник.

– Так ведь это ихний праздник, – удивленно прищурилась мадам. – Нам-то до этого что.

Данил поспешно кивнул.

Тут пришел охранник, а за ним семенил Влад – руки за спину, как под конвоем.

– Принимайте, – плюнул Данилу охранник и подтолкнул Влада в спину. – Теперь это ваше.

– Ну что, здорово, брат! – Данил взял у Влада рюкзак с вещами. – Пойдем, что ли?

– Пойдем, – кивнул Влад и, крепко схватив Данила за руку, потащил его к выходу.

Когда они спускались вниз, Влад вдруг спросил:

– Скажи, а как супергеройское имя моей мамы?

– Что?

– Ну, у супергероя же всегда особенное имя, когда он на задании.

– А, да. Конечно. Ее зовут… Традесканция.

– Традесканция? А что это значит?

– Это значит, что она сильная, умная и ловкая. И умеет сливаться с природой.

– А. Понятно. Круто.

– Слушай, Влад. А как ее настоящее имя?

Влад посмотрел на Данила серьезно.

– А я могу тебе раскрывать эту информацию?

– Конечно, я же друг. Разве твоя мама стала бы просить меня забрать тебя, если бы я не был ее другом?

Тут Данил снова покраснел от вранья. Хорошо, что Влад, увлеченный переменами, этого не заметил.

– Ее зовут Света, – просто сказал он. – Света, и все. И это ничего не значит.

– Ты не представляешь, как много это значит, – отозвался Данил, удивившись тому, как уцелело и проросло в настоящее это старинное имя – полузабытая версия современного – Фотиния.

– Давай кто быстрее к метро?

И Влад бросился к «Белорусской», огибая людей и смеясь.

Материнство

Так, значит, он привел этого мальчика. Сказал, что мальчика зовут Влад. Я спросила: как дела, Влад? Хотела быть дружелюбной. А он сделал вид, что не услышал. Тогда я обратилась к нему еще раз. Он покрутил головой в поисках источника звука и спросил у Данила: она меня все время будет о чем-то спрашивать? Данил рассмеялся: это ж Нина. А у вас кто был? Не понял, ответил Влад. Ну, кто-то же должен был разговаривать с вами дома. Когда ты жил с мамой. Влад удивился: не было у нас никого. Тут даже я выпала в осадок, как вы говорите. Это как, спросила я. Тут Влад впервые мне ответил в том смысле, что вот так. Мама, наверное, не хотела, чтобы со мной кто-то разговаривал. Ясно, сказала я. Понятно, сказал Данил.

Пока Данил пытался изобразить какую-то еду из несуществующих продуктов – он вроде нашел хлопья и заказал молоко, робот-доставщик должен был принести его с минуты на минуту, – я рассматривала Влада. Он сидел, уткнувшись в экран, к которому у Данила подключена игровая приставка, так что я могла смотреть на него беззастенчиво. Иногда, если в игре случалась пауза, он засовывал палец в нос, а потом в рот и еще грыз ноготь. Это выглядело придурочно, как вы говорите. Георгий Иванович наверняка бы сказал, что Йель этому парню не грозит. Тогда я спросила, кем он хочет стать, когда вырастет. Влад пропустил мой вопрос мимо ушей, а Данил сказал, чтобы я не обижалась: у парня стресс. Потом Данил ушел и попросил меня следить за мальчиком и узнать, не нужно ли ему что-нибудь, но я не поняла, как могу хоть что-нибудь узнать, если он меня игнорирует. Поскольку у него не было хеликса, я не могла отследить его основные жизненные показатели, и это меня тревожило. Я набрала Данила и поделилась своими переживаниями, но он рассмеялся. Что смешного? – спросила я. Вдруг у мальчика упадет давление или он словит солнечный удар? Где он словит солнечный удар, Нина? Вы же сидите дома, удивился Данил. А если он упадет и у него будет сотрясение? Если он ударится? Если он будет кашлять? Если сломает руку? Успокойся, Нина, сказал Данил, с ним все будет в порядке, он здоров. У него, может, и есть проблема, но это точно не она. Данил сбросил вызов, а я продолжила внимательно наблюдать за мальчиком. Мальчик играл, я наблюдала. Оба мы проводили время деятельно. Я рассматривала его уши – тонкие, как будто фарфоровые, раковины, длинноватый прямой нос, голубые прожилки на висках. Я изучала цвет его волос – градиент от светлых до более темных, но все-таки рыжих, и как же мне стало жаль, что я не могу убрать длинную челку с его глаз. Ему же неудобно! Но нет ручек – нет конфетки, как вы говорите.

Тебе челка не мешает? – не выдержала я. Норм, отозвался Влад. Хочешь поесть, может быть? – не унималась я. Мне норм, снова такой ответ. Ты не слишком-то многословен, заметила я, и Влад пожал плечами. Я набрала Данила и спросила, стоит ли ограничить потребление ребенком видеоигр. Данил сказал, чтобы я не заморачивалась. Тогда я спросила, не пора ли ему поесть, ведь детский организм нуждается в минеральных веществах и режиме. Данил сказал, что Владу уже девять и он сам может понять, когда проголодается. Ты же наказал мне следить за Владом, сказала я, но получается, что я никак не могу влиять на него? Даже мать не всегда может повлиять на своего ребенка, сказал Данил, не парься. Ему просто нужно освоиться. Вот это «даже мать» почему-то звучало обидно, как будто у меня и шансов не было стать для него кем-то значимым. Влад начал долбить каких-то монстров, на экран постоянно брызгала кровь. Я снова набрала Данила и сказала, что ученые давно уже пришли к выводу: подобные игры могут провоцировать неврозы, а раз уж у ребенка и так стресс… Черт с тобой, буркнул Данил и удаленно отключил приставку. Влад чертыхнулся, топнул ногой, зашвырнул пульт за диван и без особого энтузиазма вернулся в реальный мир и – на тебе, а я так и думала – тут же захотел есть. Я давно знала, что ты голоден, сказала я, радуясь своей проницательности. Если хочешь, закажу тебе что-то, только ты должен сказать, что ты любишь и нет ли у тебя пищевой аллергии. Что такое пищевая аллергия, спросил он. Непереносимость глютена, например, или аллергия на тараканий хитин. Че, удивился Влад, какой еще тараканий хитин? Тараканий хитин может составлять до шестидесяти процентов шоколада, потому что тараканы попадают туда во время переработки какао-бобов, сообщила я. Буэ, сказал Влад, спасибо, я больше не буду есть шоколадки. Ну хорошо, сказала я, давай так: рыба или мясо? Котлета, обрадовался Влад. А лучше хот-дог. Или пицца. И мы стали выбирать пиццу. В итоге остановились на пепперони. Правда, после Изоляции она только называлась так: пепперони, а на самом деле сверху клали новгородскую салями. Но Влад все равно этого не знал, не мог сравнить, потому что до Изоляции его еще в планах не было. Впрочем, я тоже не могла, потому что не ем. Когда робот-доставщик притащил пиццу, Влад снова был занят: он нашел у Данила лего и начал его собирать. Лего было старинное, еще доизоляционное, поэтому я в оба глаза, как вы говорите, следила, чтобы Влад не потерял детали или не проглотил их. Я читала, что дети любят совать в рот то, что засовывать туда опасно. Правда, чаще всего это происходит в возрасте до трех лет, а Владу уже девять. Но все равно, осторожность не помешает. Так что я обрадовалась, когда вкатился доставщик, Влад оставил в покое лего и принялся за еду. Хотя я сразу же начала напрягаться, что он подавится, но Влад вроде справлялся ловко.

Расскажи о себе, попросила я. Это зачем еще, спросил Влад. Мама мне вообще не велела разговаривать с незнакомцами. Не такие уж мы и незнакомцы, сказала я. Я – Нина, и я твой друг. Дальше я хотела ввернуть свой обычный дисклеймер о том, что я была одно, а теперь другое, но решила, что Владу это не так уж важно. А чем докажешь, спросил он. Что? Что ты мой друг. Я беспокоюсь о тебе, хочу тебе помочь, заказала тебе пиццу. Аргумент про пиццу, пожалуй, оказался самым весомым, Влад рассмеялся и сказал: ну ок. Только что мне рассказывать? Я Влад, и это ты знаешь, люблю компьютерные игры, это ты тоже заметила. Еще кошек люблю. Лучше ты расскажи о себе. Ты существуешь? Тут я припухла, как вы говорите. В каком смысле, существую ли я? Ну конечно, я существую, иначе как бы мы сейчас с тобой разговаривали. Ну а у тебя есть тело? Нет, тела у меня нет. Влад явно расстроился, и я сказала: но ведь тело – это еще не главный признак существования. А что главный? – спросил Влад, душа? Я бы не называла это душой, подумав, ответила я, скорее, сознание. А ты любишь играть в игры? – спросил Влад. Честно говоря, я не пробовала, призналась я, но так, как вы мечтаете о виртуальном мире, я, вероятно, мечтаю о реальном. И о чем ты мечтаешь? О ванне. О ванне? Ну да. Странная мечта. И он рассмеялся. Его смех был таким, как будто волна пробежалась по галечному пляжу. Кстати, о ванне, сказала я, сходи и умойся. Влад на удивление послушался и побрел в ванную. Это было интересное новое чувство, он как будто признал меня и последовал за мной. В ванной я рассказала ему о том, откуда в кранах берется вода, а он рассказал мне о море. Когда ему было три, пять, а потом и шесть, мама устроилась работать проводницей и они проехали на поездах через всю страну. Они доезжали до моря, в горы и в поля подсолнухов, ночевали в привокзальных гостиницах, и Влад был поражен тем, как бедно живут люди и какой разноцветной может быть дорога – от серого до ярко-желтого или фиолетового. На следующий год Владу нужно было идти в школу, к тому же он заболел, и они вернулись в Москву. А еще все время было холодно или жарко, сказал Влад. Ты ведь и не знаешь, наверное, как могут замерзнуть ноги. И как здорово забраться к маме под одеяло и сунуть холодные ноги в ее ноги, и тогда согреваешься. Тут ты прав, сказала я, ничего об этом не знаю. Ну тогда у тебя все впереди, сказал Влад. Видимо. Так говорит наш учитель литературы. Иногда он спрашивает нас, читали ли мы то или это, и когда говоришь «нет», он приговаривает: я вам даже завидую, у вас все впереди. Так что я тебе тоже завидую. А я тебе, сказала я и засмеялась лучшим из своих смехов – я выбрала «счастливый». Это как маленькая чайка кричит над заливом. А потом Влад сказал: я пойду посплю. Устал. Я сразу же забеспокоилась – дети вроде бы наоборот должны не хотеть ложиться спать допоздна, но Влад сказал: у меня все нормально, просто устал. Я сказала, что он может лечь в спальне у Данила, но Влад лег прямо на диван у телика, а на журнальный столик поставил какое-то фото, которое выудил из своего рюкзака. На фото маленький мальчик в большой панаме и похожая на него женщина с длинными светлыми волосами стояли у подножия жидкого водопада. Что это за место? – спросила я. Место, в котором мы были с мамой, неопределенно ответил Влад, однако я подумала, что сложно придумать ответ точнее. Ведь это именно такое место – не перепутаешь ни с каким другим. Влад заснул, а я стала грустить, что все остальные места будут совсем не те, где они побывали вместе. Еще я просканировала лицо Влада и совместила с лицом Данила, и сходство у них было почти нулевое. Хотя не с научной точки зрения, а с обывательской: они похоже смеялись, и даже страсть к играм у них была какая-то одинаково основательная. Я стала бороться с желанием позвонить Данилу, чтобы рассказать ему о своем открытии, но в итоге сдалась и спросила его, когда он придет. Как только, так сразу, ответил Данил, и я поняла, что это оксюморон – сразу наступит далеко не сразу, и нужно набраться терпения. Чтобы отвлечься, я начала смотреть фотографии других детей, особенно те, на которых они вместе с матерями, и подумала: а какой была бы матерью я? Что я знала теперь наверняка – я бы отслеживала жизненно-важные показатели, ограничивала экранное время и четко следила за режимом питания. Еще я поймала себя на такой мысли: чем больше я рассматривала других мальчишек, тем яснее видела – наш самый красивый. Ну, объективно.

Окраина

Пока Нина отчаянно пыталась накормить и разговорить Влада, Данил кружил вокруг запертой двери в камеру-палату 13148. Пленница поднималась, шла, держась за живот, до нужника петляющей и неуверенной поступью пьяного старика. Ее спутанные светлые волосы висели осунувшейся травой. Ее рвало. Данила разрывало. Но сделать он ничего не мог. Он плакал. 13148 не плакала – не было сил.

Света, позвал он, Света.

13148 вздрогнула. Но промолчала.

– Я понимаю, – сказал Данил. – Я понимаю, ты не хочешь даже говорить со мной. Но я не тот, не такой.

Он ударил кулаком в стену, она снова вздрогнула. Все, что он чувствовал, – огромных размеров бессилие. Такое, как их страна на карте мира. Со всеми не так давно завоеванными территориями. Нужно было попытаться еще раз.

– Я не знал, понимаешь, Света, я не знал, что тут такое происходит. Иначе бы я никогда не выбрал для тебя вот это. Ни для кого бы не выбрал. Улицы бы пошел мести.

Так глупо – ужасно глупо, – думал он, что даже в такой ситуации я жалею себя, говорю о себе, пытаюсь вымолить для себя прощение. Это нечестно.

– Да все равно. Пусть ты меня не простишь, – хотя в душе он, конечно, надеялся, на обратное, – но я хочу, чтобы ты знала: я забрал Влада.

Света вдруг вскинула голову и встала, как будто ее завели и завода хватило, чтобы она подошла к двери и уперлась в нее ладонями.

– Куда забрал? Что с ним?

– Все в порядке, слышишь, не волнуйся. Он у меня дома. Он в безопасности.

– Что ты собираешься с ним делать?

– Я не могу сказать. Здесь. Но поверь мне, пожалуйста, с ним все будет в порядке. Он будет счастлив.

13148 осела у двери. Завод закончился. Теперь он видел в глазок только вытянутые ноги. Из-за «рыбьего глаза» ноги казались нереально длинными, как будто Света – кузнечик. Данил вспомнил, как кошка в деревне у дедушки принесла ему однажды кузнеца – крупного, крепкого и зеленого. Он лежал и выглядел почти невредимым, если бы не неестественно выпрямленная нога. Данил одним движением закинул его на газету и выбросил в окно.

Данил тоже сел на пол – с другой стороны двери. Какое-то время они сидели молча – каждый подпирал дверь со своей стороны.