– Эым? – Из-под одеяла выглядывает один глаз и пронзает меня, как острая стрелка часов, которые до двенадцати дня идут угрожающе быстро, а потом замедляются.

Первое «эым» следовало воспринимать как кантианский императив и доложить ситуацию – план досуга, предоставить список развлечений на предстоящий день, а он подумает, проводить ли его со мной или в другом, более привлекательном месте. Второе «эым» означает, что расчехляться он не собирается. Нет, верблюд не сдвинется с места – просто превратит долгие часы в медленную каторгу.

– Мороженое… – протяжно произносит он, и из-под одеяла вылезает одна рука, обхватывает меня за шею и валит на кровать. Удерживая ногой в горизонтальном положении, стискивает и елозит руками по моему, оказавшемуся в плену, тельцу.

– Я бы не отказался от мороженого, – в конце концов говорит он и энергично толкает меня коленкой под ягодицы, – сходи-ка принеси. Schneller! Schneller![31]

И тут комната вдруг поплыла, как пятно разлитого кофе по скатерти, когда в дверь постучали и, не дожидаясь ответа, ключ повернулся, замок щёлкнул, и дверь отворилась. Протянувшаяся откуда-то длинная косматая рука совпадений привела прямо к двери мисс Визави, оказавшейся, как и следовало ожидать, близорукой в силу возраста квартирохозяйкой.

Et ensuite?[32]

А затем раздался визг. И немудрено визжать в такой ситуации, пусть и недостаточно громко, чтобы небеса разверзлись и поразили нас молнией, но достаточно, чтобы в тёмном дверном проёме материализовалась злорадная до скандалов и чужих невзгод соседка, а Профессор от неожиданности откинул одеяло и приподнялся на локте.

Реальность сильно отличается от фантазий, а ещё существует ряд случайностей и совпадений. Не такого я ждала от сегодняшнего дня. Визга, конечно, не было. Она была женщиной, которая умеет держать себя в руках, но всё остальное – правда: и соседка под дверью, и старушка, ступившая в обуви на крапчатый ковролин, как Моисей на Святую землю. Она закрывает за собой дверь и, раскачиваясь, проходит в комнату.

Моё онемение нашло некоторое разрешение, и я ласково, как только могла, проронила:

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, – ответила она, попеременно глядя то на меня, то на Профессора, – кто это?

– Это не то, о чём вы подумали, – начала я, не зная, как продолжить.

– Кто вы? – повторила вопрос хозяйка, обращаясь теперь к Профессору.

– Это мой друг, – ответила я, – он болеет и остался у меня переночевать, всего на одну ночь.

– Гхм, – Профессор откашлялся, – простите мой неподобающий вид, но я абсолютно здоров. Это всё она.

– Кто она?

– Да вот она, – он указал на меня, – маленькая врушка. Обманом меня сюда затащила, обещала накормить. Сказала «приглашаю вас на ужин», но тут мышь повесится от голода. Вы видели?

– Что?

– Мышей. Не видели? – он весь выражал спокойствие и умеренное любопытство.

Старушка молчала.

– Я тоже не видел, но она говорит, что они тут есть.

– Есть, – нетерпеливо, обрадовавшись возможности влезть в разговор, ответила я, – ещё как есть.

– Как хорошо, что вы пришли, – продолжил Профессор, сев на кровати и перекинув через плечо на манер римской тоги одеяло, – проходите. Вы спасёте меня из плена?

– Вы кто?

Старушку, кажется, переклинило.

– Я – Профессор.

– Что вы здесь делаете?

– Я спал. Ждал своё мороженое.

– Уходите немедленно.

Я закрыла глаза ладонями, полагая, что это сделает меня невидимой.

– Ну что вы, так негостеприимно, – с нарочито оскорблённым видом он качает головой, встряхивает пачку, извлекает и закуривает сигарету. – Соня, сделай нам кофе, пожалуйста.

Я, чтобы убедиться, не галлюцинация ли это всё, протёрла рукой глаза. Как того и следовало ожидать, всё осталось на прежних местах. Хозяйка покосилась на конверт и, как одурманенная, молча подошла к комоду. Со скрипом села на стул, который сама же с моей помощью оборачивала прозрачной плёнкой.

Бог знает чем бы закончилось это жутковатое свидание, если бы не особое гипнотическое действие, которое – я до сих пор не могла привыкнуть – Профессор, не прикладывая никаких видимых усилий, оказывал на женщин любого возраста. Они начинали таять и растекаться, посмеиваться и краснеть. На морщинистом лице квартирохозяйки я заметила розовую краску, коснувшуюся кончиков ушей. Серьги в вытянутых мочках кокетливо раскачивались. Он проник в её душу, как верблюд в игольное ушко.

– Прошу прощения, не расслышал ваше имя.

– Я его не говорила, – она провела руками по исцарапанной поверхности деревянного комода.

– И всё-таки? – уголок его рта приподнялся.

– Виктория. Александровна.

– Очень приятно, Виктория Александровна. Вы, наверное, хозяйка, раз у вас есть ключи.

– Да. Я хозяйка, – по её лицу блуждала рассеянная улыбка.

– Чудесная комнатка. И место такое хорошее – в самом центре, – он сидел, прислонившись к стене, в позе, которая выражала спокойствие. Лицо хозяйки подобрело.

– Вы пришли за оплатой?

Хозяйка поджала губы и утвердительно кивнула.

– У неё нет денег, – он громко рассмеялся.

– Неправда. Есть, – сказала я, заглядывая ей в лицо.

Она недоверчиво покачала головой, но пододвинула к себе конверт. Пока она пересчитывала деньги, я стояла напротив, стараясь заслонить спиной Профессора и одновременно привести себя в порядок – ногтями соскребала оставшиеся со сна засохшие вокруг рта хлопья.

– А за электричество вы посчитали? – спросила она как ни в чём не бывало, как спрашивала каждый месяц.

– Совсем забыла. Я сейчас, – я подхватила деревянный табурет, телефон, чтобы подсветить и сфотографировать цифры на счётчике, и выскочила в коридор, где встретилась лицом к лицу с подслушивающей возле двери соседкой. Она отвернулась и принялась возиться с навесными замками на своих, отвоёванных в ходе соседских войн, шкафах. Стоя на табурете к ней спиной и пытаясь снять показания со счётчика, я услышала, как она прошипела: «Шлюха».

Пока я была в коридоре, обстановка в комнате несколько изменилась. Профессор встал и, не обращая внимания ни на свою наготу, ни на притаившуюся в углу старушку, принялся шарить по комнате, нащупывая сброшенную накануне одежду. Одевшись, он что-то проворчал и зажёг сигарету. Он затянулся и пепел упал на подушку. Он вёл себя так, словно рядом никого нет, и был удивительно хорош собой.

Произведя на калькуляторе манипуляции с цифрами, я вычислила набежавшую за месяц сумму за электричество – перемножила ватты на рубли, записала цифру на бумажке и передала хозяйке – она просила меня высчитывать в точности до копеек, но я округляла в большую сторону. Триста восемьдесят три рубля.

Я заметалась по комнате, выискивая деньги.

– У меня только 350, 33 отдам в следующий раз.

Она вздохнула, нервно тряхнув кудрями. Профессор протянул мне сотню.

– Меньшее, что я могу сделать, – сказал он, расплываясь в улыбке.

Я взяла деньги и протянула ей.

Она с ужимкой сняла колпачок с ручки и поставила подпись на замызганной бумажке, не имеющей никакой силы, но нёсшей символический характер, узаконивая наши отношения.

Все формальные процедуры были завершены, но она, кажется, не собиралась уходить – как сидела на клеёнчатом стуле, так и сидит. Время шло, и казалось, что мы никогда не выйдем из этой комнаты. Естественно, ей хотелось поговорить, сделать мне выговор, отчитать по всем пунктам – посторонние, посторонние мужского пола, курение в комнате, но она, кажется, была смущена присутствием мужчины, хотя уже и одетого. Молчание затянулось, и на этот раз Профессор снова меня спас:

– Ну я пойду, – улыбнувшись и протянув ей руку, сказал он, – Auf Wiedersehen![33]

Она замигала глазами и кивнула.

– Auf Wiedersehen, Professor, – сказала она так тихо, что я больше прочитала по губам, чем услышала её ответ.

Единственное, чего мне хотелось после всего случившегося, как можно скорее покинуть этот дом. Сердце колотилось, но самое страшное уже произошло – терять мне было нечего, и я последовала за Профессором, который обувался возле двери.

– Постойте, я тоже пойду, мне тоже надо идти, – сказала я и выскочила за ним, наугад прихватив пальто, которое, спотыкаясь, натягивала уже в коридоре.

Он шёл впереди, и я осторожно, чтобы не упасть – коленки у меня тряслись, – спустилась за ним по лестнице. Внутренний двор, фасад дома, полуоткрытые ворота, проём арки. Он вышел в переулок и зашагал прочь.

На улицах было пусто, тихо и не по сезону тепло. По бульвару пробегали трамваи. Я втягивала носом воздух и не верила своей удаче, что мне удалось уйти невредимой из, казалось бы, смертельной передряги, но самое страшное ждало меня впереди.

Мы шли по бульвару, когда он предложил позавтракать в одном, по его словам, милом месте, где он тысячу лет не был. Я знала, где это, и вела нас коротким путём, переулками – Хитровский, Казарменный, Подсосенский. Через десять минут мы очутились среди низеньких зданий в Лялином переулке перед трёхэтажным домом с зелёными ставнями на окнах и вывеской «Булошная».

Официант повёл нас в глубину зала. Столики у больших окон, где можно сидеть и смотреть на захватывающую жизнь старых московских переулков, были заняты семьями по пять-семь человек, пришедшими на воскресный бранч из синагоги неподалёку, и мы сели за стол у стены, над которым висело длинное зеркало в золотой раме.

«Булошная» – это местечко для своих, где под своими подразумевались гордые еврейские семьи. Я старалась не смотреть на них, но не могла оторвать глаз. Я хотела улыбнуться им всем, сказать взглядом: я с вами, примите меня, полюбите меня. Внутри царил аристократический дух с барочным налётом: антиквариат, высокие потолки с лепниной, большие люстры с хрустальными подвесками, старинное фортепиано, настоящий камин. Там подавали крохотные бутерброды с белым хлебом без корки с сёмгой и огурцом и что-то под названием шакшука. У меня заурчало в животе.

Он заказал эту самую шакшуку, которая оказалась яйцами в соусе из помидоров, а мне – сырники, возмутительно дорогие сырники с бокалом шампанского в качестве комплимента, от которого мне пришлось с великодушием отказаться. Вместо этого я попросила самую большую порцию кофе латте. Он тоже отказался от шампанского и заказал водку.

Через пару минут принесли запотевший графин и рюмку. Он потянулся к графину, наполнил рюмку, выплеснув немного на стол. Кофе подали с одним круглым печеньем и кусковым сахаром. Я держала чашку осторожно, будто хрупкий цветок, и медленно, по глотку отпивала, каждый раз обжигая рот.

Сев поудобнее на проваливающемся диване, я повернулась к нему лицом и стиснула его руку. Он норовил её освободить, но я снова её ловила и касалась губами костяшек. Подошёл официант и поставил перед нами по большой прямоугольной тарелке.

– Божественно, – заметила я, имея в виду сырники, которые и правда были очень вкусными, – хотите попробовать? – я протянула к нему вилку.

– Отстань, – сказал он и откинулся на спинку дивана.

Я вернула вилку на тарелку, стряхнула несуществующие соринки с платья. Заметила, что оно стало мне маловато. Тут же пожалела о съеденном завтраке.

Поковырявшись в своём омлете, он произнёс:

– Я думаю, нам нужно расстаться.

Я ошарашенно поперхнулась, и кофе полился у меня изо рта, несколько горячих капель растеклись пятном на одежде.

– Но… почему?

– Три причины. Догадываешься какие?

Зал завертелся и раскололся на фрагменты, как огромный калейдоскоп. Я не догадывалась и только подумала: «Так много – не одна и даже не две. Три – это наверняка, это звучит как приговор».

– Какие?

– Хотя достаточно и одной. Ты до меня недотягиваешь.

По спине пробежал холодок. Я поставила чашку на блюдце и взяла салфетку в попытке стереть пятно с платья.

– Во-первых, ты фригидна, – сказал он.

Я вздрогнула от стыда. В этом дорогом ресторане я почувствовала себя не просто глупой, а умственно отсталой. Я шла по жизни с беспечной уверенностью, что, что бы ни случилось, я как-нибудь вырулю… Я же такая умная – больше всех знаю.

Если бы до этого утра меня спросили, насколько я себя знаю, я бы ответила «на восьмёрочку», но сегодня я вдруг поняла, что не знаю ничего – ни о себе, ни о нём тем более. По крайней мере, мне стоило бы догадаться, что не следует говорить, что я не испытываю оргазма с мужчинами. Какой жестокий бог вложил эти слова в мои уста? Говоря это, я предполагала, как все наивные, а я и была тогда наивной, что всё само как-то уладится, но на фригидность глаза просто так не закроешь. Он – бог секса, а я не испытываю сексуального удовлетворения. Очевидно же, что мы друг другу не подходим. И, как бы потом я ни пыталась его переубедить, что мне с ним хорошо, что я счастлива, что мне достаточно только быть рядом, а испытываю я оргазм или нет – совсем неважно, всё было бесполезно. Ему это было очень важно, запредельно важно. Он это запомнит и будет упрекать, упрекать, упрекать меня до конца дней, как будто я в этом виновата.

В общем, ещё тогда, в самом начале, я умудрилась всё испортить. И пути к исправлению не было, даже если я научусь мастерски имитировать оргазм. Сколько бы ещё глупых ошибок я ни совершила, ничто не могло сравниться с этой. Так я полагала и опять подумала, что самое страшное уже произошло. Пыталась успокоить клокочущее в горле сердце. Я посмотрела на часы на стене. Было без четверти час, и впереди длинный день.

– Во-вторых, ты не послушалась меня, когда я просил тебя не напиваться, – он выпил и резко поставил рюмку на стол, – тебе вообще нельзя пить. Ты отвратительна, когда пьянеешь, но тебе, видимо, всё равно.

Выражение его лица напоминало грозовой день. Я слушала его с какой-то непосредственной отстранённостью. Моя рука дрожала, когда я подносила к губам чашку. Я старалась дышать как можно тише, упёршись взглядом в стол.

– В-третьих, нам негде встречаться. Что это сегодня было? В твой гадюшник я больше ни ногой, – он сделал обжигающий глоток и поморщился.

Я нервно теребила уже мятую и рваную со всех сторон салфетку. Я казалась себе бесполезной коробкой из папье-маше с дырой внутри, и у меня появилось чувство безнадёжности, что не существует решения ни одной из названных им проблем.

Он рассеянно похлопал по карманам в поисках сигарет. Достал одну из пачки и вышел. Его долго не было. Я начала думать, что он не вернётся и мне придётся самой расплачиваться за водку и завтрак. Я встала и вышла на улицу. Его там не оказалось. Вернулась к столику – он уже сидел там. Невероятно.

Я заговорила, подбирая слова очень тщательно:

– Я найду работу. И перееду из Подколокло. Только, пожалуйста, не оставляйте меня.

– Какую работу ты найдёшь? Ты же ничего не умеешь делать, только бухать.

– Какую угодно, любую, – сказала я и примирительно улыбнулась.

Люди за столиками смеялись, громко разговаривали и хлопали друг друга по спинам. Он пристально смотрел на меня.

– Сиди тихо и не вздумай высовываться.

Он с явным удовольствием наблюдал за воздействием своих слов – выискивал следы страха на моём лице, по которому рябью прокатились волны тревоги.

– Проваливай в свой Новосибирск, найди себе там муженька и никогда, никогда не высовывайся. Скажешь обо мне хоть слово – и я тебя уничтожу.

Я даже не думала кому-то рассказывать про него, про нас. Убей он кого-нибудь, я бы и об этом никому не обмолвилась ни словом. Убей он хоть сотню людей. И из всего сказанного больнее всего было то, что он может заподозрить меня в предательстве.

Тайны по природе своей стремятся на поверхность, но эту следовало удержать, чего бы это ни стоило. Ни при каких обстоятельствах я бы не рассказала о нём, о том, что он приходил в красную комнату. Я бы никогда не предала его. Я верила, что он может меня уничтожить, что бы это ни значило, но явно больше, чем просто убить.

Я не могла ни вздохнуть, ни пошевелиться. Всё время, пока он говорил, я не дышала – смотрела на день в окне и не знала, стоит ли его проживать.

Он долил водку из графина и выпил. Махнул рукой официантке, жестом прося принести счёт. Я пыталась убедить его, что готова меняться, но выглядели эти попытки смешно и убого. Ему нужно было знать здесь и сейчас, на что я ради него способна. Я, собрав всё своё мужество, проронила:

– Я пойду к врачу, к сексологу. Я больше не буду пить, обещаю.

Я почувствовала его горячее дыхание и запах алкоголя, значит, снова могла дышать. Мне не на что было обижаться, ведь он прав по всем трём пунктам. Молчание затянулось, но неловкость будто немного рассеялась. Официантка принесла счёт.

– Зря потратил с тобой время, – он отсчитал деньги и встал.

Я уставилась в пол, чувствуя, что к глазам подступили слёзы. Он сказал всё. Между нами остатки позднего завтрака, деньги, опустевшая пачка сигарет и самое плохое расположение духа, в котором мне доводилось его видеть. Я почти плачу, видя, как он, обойдя стол, надевает пальто. «Всё кончено. Всё кончено», – думаю я, но тут он делает немыслимое, отчего у меня снова бьётся сердце – наклоняется и целует меня в щёку.

Моё сознание блуждает между короткой надеждой и долгими провалами в бездну. «Ещё шанс, он даст мне ещё шанс?» Сказать по правде, я ждала наказания не меньше, чем второго шанса. Я была совершенно готова к тому, чтобы он мной помыкал, но не готова проживать эту жизнь без него, пусть она и превратится в отбывание приговора.

– Вы меня презираете? – спрашиваю я, понизив голос до шёпота.

– Если бы я хоть иногда вспоминал о тебе, то, наверное, презирал бы.

– Подождите, – окликаю его, но он уходит не оборачиваясь.

Часы показывают пять минут второго. Сквозь пол я ощущаю вибрацию от движущихся под землёй поездов метро. Беру его рюмку и слизываю языком последнюю каплю водки с донышка.

Я оказалась на улице – мимо меня проносились машины, из глаз текли слёзы. Он распотрошил меня, как рыбу. Взглянув на те свои изъяны, которые он вытащил на поверхность, я почувствовала, что люблю его, если такое возможно, ещё сильнее.

Я пришла домой и, не узнав себя в зеркале – на меня смотрело чужое лицо незнакомки, – обнаружила в волосах седую прядь. Улыбнулась. Если всё кончено, у меня останется кое-что на память о нём.

Глава 13. Могендовид

Тихое разрушение дома становилось всё более заметным. Фасад болезненно крошился. Не зная, куда пойти и что делать, я, поощряя заложенную природой склонность к одиночеству, сидела на съёмной квартире и читала письма Абеляра к Элоизе. В последние дни выходила из дома только для того, чтобы пополнить запас продуктов и сигарет.

Я думала, что всё кончено, однако спустя неделю после происшествия в «Булошной», в самый тёмный для моей души час, он позвонил. У меня мелькнула дикая мысль – может, не нужно каждую его угрозу воспринимать всерьёз? Может, он просто хотел выбить меня из колеи, устроить проверку? Сердце колотилось так, что казалось, я вот-вот умру. Я взяла трубку.

– Эй! Куда пропала?

– Здравствуйте, Родион Родионович. Я здесь, я не пропала.

– Что, обиделась?

– Нет, я никогда на вас не обижаюсь.

Это вроде бы было правдой, но почему-то возникло чувство, что я вру.

– Врушка.

Пауза. Я превратила свою маленькую комнату в бульвар, меряя её шагами.

– Думала, вы больше не хотите меня видеть, – промямлила я.

– Я приеду?

В постели всё происходило не так, как она себе представляла. Она каждый раз волновалась перед началом. Разве к такому можно привыкнуть? Стало бы намного легче, понимай она, что именно делать, но она тыкалась в потёмках его равнодушия, как слепой котёнок.

Он говорил, что она либо летает в облаках, либо сидит замороженная, но никогда не проявляет желание по-настоящему. «По-настоящему» означало избавиться от сковывающего страха, но это было выше её способностей. Она бы хотела, чтобы большая часть вещей происходила сама собой, особенно то, что касается секса. Ей хотелось, чтобы он командовал, хотя бы отмечал точку старта, бросив что-нибудь вроде грубоватого «давай раздевайся». Но такой точки не было.

Он был отстранён. Обращался бесцеремонно. Ей бы обрадоваться возможности проявить какую-никакую инициативу, но не тут-то было. Что бы она ни сделала, мячик инициативы, глухо ударяясь о ледяную стену безразличия, возвращался к ней рикошетом. Лицо его постоянно выражало циничный скептицизм и неодобрение. Казалось, что всё происходящее значит для него не больше, чем выпить чая.

Он не раздевался сам – неподвижный, как статуя Будды, возлежал на кровати, ждал, что она будет делать. А ей приходилось поднимать его тяжёлые от неучастия руки, чтобы стянуть через голову свитер и футболку. Вывернутые наизнанку вещи она, глупо хихикая, бросала на пол. Он помогал ей, слегка приподнимая поясницу, чтобы освободиться от брюк. На пол приземлялись шарики скатанных носков. Всё время, пока она его раздевала, он не сводил с неё вопрошающих глаз, в которых читалось презрение? Пренебрежение? Скука? Всё сразу. Затем она раздевалась сама. Он с бесстрастным любопытством рассматривал её тело.

Непростое это дело – заниматься любовью. Ей, конечно, хотелось получить какое-то встречное движение с его стороны, малейшее поощрение или хотя бы устную инструкцию о том, что делать дальше, но он, сохраняя молчание, будто наказывал её. Её не покидало ощущение, а он всячески его поддерживал, что он приходит к ней, лишь чтобы чем-то занять время, а всё происходящее – провал или полный провал – находится в её зоне ответственности.

Лежал неестественно бездвижно, и только зелёные глаза шевелились под тяжёлыми веками. Чем больше она проявляла нежности и ласкала его, тем жёстче и холоднее он становился, пока, тяжело вздохнув, не отодвигал её от себя и не забирался сверху с видом, будто делает одолжение. Из-за его безразличия ей хотелось, чтобы он делал с её телом всё, что вздумается. Её тело принадлежало ему, а его ей – нет.

Она была готова исполнять любые его приказания, словно рабыня, но он ничего не говорил. Не говорил «да» и не говорил «нет». За долгие часы она усвоила все его повадки, научилась предугадывать желания и смены настроения. По размеренности его дыхания понимала, чего он сейчас хочет. В конце концов, кем же она являлась для него? В то время она была игрушкой-антистресс, способной хоть иногда его рассмешить. Когда он смеялся, будто втягивал в себя весь воздух, и она задерживала дыхание, чтобы ему больше досталось. Но этого было мало.

Всё-таки он был милосерден, как языческий бог, посылающий дождь на иссушенные земли, изредка поощряя её голосом из глубины – мычал, бормотал что-то нечленораздельное, пока она покрывала его грудь и живот поцелуями, а когда она устраивалась между его ног и приступала к серьёзному делу, начинал рычать. Она лежала там то подгибая, то разгибая ноги, так долго, как длилась средневековая пытка.

Слёзы текли градом, большие, обильные, круглые. Неиссякаемые. Каждый раз. И вроде даже не было больно, только приходилось сглатывать объёмный подступающий спазм. Слёзы скатывались и скатывались, струились по рукам, заливали простыню. Она видела, что ему это нравится – он шумно дышит, грудь вздымается – и ещё больше старалась. А он смотрел не отрываясь и ещё сильнее притягивал её к себе. Она думала, что задохнётся, но потом открывалось второе, третье и так далее дыхание.

Иногда он, облокотившись на стену, с которой осыпались декоративные гипсовые кирпичики, закуривал, то ли подавляя скуку, то ли получая двойное удовольствие.

Она делала недостаточно и злилась на себя за это. Отчаянно хотелось бросить всё, зарыться в одеяло и зарыдать, но она не могла этого себе позволить – её страх перевешивал его пассивность. Да, она сама на это подписалась. Да, я сама на это подписалась. Я не жалуюсь. Я довольна.

Меня закаляла его отстранённость, и мне нравилось это новое чувство. Может быть, когда-нибудь я стану такой же твёрдой и несгибаемой, как Могендовид, который ударял меня по зубам.

Он был особенным, но чтобы настолько, даже я, пленённая с первого взгляда его походкой и властным тоном, не могла представить. Особенной была такая простая вещь, как его физиология. И вершиной, до которой ей никогда не дотянуться, не дорасти, был его оргазм. Долгий, как путешествие по молочной реке, изнурительный, как поиск Золотого руна.

Он крутился волчком, сворачивался в раковину, съёживался на постели, а оргазм всё длился. Мог длиться минуту, две, три, пять. Я не засекала время, но это было очень долго – немыслимо долго. Этого волшебства я и ждала, но не могла поверить, что имею хоть сколько-нибудь скромное отношение к этому сигналу блаженства, поэтому торжествовала, тихо свернувшись клубочком у его ног. Прислушиваясь к раскатам его дыхания, я не смела протянуть руку и коснуться его. Я видела, что он в таком состоянии, когда любое прикосновение может принести ему боль. Потом он натягивал на себя посеревшую, в катышках простыню, заворачивался в одеяло, прятался.

Комната полнилась тишиной и стоялым воздухом. Где-то впотьмах стены ветхого дома, заселённого незнакомцами, пробегала мышь. Когда он снова мог говорить, спрашивал:

– Знаешь что?

Я поднимала голову:

– Что?

– Ты очень красивая, когда плачешь, – говорил он и благодарно целовал меня в губы.

Не всегда мне удавалось заполучить похвалу, и я утешала себя тем, что каждый раз чему-то учусь. Учусь не быть ханжой, раскрепощаться. Учусь отдавать.

В обучении происходили прорывы, маленькие открытия, как, например, такое. Он нависает надо мной, опираясь на напряжённые руки. Концентрируя внимание на массивной звезде, что болтается на цепочке у него на шее, я открываю рот, высовываю язык, чтобы поймать звезду. Он отстраняется и, остановившись, пускает мне в рот длинную струйку слюны.

Я изумилась так, будто он – волшебник – на моих глазах превратил камень в золото, что, когда он лежал на спине и курил, не преминула нарушить инерцию воцарившегося молчания:

– Мне так понравилось, как вы это сделали – со слюной.

– Боже мой, неужели ты это сказала?

– Да.

– И как ты, не умерла от страха?

– Вроде, жива, – ответила я с благоговением.

– Тогда скажи «спасибо».

Этого богатства у меня было достаточно – я повторяла и повторяла, пока он лежал отвернувшись – «спасибо», пока курил – «спасибо», пока вставал – «спасибо», и подбирал с пола вещи – «спасибо».

Я встречаю его на выходе из метро «Китай-город». Направляясь ко мне, он с каждым шагом становится всё выше и выше.

– Как вы добрались? Вы голодный?

– А ты как думаешь? Я весь день работал.

– Давайте что-нибудь дома приготовим? – спрашиваю я.

– Нет, это долго.

Колокол на церкви пробил шесть раз, что означало, что в это время соседка возвращается с работы и занимает кухню, чтобы готовить ужин. Поэтому я обрадовалась, когда он пошёл в сторону кулинарии в нижнем конце вымощенной брусчаткой улицы.

Мы стоим в очереди. Вдыхая аппетитные ароматы, я смотрю на ломящиеся от еды прилавки и пытаюсь вычислить, что наименее калорийное я могу себе позволить, а он тем временем выбирает за меня, делает заказ и на кассе громко возмущается размером счёта. Я предлагаю заплатить, но он делает это быстрее, чем я успеваю достать карту из сумки.

– Поздно, дорогая, – цедит он сквозь зубы, акцентируя последнее слово.

Я правда медленно соображаю. Мы идём некоторое время молча. Я тихонько проклинаю весь мир. Чувствую себя полной дурой с шуршащим пакетом еды: куриный шашлык, две котлеты, картофельное пюре, салат «Оливье» и буханка горячего чёрного хлеба. Глядя на меня, чуть склонив голову набок, он спрашивает:

– Может, надо было пластиковые тарелки взять и приборы? А то у тебя и этого, наверное, нет.

– Немного, но есть. Для нас хватит.

После кулинарии мы заходим в магазин «Продукты». Я бросаюсь к кассе и тут же, с ходу, оплачиваю четыре банки пива, которые он ставит на прилавок. Но выходит намного меньше, чем счёт из кулинарии, что не даёт мне отыграться за пропущенный ход в организации ужина. Я даже предлагаю ему взять что-нибудь ещё, но он остаётся непреклонен.

Дома я кое-как разогреваю готовую еду, и мы усаживаемся есть на кровати.

– Я тебя по ресторанам вожу, хорошим ресторанам, вкусно кормлю. Вкусно тебе было? Понравилось?

– Да, очень вкусно, спасибо. Мне очень понравилось, – я робко улыбаюсь. В его чертах тотчас проступает узнавание – он знает это выражение пойманного в капкан напуганного зверька и продолжает расставлять ловушки.

– Ну, главное, что тебе понравилось, дорогая, – он уже горячится. – А ты для меня что-нибудь сделала?

Я, потеряв дар речи, попалась, будто муха в пасть венериной мухоловки.

– Ты хоть раз что-то для меня приготовила? Хоть раз платила в ресторане, хотя бы за себя?

– Нет.

– Вот именно – нет. Ты такая же, как все. Просто халявщица. Ты ничего не можешь мне предложить. Ничего не можешь дать мне взамен.

Я была в растерянности, что я могла ему дать, кроме смирения и страха? Я просвечивала страхом, как прозрачная сердцевина янтарного яблока. Лицо вытянулось и попунцовело.

– Я предлагала что-нибудь приготовить, – пытаюсь оправдаться я. Зря.

– Не очень-то ты настаивала. У тебя даже стола нормального нет.

Несмотря на то, что он прав, я совсем не ожидала, что он будет упрекать меня из-за денег. Он всегда выглядел очень щедрым. Казалось, он вообще о деньгах не думает. И мне уже не в первый раз пришло в голову, что я совсем его не знаю. Я до крови закусила губу и мотала головой от досады на себя.

Я храбро пыталась умиротворить его, но сознание собственного бессилия всё росло, и несколько минут спустя я поняла, что я – маленькая лягушка, в которую он обещал меня превратить.

Он подносит стакан с пивом ко рту и залпом выпивает. Вытирает рот рукой. Устраивается на кровати поудобнее. Спокойный, на вид поразительно спокойный. Я спешу налить ему ещё. Он обращает ко мне прохладно-безразличное, непроницаемое лицо и говорит:

– Давай, хватит морозиться, иди сюда.

Его гнев проходит. Довольный и вялый от еды и пива, он лежит с опущенными веками, а я с ласковой осторожностью баюкаю на коленях его голову.

– Я у тебя по-настоящему отдыхаю, – говорит он.

Я глажу его по голове и целую в макушку.

Он просит вызвать ему такси. Я наблюдаю за тем, как он стоит посреди комнаты и тщательно одевается. Я не могу дождаться, когда он уйдёт, но ловлю его руку, приникаю губами к костяшкам, целую и прошу остаться ещё ненадолго, хотя бы на часик. Он вырывает руку, смеряя меня оценивающим взглядом, говорит:

– В следующий раз придумай мне какой-нибудь сюрприз.

– Какой?

– Какой-нибудь приятный сюрприз.

– Даже не знаю, – отвечаю я, не подумав.

– Вот и придумай.

Когда я провожаю его до такси, мы выходим на крыльцо и видим, что, пока мы были дома, двор до неузнаваемости изменился. Вокруг бегали и суетились люди. Нам преградили выход с лестницы и просили подождать. Снимали кино – всё серьёзно: съёмочная группа, актёры, палатка, декорации – между деревьями протянули верёвки и развесили мокрое бельё. На стуле сидел пожилой мужчина.

– А это друг мой, – сказал Профессор, указывая на него, – узнала режиссёра?

– Нет, – говорю я.

– Андрей Смирнов. Хороший режиссёр. «Белорусский вокзал» смотрела?

– Нет.

– Посмотри.

Мы подождали, когда они снимут дубль, и пошли до ворот. Отвлекать режиссёра Профессор не стал.

Вернувшись в комнату над переулком, я подошла к окну, раздвинула шторы, распахнула форточку, впустив воздух. С ногами залезла на подоконник и какое-то время в оцепенении смотрела на узенькую улицу внизу. Взвыла сирена полицейской машины. После его ухода я испытала облегчение. Нужно было достать телефон и отключить беззвучный режим. Вдруг он захочет вернуться. Телефон лежал в кармане пальто, пальто висело на вешалке. Я достала телефон, села на пол и набрала сообщение: «Родион Родионович, простите меня, мне так стыдно. Я многое поняла сегодня. Надеюсь, вы не сердитесь на меня». Перечитала сообщение и нажала кнопку отправить. Я знала, что он не ответит – эти слова ничего для него не значат. Мне отчаянно, до смерти, хотелось его порадовать, загладить свою вину, и в тот же вечер я, сколь бы нелепым это ни было, сочинила для него глупенькое стихотворение:

Могендовид, Могендовид —Ударение на первое «о»И на второе.Ритмично стучала звезда по телу:Не твоё собачье дело!Не твоё собачье дело!Даже две —Одна полегче,Другая потяжелее.У дома с людьмиАдрес один.В эту субботу в ресторанеВ честь Шаббата свинину покупаем —Это шутка такая.А ещё, кажется, Ханука.Удивительно, мы здесь ни разу не ели —Будем пировать на доске из Икеи.Могендовид, Могендовид,Могендовидом постучиМне по голове,Как в фильме про хулиганов:Тебе когда-нибудь звездой прилетало?

Когда я прочитала его вслух, оно неожиданно мне понравилось. Профессор Принцып говорил: «Чем проще к себе относишься, тем смешнее получается». Мне хотелось бы думать, что я отношусь к себе достаточно просто, чтобы рассмешить его. Я перепечатала стихотворение на телефоне и отправила ему. Он не ответил.

Глава 14. Фокусы

Жизнь я вела скучную – вычесть из неё Профессора, и останется только бесцельное блуждание туда-сюда по бульварам. Обойти пруд, покормить уток, съесть мороженое, смять бумажку и бросить в урну, вытереть липкие руки о джинсы. Пока двигается челюсть, мысли улетучиваются, но потом неизменно возвращаются, застревают в проторённой колее. Профессор в Школе. Профессор в Подколокло. Профессор в голове.

Я просыпалась очень рано в холодном поту и в каком-то необъяснимом порыве вскакивала с постели так быстро, будто за мной гонится стая волков. Я пропускала пары, старалась как можно реже выходить из дома, опасаясь, вдруг он позвонит, а меня не будет на месте. Я ощущала его подле себя, даже когда была одна. В любой день он мог позвонить и приехать, поэтому я вздрагиваю каждый раз, когда – всегда неожиданно – вспыхивает экран телефона. Считаю до трёх – оттачиваю навыки импровизации:

– Алло.

– Дома?

– Да.

– Одна?

– Да.

– Я заеду?

– Да, конечно. Через сколько вы будете?

– А что, ты не одна?

– Конечно, одна.

– Хорошо.

Очень аккуратно, будто от этого зависит моя жизнь, кладу трубку.

Я уже говорила, что люди, подобные ему, мне никогда не встречались? Все люди как люди, только он – единственный в своём роде. Только он мог так мучительно, неодобрительно молчать. А ещё он обладал умением останавливать время. Я жила в предвкушении, когда останусь одна и часы снова пойдут. Упаду на кровать и буду глядеть в потолок. Драгоценные минуты тишины. Порхающие мысли кружат вокруг люстры без одного плафона. По ночам я тайком представляю, как бы всё обернулось, если бы он умер. Пронюхай он об этом, содрал бы с меня шкуру. А наутро одёргиваю себя: не абсурд ли? Он же бессмертен.

Фокус в том, что остаться по-настоящему одной мне было не суждено. Парализованная страхом, я не могла решать, куда идти и что делать. Казалось, он воздвиг вокруг меня невидимую стену неприкосновенности, так что никто, кроме него, не мог ко мне приблизиться. Изоляция сделала меня уязвимой. Чем больше времени проходило с последней встречи, тем страшнее было снова увидеть его, при этом я замечала за собой невероятную тягу говорить о нём – неважно с кем, – встретив случайного слушателя, я принималась рассказывать о достоинствах и невероятных качествах – уме, величии, превосходстве Профессора над всеми остальными смертными.

Однажды холодной ночью в середине декабря он позвонил.

Телефон всё звонил и звонил, а мне казалось, что он стоит за дверью и со своим волчьим оскалом колотится в неё – каждый удар сопровождается эхом – ещё чуть-чуть, и выбьёт. После первого звонка я думала, что могу притвориться спящей, но с ним этот фокус никогда не срабатывал. После второго – я погасила свет. После третьего – включила свет. После четвёртого почувствовала, что ненавижу его. После пятого захотела, чтобы он умер. К шестому звонку подряд телефон – и я вместе с ним – был готов взорваться. Ощущая себя на краю ужасной ямы, я беру трубку.

– Бросила меня, все меня бросили. Сука, тварь. Хочешь, чтобы я сдох. Хочешь, чтобы я сдох, тварь? Знаю. Хочешь. С кем ты?

– Я одна.

– Враньё! С кем ты спишь?

– С вами, – ответила я, сгорая от стыда.

– Что? С кем ты?

– Я одна. Где вы?

– Не знаю. Не твоё собачье дело.

– Приезжайте, я напишу адрес.

Гудки – он сбрасывает. Конечно, он знал адрес, но я пишу его каждый раз, когда он говорит, что приедет, чтобы проявить заботу, а ещё потому, что он каждый раз его забывал. Что там адрес – я не была уверена, что он помнил про моё существование.

Сколько минут у меня есть, я не знаю. До сих пор не могу к этому привыкнуть – быть готовой в любое время, а это значит – быть в сексуальном белье, надушённой дешёвыми сладкими духами и трезвой. Последнее подчеркнуть два раза. Но, стоя возле открытого холодильника, я для храбрости отхлёбываю вино из бутылки и надеваю розовое платье, которое, знаю, когда-то вызывало у него умиление и смех. Поверх, торопясь, натягиваю пальто.

Снаружи, облепив крыльцо, крупными хлопьями, будто ненастоящий, падает снег. Я иду до ворот, стараясь отогнать мысли подальше отсюда, подумать и вспомнить что-нибудь хорошее, из короткого, но счастливого – наши прогулки и разговоры, как мы ели мороженое под дождём – в холодину такую – как он поцеловал меня на озере. Близкий страх всё равно просачивается сквозь воспоминания, как мигающий синий свет, осветивший невероятную кавалькаду у ворот: он в кожаной куртке вроде тех, что носят гангстеры, похож на бандита из фильма – ноги широко расставлены, руки упёрты в капот машины. Его обыскивает полицейский, ещё один стоит рядом. Я распахиваю дверь и бросаюсь на помощь:

– Родион Родионович!

Все трое оборачиваются на меня.

– Вот она! – выкрикивает Профессор, обращаясь к полицейским. В его лице не было страха. А у меня возникло и стало усиливаться ощущение кошмара. У него побелели руки – так сильно он сжал кулаки. Полицейские смотрят на меня в розовом платье с лицами, неестественно вытянутыми, будто тени на закате. На поясах увесисто покачиваются дубинки.

– Вот она, – повторяет Профессор и криво усмехается, глаза чернеют, а рот неестественно съезжает к левому уху. Он похож на голодного волка, а они – на пару загнанных дворовых собак. Пользуясь их замешательством, разворачивается и вразвалку шагает мимо меня к открытым воротам – скрипит снег, хлопает дверь. Вид его был настолько устрашающим, что они не стали его останавливать – застыли на месте, разглядывая меня со смесью интереса и недовольства, – а я почувствовала некое вымученное удовольствие от того, что в этот раз была не одинока в испытываемом ужасе.

Я догоняю его, беру под руку и веду к дому. Он бурчит что-то неразборчивое, отталкивает меня, загребая ногами свежий снег. Я понимаю, что настроение у него из разряда паршивее некуда.

– Для кого это ты так вырядилась? – вместе со словами на холодном воздухе изо рта вырывается пар.

– Для вас, конечно, только для вас.

– А парень твой где?

Про существование мифического парня знаем мы оба – я не удивляюсь. Это шутка, понятная лишь нам двоим.

Я оставляла дверь в квартиру открытой, но, вероятно, кто-то, пока мы были на улице, увидев из окна полицейскую машину, закрыл её. Во всём доме было темно. Единственная убогая лампочка над крыльцом перегорела. В потёмках я нашариваю ключ. Дрожащими пальцами долго не могу справиться с замком. Он, оттолкнув меня, заходит первым, и я на цыпочках иду следом. Оглядывается, крутанув головой, и ловит мой взгляд – я умоляюще прикладываю палец к губам. В глубине коридора он спотыкается о раскиданную на полу обувь, колотит кулаками о стены, выкрикивает обращённые к уехавшим полицейским ругательства. Я бессильна его утихомирить. Дьявол сводит меня с ума! Совершенно искренне про себя желаю ему смерти второй раз за вечер.

Щёлкает замок. Я нашариваю выключатель – вспыхивает свет. Мы не видели друг друга неделю, и хоп – он уже внутри красной комнаты со своим красным лицом – крепкий, блестящий, колючий комок ярости. Что я могу против его ярости, горячей, как жало паяльника?

Готовая к тому, что случиться может всё что угодно, я сажусь перед ним на колени и помогаю разуться.

– Ну? – медленно протягивает он. – И что? Ненавидишь меня?

Куртка, брякая железками, падает на пол. Ну всё, на этот раз мне несдобровать. В этот раз ненависть достигнет такого накала, что меня размажет, как лягушку – и мокрого места не останется.

– Я тебя по стенке размажу, – говорит он, словно прочитав мои мысли. – Почему ты так долго? Пока я тебя ждал, подъехали эти. Свиньи. Спросили, что я тут делаю. Я сказал, что жду девушку. Они ответили, что тут нет девушек.

Я беру его за руку.

– Да уж конечно, нет девушек, – продолжает он, – как это нет девушек, если я жду свою девушку?

Сердце подпрыгивает на словах «свою девушку».

– Стали меня обыскивать. Я успел сбросить, что у меня было. Из-за тебя. Теперь ты мне должна. Давай, что у тебя есть?

Я называю препараты, которые принимаю. Но у меня оставалось совсем немного, потому что я не ходила повторно к психиатру, а рецепты были уже просрочены. Фенибут, атаракс, ципралекс.

– Давай фенибут. А атаракс – это что?

– Чтобы спать.

– Давай.

Вечер ещё только начинается, и он устраивает мне очередную проверку:

– Тебе со мной плохо?

Я глубоко вздыхаю и на выдохе устало выдавливаю из себя:

– Нет. Мне хорошо.

– Врёшь. Врунья.

Всё-то он знает. Пока я лихорадочно соображаю, что ответить, он, утратив ко мне интерес, проходит в глубь комнаты. Я иду за ним.

– Я не вру. Я люблю вас.

– Не смеши меня. Соня, ты просто хотела потешить своё эго и тупо использовала меня, так что не надо теперь сопли по столу развозить, ты ко мне не имеешь никакого отношения.

У меня кружится голова, и я, боясь упасть, сажусь перед ним на корточки, чтобы быть ближе, но, если он пошевелит ногой, я опрокинусь на спину.

– Ты даже ни разу не потрудилась понять, кто я такой на самом деле, ты, прости, мыслишь стереотипами и клише: Профессор, писатель, преподаватель – дальше этого тебе ничего не нужно.

Последнее он произносит тихо и на одном дыхании. В навыках импровизации он меня, конечно, обходит, хотя, возможно, этот монолог он готовил заранее. Я понимаю, что до этого он никогда не выходил из себя по-настоящему. Теперь весь испытанный ранее страх казался игрушечным, детской разминкой.

Трясущимися руками я, не вставая с пола, выдвигаю и задвигаю ящики комода, пока не отыскиваю таблетки – в упаковке осталась всего парочка, и я надеюсь, что этого хватит, чтобы он заснул крепким безмятежным сном.

Протягивая ему блистер с таблетками и стакан воды, я рада, что могу хоть что-то для него сделать. Сажусь на краешек кровати, он нависает надо мной и сыплет мне на голову, как золотые монеты из игрового автомата, упрёки, угрозы, извещая о крупном выигрыше. Поздравляем, вы выиграли несколько лет первоклассной каторги!

– Ты не знаешь, что такое волшебство. Если бы знала, то не отнеслась бы ко мне, как к пацанчику с Покровки. Ладно, неважно, проехали, я тебя много раз серьёзно спрашивал: что ты хочешь? А ты морозилась и какую-то кокетливую чушь мне выдавала. Неважно, настоящих людей очень-очень мало, и это обычно слишком поздно становится понятно.

Как бы плавно ни текла его речь, он был пьян, и, я думала, вряд ли он что-то из происходящего вспомнит наутро. От этой мысли мне становится легче. Я набираюсь храбрости:

– Я хочу дарить вам праздник. Другого смысла существования у меня нет. Вы – смысл моей жизни, – говорю я и тут же вижу себя со стороны – картонная кукла, говорящая заученными фразами.

Он недоверчиво косится на меня, достаёт из заднего кармана брюк помятую пачку сигарет – она оказывается пустой. Я вскакиваю и протягиваю ему свою. Он морщится – мои сигареты не любит. Со щелчком выстреливает пару сигарет – одна бесшумно падает на пол. Чиркнув спичкой, держит её на весу, прежде чем прикурить. Огонёк высвечивает лицо. Как только спичка гаснет, он бросает её на пол и суёт руку мне в вырез платья, больно стискивает грудь.

– Успела уже рассказать всем, да? – вместо глаз вперяются в меня горящие угли. – Наплела баек про этот, как его, харассмент? – спрашивает с пустой улыбкой на лице. – Рассказала, что я тебя изнасиловал?