Посмотри на себя! Разумеется, Май делает все это только ради твоей карьеры. Вчерашнее случилось просто потому, что вы слишком много времени проводили вместе. А тут еще этот футбол… Коллективный соревновательный дух вызвал у Майера тестостероновый скачок, ну а ты была рядом и сама к нему липла.

Даже если наш эксперимент еще какое-то время будет продолжаться, кому нужна такая проблемная девушка? Кто захочет постоянно утешать меня или смотреть, как я за несколько часов довожу себя до нервного срыва? Майер достоин более стабильной подруги, которая будет его веселить, но не будет постоянно требовать внимания. А еще не будет пукать в его присутствии и говорить с ним о своих пищеварительных проблемах. Она должна быть сексуальной, организованной и надежной.



Самолет приземляется, а я даже не помню, как в него села. Дрожащей рукой достаю телефон и, пока жду багаж, проверяю расписание на день; к счастью, встреча с психотерапевтом назначена на завтра.

Я так злюсь на себя за взвинченное эмоциональное состояние, в котором оказалась по своей же милости, что не замечаю, когда на мое запястье ложится чья-то рука. Наконец опускаю взгляд и вижу Хейзл. Я падаю на колени и обнимаю ее. Они мои люди. Она моя девочка, независимо от того, как сложатся мои отношения с ее отцом.

– Ты чего, Фи? – спрашивает Хейзл, видя, что я плачу. Ее испуганная мордочка выглядит уморительно. – Тебя же не было всего два дня!

– Знаю. Просто в дороге я кое-что слушала, и это меня расстроило. – В общем, так и есть. – А у вас, ребята, как дела?

Смахнув слезы, я перевожу взгляд на Майера. Он кажется взволнованным. Может, хочет обнять меня? Приосанившись, он быстро отвечает знаками:

– Я заснул, как только добрался до дома. Телефон остался выключенным, будильник не прозвенел. Когда я проснулся, уже надо было ехать за Хейзл, потому что я пообещал Мариссе пару выходных. Я пулей вылетел из дома, а потом мне захотелось… – Хейзл толкает его, и он поправляется: – Нам захотелось тебя встретить. – Перейдя на обычный язык, он спрашивает: – Надеюсь, ты не против? Или не надо было? Я не слишком на тебя наседаю?

Сглотнув ком в горле и нервно усмехнувшись, я мотаю головой.

– Ты – точно нет. А вот я сама…

Такой ответ явно озадачивает Майера, но с расспросами он пока не лезет, а предлагает мне поужинать в пиццерии. Хейзл шлепает его по ноге.

– Я же не умею читать по губам!

– Мы собираемся есть пиццу. Ты с нами? – исправляется он, снова перейдя на язык глухонемых.

– Папа сказал, что там будет танцевальная игра, – добавляет Хейзл на случай, если мне нужна дополнительная мотивировка.

– Поеду, только если он тоже сыграет.

– Ладно, – с улыбкой соглашается Майер.



Для того чтобы восстановить (ну или почти восстановить) душевное равновесие, мне, как выяснилось, нужно совсем мало. Испытать мягкое и теплое чувство благодарности. Прожевать ужасную пиццу в игровом кафе. Посмотреть, как Майер своими большими руками и ногами пытается повторять быстрые движения танцоров на экране. Папа и дочка хохочут, на их лица падают неоновые отсветы. Однако сейчас дело не в смехе. Любовь, которую они излучают, – вот что меня поддерживает.

Согласна: мы с доктором Деб должны как следует залатать мой эмоциональный зонтик. Тогда я смогу сама согревать себя изнутри и защищаться от тяжелых мыслей, которые норовят меня утопить.

Но даже если я этому не научусь, Май и Хейзл все равно останутся рядом. Когда я окажусь под дождем вообще без зонта, они будут прыгать в луже вместе со мной.



Майер везет меня домой. Надо бы рассказать ему про мою недавнюю эмоциональную бурю. Беспокойство борется во мне с желанием пустить все на самотек, просто перейти на следующую ступеньку, какой бы она ни была. Майер наверняка чувствует, что я о чем-то задумалась. На его лице тоже появляется тревожное выражение. Сейчас подходящий момент, чтобы выложить все, как есть, но я не могу выдавить из себя ни слова.

Оставив Хейзл крепко спать в машине, Май провожает меня до квартиры. Когда мы поворачиваем в арочку, за которой находится моя дверь, чувство неловкости заполняет каждую клетку моего тела. Физически ощущая на себе взгляд Майера, я, трусиха, пялюсь на свою обувь.

– Фи, – вздыхает он, – что происходит? Чем ты обеспокоена? Почему ты расплакалась в аэропорту?

– Майер…

Наконец-то заставив себя поднять глаза, я вижу его идеальное точеное лицо со следами возраста и усталости. С морщинкой между бровей, которая уже не разглаживается, даже когда он спокоен. Все это действует на меня как персональный плакат с надписью: «Ты в безопасности». Поэтому я решаю вновь открыться. Ведь раньше я доверяла и ему, своему другу, и себе самой.

– Пока я сюда летела, в голову лезли всякие неприятные мысли. О нас с тобой. Я знаю: ты вернулся в гостиницу и сказал, что тоже меня хочешь. Но потом, когда ты улетел, я внушила себе, что ты уже пожалел об этом и решил отстраниться. Я как будто съехала вниз по какой-то безумной спирали. В самолете я без конца твердила себе, что вряд ли ты хотел меня так же, как я тебя.

Майер делает резкий вдох, и его брови почти смыкаются, но в следующую же секунду на лице появляется улыбка. Если бы ее нарисовать, то портрет мог бы называться «Кажется, полегчало».

– Фи, вчера я не стал заводить с тобой долгий разговор, потому что у нас и так было мало времени. Отвлекать и задерживать тебя, чтобы ты опоздала на встречу с Карой и Шоной?.. Ну а потом, ночью и утром, уже буквально не осталось ни одной свободной минуты. Если честно, ты выглядела такой спокойной… Я подумал, что ты гораздо меньше взволнована, чем я. Наверное, я бы тоже съехал вниз по эмоциональной спирали из-за недоразумения с выключенным телефоном. Просто не успел себя накрутить. – Он невесело усмехается. – В моем распоряжении было только то время, пока я ехал за тобой в аэропорт. Впрочем, этого оказалось не так уж и мало. – Видя мою улыбку, он с облегчением вздыхает. – Ну а теперь объясни мне: почему ты это сказала? Я имею в виду, хочу ли я тебя так же, как ты меня? После вчерашнего… С чего такие мысли?

Он проводит тыльной стороной ладони по моей щеке.

– С того, Майер, – со стоном произношу я, подавшись к нему.

Ненавижу себя за свои сомнения и за то, что выплеснула их наружу.

– Фи, я правда в растерянности.

Я медленно качаю головой, пытаясь подобрать слова. Почему мне до сих пор так трудно иметь дело с реальностью, с серьезной стороной жизни? Почему я вечно стараюсь казаться не собой, а какой-то другой женщиной? Веселой и не боящейся осуждения, сексуальной и уверенной в себе, общительной и умеющей добиваться желаемого.

– Ты действительно не понимаешь, насколько ты красива? И как много для меня значишь? – спрашивает Майер.

– Май, я знаю, что ты прекрасно ко мне относишься. Иначе не согласился бы на эту авантюру. А еще я знаю, насколько она опасна. Если все рухнет, будет просто кошмар. Боже мой… Ладно, скажу. – Я набираю в легкие побольше воздуха. – Впервые в жизни я начала по-настоящему думать о той несуразице, которую я несу со сцены. Если когда-то я и обладала сексуальной притягательностью, теперь я ее лишилась, – говорю я и с размаху хлопаю себя по ляжке: меня бесит и то, в чем я только что призналась, и собственная чрезмерная откровенность.

В ответ Майер… смеется!

– Извини, – говорит он под моим гневным взглядом. – Я не над тобой смеюсь. Ну или, может, совсем чуть-чуть.

Я скрещиваю руки на груди и поднимаю бровь. Он заставляет меня отступить к двери и упирается в нее обеими ладонями. Оказавшись как бы запертой, я распахиваю глаза и роняю руки. Майер, подавив усмешку, внимательно смотрит мне в лицо.

– Когда ты, стоя на сцене, распространяешься о фекалиях, или о неуклюжем сексе, или даже о том, как тебе вскружил голову бариста (от этой истории кровь во мне закипает), знаешь, что я вижу? – Ответа он не ждет. Его улыбка становится страдальческой. – Я вижу, как твои глаза блестят в свете софитов. У меня самого напрягаются мышцы от того, как широко ты улыбаешься. А еще я смотрю на твои волосы. Фи, они у тебя просто чудесные! Раньше мне и в голову не приходило любоваться чьими-то волосами, но твои… Какой у них красивый цвет, какие они гладкие и блестящие! Мне нравится, когда они распущены и вьются, и когда ты собираешь их в хвостик, который так и хочется намотать на руку. – Майер щекочет мне губы долгим прерывистым вздохом и останавливает на них взгляд. – Я вижу твою задницу, обтянутую… Как бы оно ни называлось, ты надеваешь это, чтобы меня помучить. Ты замечала, что каждый раз, когда ты наклоняешься во время выступления, твоя попа смотрит точно на меня? Сколько бы ярдов нас ни разделяло, она притягивает меня, как магнит. А я, Фарли Джонс, стараюсь быть хорошим парнем. Стараюсь изо всех сил, клянусь тебе. Но, черт возьми, я не святой! Каждый день я представляю себе, как ты нагибаешься, стоя передо мной без одежды. – Майер грустно качает головой. – Если ты говоришь о своем белье, я вижу, как ты его снимаешь. А когда ты входишь в раж, твоя рука может вдруг сделать какой-нибудь жест из языка глухонемых, и я думаю: «Это только для меня!» Одно-единственное слово, которое ты обронила случайно и на которое никто из зрителей не обратил внимания, становится для меня сокровищем. Я храню такие моменты и постоянно перебираю их в памяти, трясусь над ними как скряга. Иногда из одной твоей шутки у меня рождается целый сценарий – столько в ней ума и столько сердца. И неудивительно, ведь она твоя.

Мои ладони прижаты к двери, грудь поднимается и опадает, сердце хочет выпрыгнуть через горло. Майер облизывает губы, склоняет голову набок и взглядом заставляет меня посмотреть ему в глаза.

– Если ты не знаешь, думаю ли я о тебе как о женщине, и не понимаешь, насколько ты для меня привлекательна, то ты на удивление плохо информирована. Мысли о тебе буквально ни на минуту не оставляют меня в покое. Даже твои шутки не могут отвлечь меня от них, хотя ты очень хорошая юмористка.

После этих слов Майер чмокает мои озадаченно приоткрытые губы, разворачивается и уходит, оставляя меня совершенно ошалелой. Но прежде чем повернуть за угол, оглядывается через плечо и говорит:

– По поводу всего остального, Фи… Я тоже боюсь. Для того чтобы преодолеть страх, мне потребовалась уйма времени и эта дурацкая затея с пиаром. – Он поворачивается всем телом и смотрит мне в глаза. – Я вот что думаю: если наши отношения много значат для нас обоих, мы не допустим ничего плохого. Будем заботиться друг о друге, как заботились с самого начала. – Он кивает, соглашаясь с собственными словами. – К тому же у нас есть договоренность, и мы ее не нарушим, что бы ни случилось.

Теперь он уходит. Просто так. Высказал, что хотел, и между нами, как в комиксе, повисло вечное речевое облако. Я могла бы подумать: «А вдруг я все-таки недостойна его? Просто он единственный, кто этого не понимает…» Подобные мысли вполне в моем духе, ведь моя голова как гадательный шар, который только что встряхнули: невозможно предугадать, какой ответ на твой вопрос появится в окошке. Но нет, сейчас я решаю отбросить все сомнения и сосредоточиться на осязаемом, настоящем. Я доверяю своему другу. Пусть его слова согреют меня и дадут мне опору.

Глава 22

Полгода назад

Фарли



Я уже приготовилась ко сну: собрала волосы резинкой, смыла с лица макияж вместе с признаками жизни и обмазалась, как говорит Хейзл, «всякой слизью», – когда на экране моего телефона вдруг появляется Майер.

– Привет. – Расслабленно плюхнувшись на диван, я листаю меню телевизора в поисках нового сезона «Последнего героя».

– Фи, у тебя еще остались сморы в виде батончиков? – спрашивает Май так, будто речь идет об инструменте, необходимом для спасения чьей-то жизни.

Я встревоженно выпрямляюсь.

– Нет, а почему ты спрашиваешь? Я дала тебе целый противень два дня назад. С ними что-то не так?

– Я скоро буду проезжать мимо твоего дома и готов шляпу съесть, если не добуду какой-нибудь еды. Умираю от голода!

– Припомните, сэр, я уже давала вам рецепт этих батончиков. Кстати, он из интернета, а не достался мне по наследству от предков, любителей походной жизни. Это всего лишь сморы, не «Запеченная Аляска»[10].

– Позволь, я тоже тебе напомню: я уже пробовал их печь, но они получились совсем не такими, как у тебя, – хнычет Майер.

Буквально хнычет!

– Господи! Я только что собиралась смотреть «Последнего героя». Там люди радуются, если получают одну пачку риса на всех. А ты, по-моему, драматизируешь.

– Буду у тебя через десять минут, – говорит Майер и вешает трубку.

Через пять он уже тут как тут. Похож на человека, который сильно не в себе. Входит без стука, как Космо Крамер[11], на секунду останавливает на мне свирепый взгляд прищуренных глаз и топает в кухню.

– Ты чего так разоделся? – сурово спрашиваю я. – Где был?

– На ужине.

– На каком еще ужине?

– По случаю завершения съемок «Смехонавтов».

– В твою честь и в честь твоего сериала устраивали банкет, а ты мне даже не сказал?

– Фи, я подыхаю. Чем у тебя можно перекусить? – Майер распахивает холодильник, вытаскивает пакет с моцареллой и поднимает его, как трофей. – Ага!.. Так, проходное мероприятие.

На проходное мероприятие не надевают накрахмаленную белую рубашку, голубой пиджак и синие брюки со стрелками, подчеркивающие шикарную задницу.

– Что ты делаешь? – спрашивает Май с набитым ртом.

– Твои дурацкие сморы, – ворчливо отвечаю я.

Готовить эти батончики – сплошная морока. Вся перепачкаешься. Но я в восторге от того, что Майер в восторге от них, и даже мошеннически воспользовалась этим, чтобы он от меня зависел: объясняя ему, как готовится его любимое лакомство, я каждый раз «забывала» про какой-нибудь ингредиент. Рецепт не совсем из интернета – я взяла несколько вариантов и сделала из них свой.

– Хорошо. Заодно понаблюдаю за процессом. – Майер пожимает плечами и, запустив руку в пакет, достает сразу несколько сырных шариков.

– Убери лапы от моего сыра, животное! Или возьми хотя бы миску, – требую я. Майер запрокидывает голову, показав кадык, и отправляет шарики в рот. – Не надо здесь маячить, пока я готовлю!

– Чего ты такая сердитая?

– Мог бы сказать мне про ужин в твою честь. Я пришла бы и тоже тебя поздравила.

– Я всего лишь один из авторов сценария. Ужин был не в мою честь, а в честь съемочной группы, – говорит Майер и, тут же поняв, что ляпнул лишнее, широко раскрывает глаза.

Я медленно откладываю скалку, при помощи которой тщательно измельчала печенье, и поднимаю взгляд:

– То есть были и актеры?

– Фи…

– Майер. Я могла встретиться с Дермотом Малруни, но ты не позволил мне воспользоваться этим шансом – единственным в моей жизни?

– Фи…

– А потом ты являешься сюда и выпрашиваешь лакомства? Ну уж нет!

Я разворачиваюсь и гордо шествую к дивану. Майер, вздохнув у меня за спиной, закрывает пакет с моцареллой.

– Извини, Джонс. Ты ведь не поверишь, если я скажу, что просто не хотел делиться тобой с чужими людьми.

Это признание вызывает у меня приятно щекочущее чувство. Тем не менее я фыркаю и, бросив сердитый взгляд через плечо, отвечаю:

– Майер, я зарабатываю себе на жизнь тем, что выворачиваюсь наизнанку перед сотнями чужих людей. Делюсь собой со всеми, кому не лень слушать мои интимные излияния.

– Вот именно. А может, мне не хотелось, чтобы плюс к многочисленным зрителям кто-то еще интересовался тобой… или твоими сморами в виде батончиков, – произносит Май легким, умиротворяющим тоном и, надув губы, приподнимает брови, как будто говорит: «Ну прости меня! Я же такой милашка!» Через несколько секунд он вздыхает: – Извини, Джонс.

– Я тебе не верю, Хэрриган.

Майер обходит диван и встает передо мной, загородив телевизор. Пиджак он уже где-то бросил и теперь начинает закатывать рукава рубашки, дюйм за дюймом обнажая мускулистые предплечья. С каждым его движением мои глаза раскрываются все шире. Я бы с радостью повисла на этих руках, если бы их обладатель мне позволил. Сглатываю, напоминаю себе, что пора моргнуть, и прибавляю громкость телевизора, чтобы отвлечься.

Май не сдается: продолжает упорно заслонять от меня экран, в какую бы сторону я ни наклонилась. Наконец я жму на кнопку выключения и вопросительно приподнимаю бровь. До меня долетает легкая усмешка, но Майер тут же делает серьезное лицо.

– Я тебе не вру. Я просто сглупил. Думал, что долго не пробуду, потому что на таких банкетах все всегда скучают. Конечно, надо было тебя пригласить. В следующий раз так и сделаю. Даю слово. Может, тогда мне будет не так скучно. Извини, Фарли Амалия Джонс.

– Не называй меня Амалией, так нечестно!

Мне кажется, что это имя делает меня женственной и грациозной. Но стоит мне почувствовать себя дамой, другая, подлая, часть моей натуры норовит рыгнуть.

Вдруг аватар, в данный момент управляющий телом Майера, становится на четвереньки и ползет ко мне.

– Что ты…

Он встает на колени, молитвенно складывает руки и жалобно выпячивает губу.

– Пожалуйста, прости меня!

Когда Майер так смешон и так не похож на себя обычного, я ничего не могу с собой поделать.

– Вижу, ты действительно здорово проголодался. Аж с катушек слетел, – говорю я, нервно усмехнувшись. – Что же тебя на твоем банкете не покормили?

– Это Голливуд. Там еды никогда на всех не хватает, – отвечает он и снова делает такое лицо, будто вот-вот заплачет.

– Ну ладно.

Я поднимаюсь с дивана. Майер, не вставая, обнимает меня и прижимается щекой к моему пупку. Я чуть не падаю назад, а устояв на ногах, зачем-то обеими ладонями глажу его по голове, вместо того чтобы просто похлопать по плечам. Приятели и коллеги так не делают, не перебирают пальцами волосы друг друга. Это резко контрастирует с тем, как мы обычно общаемся. До сих пор мы были двумя одноименными полюсами магнитов, которые никогда не соприкасаются.

Я судорожно придумываю, что сказать. Любая фраза сгодится – лишь бы скрыть смущение.

– Хм, – произношу я наконец. – Я приготовлю тебе сморы, только если мы заключим сделку.

Майер застывает, и я застываю вместе с ним. Его руки крепко обхватывают меня чуть выше задницы, подобравшейся в тугой комок, ухо прижато к той части живота, где находится яичник. Эти органы ведь не издают никаких звуков? По-моему, я слышу, как мои яйцеклетки кричат мультяшными голосами: «Мы здесь, прекрасный мужчина! Спаси нас из лона этой дьяволицы, а то она останется старой девой и мы пропадем!»

– Да? – отвечает Майер.

– Сделай со мной селфи и разреши мне тебя постричь, – говорю я, чтобы то, как я запустила обе лапы в его волосы, выглядело чуть менее странно.

К тому же Хейзл не любит, когда он обрастает. Ну а я не привередлива: мне он нравился бы даже стриженным под горшок.

– Ты надумала обрить меня наголо или у тебя другой план мести? – спрашивает Майер осторожно, и его низкий голос отдается у меня внутри.

Я притворно смеюсь – на октаву выше, чем обычно.

– Расслабься. Я просто немного подровняю тебе волосы.

– Ладно. Это можно.

Майер глубоко вздыхает, я высвобождаюсь из его рук и спасаюсь бегством на кухню. Он идет за мной, склоняется над столом и пристально рассматривает все ингредиенты. Явно подозревая какой-то подвох, он то и дело спрашивает: «Постой, сколько надо вот этого? А это как долго мешать? Скажи-ка еще раз, что за чем кладется?» Опершись обеими ладонями о столешницу и склонив голову в мою сторону, Май наблюдает за мной и заодно рассказывает сплетни, услышанные на вечеринке, на которую он не счел нужным меня пригласить. В основном это истории о звездах и их причудах. Но мне интереснее слушать о менее знаменитых участниках съемочного процесса: о том, как декораторы поссорились из-за обоев, о саботаже и о воровстве еды. Когда Майер рассказывает мне про звукотехника, который целую неделю платил за такси, а свою машину держал на парковке, чтобы заклятому врагу не досталось места, я от удивления перестаю готовить. Майер хмурится и кивком указывает на миску.

– Терпение, Май. Помайся еще немного, – отвечаю я.

Поскольку я не хочу выдавать свои секреты, мне приходится иногда его отвлекать.

– Переложи, пожалуйста, белье в сушилку, – прошу я и, пока он в ванной, быстро добавляю потихоньку приготовленное коричневое сливочное масло.

Достав батончики из духовки, я предлагаю Майеру открыть бутылку вина, а сама беру баночку крупной соли, высыпаю немного на ладонь и тут же прячу баночку обратно в шкаф.

– Это что еще такое? – гремит голос Майера в нескольких дюймах от моего уха.

В панике я выбрасываю соль через плечо.

– Фи! – рычит Май.

Я медленно оборачиваюсь. Белые крупинки застряли в его бороде и волосах.

– Что. Это. Такое?

Мне крышка.

– А сам разве не видишь? Соль.

– Ты не говорила, что она нужна.

– Нет?

– Нет!

Я закатываю глаза.

– Мог бы и сам заметить. Она вообще-то не спрятана, а сверху лежит.

– Ты назвала мне не все ингредиенты!

– Майер, это всего лишь соль. Тоже мне инновация!

Решившись посмотреть ему в лицо, я вижу лучики возле глаз: он сдерживает смех, изображая проницательный прищур.

– Не хочешь выдавать мне свои секреты, да? Предпочитаешь, чтобы я приползал к тебе на брюхе? А ты, оказывается, любишь доминировать!

Почему от этой мысли мой желудок как будто куда-то провалился? Пытаясь замаскировать шок, я набиваю рот оставшимся тестом.

– Не беспокойся, Фи. Независимо от того, узнаю ли я твои тайны, я все равно буду обожать твои батончики.

Меня бросает одновременно в жар и в холод.

– Н-не надо. Теперь будешь готовить их сам. Мне же хлопот меньше. Я просто ошиблась, когда диктовала тебе рецепт. Правда.

Я с притворным равнодушием пожимаю плечами.

– Ну конечно, – игриво подхватывает Майер.

– Кстати, тебе бы сахар проверить. А то сегодня ты весь вечер какой-то странный.

Я осуждающе направляю на него ложку. Он, смеясь, берет ее тягучее содержимое в рот.

– Да-да… Так как насчет селфи? Сфотографируемся до или после стрижки?

– После. Нет, я серьезно. Что это на тебя нашло?

Майер быстро подымает и опускает плечи.

– Может, и правда, сахар не в порядке, – хмуро отвечает он.

– А может, дело во мне? Может, я начинаю на тебя действовать? Может, рядом со мной ты становишься моложе?

Я широко улыбаюсь и делаю вид, будто кокетливо встряхиваю распущенными волосами (хотя на самом деле они собраны на затылке). Майер сначала кривится, но потом, подумав, говорит:

– Может быть. – Сощурив один глаз и склонив голову набок, он присаживается рядом со мной на столешницу. – Ты определенно влияешь на меня и мое самоощущение. Не знаю, чувствую ли я себя более молодым… Более легким – точно. И менее усталым.

Кровь отливает от моей головы. Я стою, разинув рот, скругленный в маленькую букву «о». Разве это не мечта, если тяжесть, которую ты носишь на сердце, становится меньше от того, что тебе есть с кем ее разделить?

– Ну да ладно. – Майер соскакивает со столешницы. Не похоже, чтобы этот момент был для него таким же волнующим, как для меня. – Давай, бери ножницы. Избавишь меня от необходимости приглашать бебиситтера еще на один вечер.



Я совершила чудовищную ошибку. Когда стрижешь человека, трогаешь его волосы и его самого. Это жутко интимно. Он постоянно изучает тебя в зеркале. Ты наклоняешься к нему, подравнивая прядки, чувствуешь его дыхание на своих руках, на своем лице.

– Майер, ты никогда не думал… – Я могу спросить. И даже должна. – Ты никогда не думал о том, чтобы начать с кем-нибудь встречаться? Может быть, пора попробовать? Я чувствую себя плохим другом из-за того, что до сих пор не спрашивала тебя об этом.

Он задумчиво опускает глаза и скрещивает руки на широкой груди. Господи! Кажется, он стал еще шире, чем был.

– Думал, конечно. Но, по-моему, сейчас я только-только начинаю вновь контролировать свою жизнь и самого себя. Приближаюсь к безопасному берегу. Солнце выглядывает из-за туч. Список аналогий можно продолжать. Поэтому мне не хочется ничего форсировать. Я… – он вздыхает, – доволен жизнью. Все самое главное у меня уже есть. Остальное – бонусы. К тому же искать себе пару, если ты хоть немного известен, – это, поверь мне, непросто.

– Понимаю.

Так вот почему у него никого нет. А ты вообразила, что он тебя ждет!

– Спасибо за стрижку, – говорит Майер, снимая с шеи простыню. – Ну что? Теперь посмотрим «Последнего героя»? Надеюсь, это поможет мне удержаться и не сожрать весь противень сморов.

– Хорошая идея.

На середине передачи я засыпаю. Утром пишу Майеру: «Про селфи-то мы забыли». Вместо ответа приходит фотография: я дрыхну с открытым ртом, а надо мной склонился улыбающийся Май. Хотя снимок сделан на диване, проснулась я в своей кровати. Как я там оказалась, не помню.

Глава 23

«Эго – забавная штука. Особенно у юмористов. Как только кто-нибудь из них начинает заботиться о том, крутой ли он и сколько стадионов может собрать, его шутки перестают быть смешными». Рики Джервейс
Сейчас

Майер



– Сними все лишнее, – говорю я, а она отвечает:

– Я бы с радостью, но тут Ланс и Боб. Вон они, прямо за углом.

«Боже!» – бормочу я себе под нос, представив, как она раздевается, и сразу чувствую напряжение в животе. Очко в твою пользу, Фи! Мой взгляд падает на ее довольное лицо. Она откидывается на спинку кресла.

За сценой сегодня тихо. Только из комнаты отдыха, где сидят Ланс с Бобом, доносится приглушенный звук телевизора.

– Я имел в виду твой номер, – говорю я. – Он у тебя получился чересчур многослойным. Разбери его и вернись к основе.

Скрестив руки, я сажусь на стол, стоящий у меня за спиной, и окидываю Фи медленным взглядом. Не знаю, соблазнил ли он ее, однако определенную перемену в собственном теле я почувствовал. Чтобы в джинсах стало попросторнее, приходится положить лодыжку на колено.

После нашей поездки в Сан-Франциско прошла неделя. Мы, как всегда, без конца поддеваем друг друга, но теперь это не столько словесная перепалка, сколько обмен дразнящими взглядами и прикосновениями. Фарли испытывает меня на прочность и наблюдает за тем, как расширяются мои глаза, а я отвечаю ей примерно тем же.

Мы уже выяснили, что наши желания совпадают, и эта игра помогает нам скоротать период ожидания. Правда, чего мы ждем, я точно не знаю. Вроде бы запрет снят, и все мои мысли об одном. Если раньше определенные контакты давались нам тяжело, то теперь тяжелее стало не контактировать.

Тем не менее я стараюсь как можно больше времени проводить с Хейзл, пока она не уехала в Огайо. А Фарли я должен обеспечить не только поддержку, но и пространство для работы над материалом.

Вот почему мы решили обкатать номер в клубе Ланса без Кары и Шоны, чье присутствие создало бы дополнительную нервозность. Наша игра – лишь необходимое отвлечение, помогающее Фарли справиться с нервами. Перед выступлениями мы всегда разминались, подтрунивали друг над другом, соревновались в остроумии. Но сегодняшняя импровизация особенная. И довольно опасная. Как катание на акваплане: ни тебе руля, ни тормозов.

Фарли стонет. Наверное, виновато мое воображение: я улавливаю намек на секс.

– Увы, ничего хорошего не выходит. Все какое-то… ненастоящее.

– Тогда будь более искренней. Расскажи о том, что происходит в этой голове в последние дни, – говорю я и прикусываю губу, чтобы не усмехнуться.

По лицу Фарли скользит мимолетная улыбка.

– Господи! Похоже, я выйду на сцену и понесу полную отсебятину. Это будет катастрофа! – Вскочив с кресла, она начинает шарить вокруг в поисках блокнота и карандаша. – Напрасно я позволила тебе, Майер, меня отвлечь. Я и так была достаточно напряжена, а тут еще твое тело и твои вампирские взгляды…

Я усмехаюсь: пора удвоить ставку.

– Ты мне позволила? При участии моего тела? – Щеки Фарли краснеют, и я продолжаю: – Так значит, моя задача в том, чтобы снимать напряжение?

Ее не так-то легко переиграть. Шестеренки в ее голове энергично крутятся (я отчетливо представляю себе, как это происходит), и в результате она выдает ответ:

– Если так, то ты мог бы просто не мешать мне взять то, чего я хочу.

От теплого хрипловатого призвука в ее голосе у меня по шее пробегают мурашки.

– Джонс, во многом я с радостью предоставлю тебе меня вести. Почти во всем. До определенного предела. – Я делаю паузу и смотрю на ее ключицы, на то, как быстро поднимается и опускается ее грудь. – Но когда мы достигнем этого предела, я сам дам тебе то, что нужно.

– Упиваешься собой, да? – выдыхает Фи, сверкнув взглядом.

– Давай упиваться вместе.

Она усмехается на вдохе и широко раскрывает глаза.

– Думаю, сейчас даже ты не сможешь сбить мне настрой, Майер. Сбивать просто нечего.

– Когда это я зарекомендовал себя как неоправданно самодовольный тип? – спрашиваю я и, схватив себя за подбородок, вспоминаю все то, что я мысленно делал с ее телом: как оно выгибалось в моих руках, как кожа прикасалась к коже, как я ощущал на своих коленях приятную тяжесть…

Фарли вдыхает через нос. Сначала вспыхивают ее щеки, потом краска заливает шею. Дальше, наверное, покраснеет грудь. Как тогда, в гостинице… Черт! Ладно, надо тормозить. Пока, так сказать, флаг не поднялся.

Румянец Фарли бледнеет, в глазах появляется паническое выражение.

– Майер! Майер, я ничего не помню! Весь старый материал выветрился из головы. Я выйду на сцену, встану столбом и умру.

Ее губы становятся пепельными. Пора нырять, спасать утопающую.

– Ну-ну-ну… – Я перехватываю и задерживаю ее взгляд. – Дыши ровнее, Фи. Сегодня самый обычный день. Ты остроумнее всех, кто сидит в зале. Иди к ним и просто выложи все то, что происходит в твоей ненормальной голове. Поделись с ними своими мыслями, и они в тебя влюбятся. Вот увидишь. Публика будет ловить каждое твое слово. У Ланса ты можешь чувствовать себя как дома. Давай подышим вместе, дорогая.

Она разнервничалась, как никогда, тем не менее берет себя в руки и повторяет за мной: вдох, раз, два, три, выдох… Мы проделываем это упражнение множество раз, так проходит несколько минут.

Постепенно лицо Фарли снова розовеет, однако я не свожу с нее глаз до тех пор, пока она не вздыхает с некоторым облегчением. Я держу ее плечи, быстро поглаживая их большими пальцами. В этом движении туда-сюда есть что-то нервозное. Как будто я успокаиваю и себя. Черт возьми! Кажется, мне передалась ее паника.

– Фи, я не думал, что тебе так страшно. Извини. Знал бы – не стал бы тебя дразнить.

– Видимо, я и сама не знала, – говорит Фарли и вздрагивает, а потом встречается со мной взглядом и вдруг облизывает рот. – Поцелуешь меня?

Я вглядываюсь в ее лицо. Не уверен, что такое отвлечение поможет ей, а не навредит. Но когда она смущенно прикусывает губу, я перестаю с собой бороться. Жму на педаль газа и просто надеюсь, что мы не перевернемся. Застонав, я хватаю Фарли за лацканы жилета и тяну к себе.

То, что вытворяют наши рты, просто офигенно. Губы, зубы, языки… Покусывание, скольжение, нажим… Тепло и тяжесть… Вкус фруктово-мятной жвачки – надо будет купить упаковку. Когда Фарли пробегает кончиками пальцев по вороту моей рубашки, легко касаясь кожи, я снова издаю стон, не прерывая поцелуя, и чувствую, как приподнялись уголки ее губ. Нет, несмотря на столкновение противоположных эмоций, такое отвлечение не может навредить. Мои руки съезжают по талии Фи и стискивают ее ягодицы, а она вжимается в меня бедрами. Тихий голос разума подсказывает мне, что нельзя терять счет времени. Я наклоняю голову Фарли, целую ее в шею ниже уха и, вдыхая, как наркотик, теплый аромат, бросаю взгляд на часы. Шоу начнется через двенадцать минут. Скольжу ладонями по мягкой коже Фи от спины к животу. Мои пальцы оказываются прямо над пуговкой ее джинсов. Сердце в груди начинает не биться, а прямо-таки грохотать, потому что я уже года четыре, если не больше, по-настоящему не прикасался к женщине, а это не просто женщина, это Фи, моя Фи. Я смотрю на нее: она уже кивает, опустив потяжелевшие веки, и дрожащими пальцами пытается расстегнуть пуговицу. Я беру ее руки, целую их и соединяю у себя на шее.

– Давай лучше я.

Уф! Мои лапы, не привыкшие иметь дело с тонкими материями, обнажают полоску желтого кружева. Фи прижимает обе ладони к моему затылку и я, сдерживая новый стон, чувствую ее жар еще до того, как моя рука оказывается там, куда стремилась. А когда это происходит, я закатываю глаза и изо всех сил стискиваю челюсти, чтобы не застучать зубами, потому что, черт возьми, я умираю от желания. Когда я прижимаюсь лбом к ее лбу, она издает тихий отрывистый возглас. Я понимаю, что могу кончить прямо так: глотая ее вздохи, видя нарастающее напряжение на ее лице. Сосредоточившись на ощущениях, она закрыла глаза. Каждую из тех высоких ноток, которые вырываются из ее горла, я ощущаю так, будто меня тянут за какую-то живую нить. Мои пальцы двигаются маленькими кружками, а потом останавливаются и переходят на едва заметное размеренное поглаживание. Фи напрягается до предела. Чем увереннее прикосновение, тем чаще она дышит, касаясь губами моего уха. Вдруг дыхание замирает, и я ощущаю быструю пульсацию. Фарли распахивает глаза, шепчет мое имя и тает в моих руках.

На секунду прислонив голову к стене, чтобы хоть как-то собраться с мыслями, я выпрямляюсь сам и помогаю Фи твердо встать на ноги. Застегиваю ей джинсы. Мои руки теперь трясутся еще сильнее, чем вначале, голос тоже дрожит.

– Фи? – говорю я, медленно ведя ее к сцене и встряхивая мутной головой. – Я хочу, чтобы ты сейчас вышла и просто рассказала зрителям о себе: что тебя злит, что радует, что возбуждает. О чем думаешь, то и говори. Поделись с публикой своими смешными чувствами. Пора.

Я разворачиваю ее, ободряюще шлепаю по попе, и она выходит на сцену.

Глава 24

«Юмор – это вызов. Это презрительный выдох в лицо тревоге и страху. А при вдохе к нам, благодаря смеху, потихоньку возвращается надежда». Уилл Дерст
Сейчас

Фарли



– На этой ноте я прошу вас всех тепло поприветствовать мисс Фарли Джонс! – кричит Ланс в микрофон.

Раздаются громкие аплодисменты. Я оборачиваюсь и вижу Майера. Удивительно, до чего самодовольной может быть физиономия человека, поправляющего штаны. Скривив рот, он надувает пузырь… моей жвачкой.

С улыбкой оглядывая зал и видя несколько знакомых лиц, я оцениваю свое самочувствие. Те ощущения, которые я испытала от прикосновений Майера, заставили меня рассыпаться на маленькие светящиеся частицы – яркие, как звезды. Страх буквально как рукой сняло.

В голове вырисовывается карта: на ней нет ни названий улиц, ни номеров домов, зато есть маршрут моего выступления. Широким шагом, искренне улыбаясь, я выхожу на середину сцены.

Микрофон – мой друг, приятно ощущать его в руке. Приятно слышать аплодисменты и чувствовать, как в вены вливается энергия.

– Привет, всем привет! – говорю я и машу тем, кого узнала. За одним из столиков в первом ряду сидит Марисса. – Для начала я хотела бы сделать несколько объявлений. Даже заявлений. Официальных, если желаете. Черт, ребята, я собой довольна. Я. Довольна. Собой. И мне плевать, если это и так видно. Просто у меня действительно все в порядке. Я так счастлива, что мне даже немного неспокойно. Плохие вещи, как известно, случаются по три подряд, а вот хорошие не группируются. Они всегда в единственном числе. Вот я и жду, что не сегодня завтра запнусь о собственную ногу, скачусь с тротуара на проезжую часть, и автобус раздавит мою голову, как виноградину. Эта перспектива меня слегка напрягает. – Зал смеется. Я, воодушевившись, продолжаю: – Эй вы там, в баре! Между прочим, я повыбрасывала из своей квартиры все высокие табуреты, после того как посмотрела «Малышку на миллион»[12]. – Смех нарастает. – Но не будем отвлекаться. Я собой довольна, и это меня тревожит. Я пришла к вам, чтобы выговориться, чтобы хорошенько перетряхнуть свой, так сказать, багаж. Давайте пороемся в нем вместе.

– Итак, объявление первое. Я теперь не одна. Как вы, может быть, уже слышали, у меня появился мужчина. Да, да, мужчина. У меня. Хлопайте, хлопайте, не стесняйтесь – это стоит отпраздновать. Ведь все мы знаем, что таким девушкам, – я тычу в себя большим пальцем, – мужики обычно не достаются. Кому ты нужна, если ты грубая, громкая, с поломками и хлопотным техобслуживанием, причем понимаешь это и даже любишь об этом пошутить? Нет, мужчины достаются женщинам одного из двух типов: либо скромницам, либо тем, которые знают, что они привлекательны. То есть у нас два варианта: не подозревать о своей сексуальности или же высоко ее оценивать и гордо ею пользоваться. Если ты находишься где-то посередине, у тебя шансов ноль. Особенно если ты стремная. До такой степени, что совсем с головой не дружишь. – Я изо всех сил вытаращиваю глаза. – Например, напяливаешь на себя все самое откровенное, а потом напиваешься и пристаешь ко всем девушкам на танцполе, чтобы они сбросили свои туфли на каблуках, эти орудия пытки, встали в круг и босиком исполнили боевой танец под Бейонсе. – Я, как ненормальная, прыгаю вокруг стойки, крякая мимо микрофона. От хохота зрители начинают трястись на стульях, как будто по кочкам съезжают с горы. Пристегните ремни, мы еще только разгоняемся, мать вашу! – Нет, мужчины не достаются женщинам, которые постоянно бузят, создают вокруг себя хаос, сбивают градус сексуальности и нагнетают коллективное безумие.

– Тем не менее я как-то умудрилась закадрить мужика и хочу поделиться с вами предположениями относительного того, как мне это удалось. Прежде всего могу вам сказать следующее: общность интересов и симпатий сильно переоценивается. Серьезно. К черту твои хобби, Эндрю. Плевала я на то, что тебе нравится, что ты любишь. Лучше перечисли мне то, что ты ненавидишь. Общая ненависть! – Я хватаюсь за грудь, закатываю глаза и издаю экстатический стон. – Вот это сильная вещь! Если еще не придумано такого приложения для знакомств, в основе которого был бы этот критерий, то пусть программисты им займутся. Если хочешь варить дома пиво – на здоровье, но без меня. А вот если мы вдвоем куда-нибудь вышли и ты не разделил мою ненависть к велосипедистам, которые съезжают с дорожки на пешеходную часть тротуара, тогда считай, что вечер начался неудачно. Ну а если ты еще и не захотел вместе со мной перемыть косточки нашей знакомой паре, которая завела общую страничку в Фейсбуке[13], тогда ближе к ночи у меня наверняка «заболит голова».

Минуты проносятся одна за другой, а я, как серфингистка, качусь вперед на поднимающихся и опадающих волнах. Словно все, что скопилось в темных закоулках моего мозга, вдруг вышло на свет и улеглось по полочкам – именно так, как надо.

Имени Майера я не называю; думаю, все и так понимают, о ком речь. Ну и прекрасно. Тем легче будет о нем шутить.

– Он настолько хорош, что это почти отвратительно. Ведь такие мужчины – не мой уровень. Он сексуальный, остроумный… Да-да, я тоже возмущена собственной наглостью. – Я улыбаюсь, кокетливо отставив бедро. – И он старше меня, то есть мужчина в расцвете сил. Такой собранный, организованный, уверенный в себе. Иногда он сделает что-нибудь, а я прямо… – Я издаю звук, похожий на урчание довольной кошки, и начинаю покачиваться, мурлыча песню «Какой мужчина!» группы «Солт-н-Пепа», а потом поднимаю руку с растопыренными пальцами и начинаю считать: – У него всегда с собой «Тамс» или «Адвил». Это раз. Он всегда за то, чтобы уйти домой не слишком поздно. Два. Он ходит к психотерапевту. Это три.

Потом идет четыре, пять, шесть, семь, восемь и так далее до бесконечности. Когда пальцы на одной руке заканчиваются, я пускаю в ход вторую, а микрофон зажимаю между ног. Наконец делаю паузу, чтобы дать и себе, и зрителям немного успокоиться перед следующим поворотом.

– А теперь вспомните все перечисленное и представьте себе, что это о женщине. – В зале раздаются новые взрывы хохота. – Ага! Впечатление получается не то же самое, правда? Если она собранная, организованная и уверенная в себе, то с ней вряд ли очень весело. Если она старше… Будьте честны и признайтесь: сейчас вы мысленно поморщились. Что там у нас дальше? Она всегда носит с собой таблетки, никогда нигде не задерживается допоздна, ходит к врачу… Она что, больная?

Зал кипит от хохота. Закрывая тему, я тоже позволяю себе немного посмеяться.

– Есть над чем задуматься, да? Не знаю, как вы, а я загрузилась. Расскажу вам такой случай: женщины из родительского комитета одной школы пригласили меня провести вечер в их компании. И тогда я кое-что поняла. Сейчас, как и раньше, существуют двойные стандарты, и на наш пол по-прежнему оказывается давление. Вот почему, когда тетки идут в отрыв, получается больше похоже на ужастик, чем на глупый ромком. Та вечеринка быстро превратилась во что-то темное и зловещее, и у меня есть на этот счет несколько теорий…



Дальше все идет как по нотам, только в одном месте я делаю отступление. Случайно сказав: «Это просто, как дерьмо», – уточняю: «Хотя вообще-то жизнь моей пищеварительной системы довольно сложна и малопредсказуема. Отправилась ли я в путешествие, или сменила марку кофе, или на секунду дольше обычного рылась с утра в телефоне, или бабочка взмахнула крыльями где-нибудь в другом полушарии, – без последствий это не проходит».

Затем я возвращаюсь на прежнюю тропу – к мыслям о том, как тебя воспринимают, к постоянным вопросам к себе, которые мужчинам, в отличие от женщин, никогда не пришли бы в голову. Материал острее обычного и к тому же более дробный; я разбираю свои мысли на составные части и складываю из них новые коллажи.

Первое, что я вижу, вернувшись за кулисы, – лицо Майера. Он не хмурит брови, как всегда, а улыбается уголком рта и покачивает головой. Я не скромничаю: прыгаю к нему на руки, смачно чмокаю его в губы и говорю:

– Скажи мне, что кто-нибудь записал это на видео, чтобы я могла пересмотреть и запомнить!

Май смеется:

– Да, камера была включена всю дорогу.

– Наш новый способ разогрева сработал. Надо взять на вооружение.

– Договорились, – отвечает он и скрепляет сделку новым поцелуем.

Глава 25

Сейчас

Майер



Я: Как ты думаешь, моя дочь меня ненавидит?

Фи: Когда ты приехал за ней в реперских мешковатых джинсах и бейсболке, надетой козырьком вбок, точно ненавидела.

Я: Это была твоя идея.

Фи: Пожалуйста, не говори Хейзл. Никогда не видела, чтобы так быстро краснели. Кстати, кошелек на цепочке – твоя придумка… А почему ты спрашиваешь?



Я делаю и посылаю Фарли снимок телевизора; там идет фильм, который я смотрю без звука. На экран первые пять минут тоже стараюсь не смотреть.



Фи: Ха-ха-ха! Опять «Летите домой»[14]? Конечно же, без звука?

Я: Похоже, Хейзл нравится вышибать из меня слезу. Понимаю, гуси милые. Но по-моему, она просто хочет меня помучить.

Фи: Ха-ха! Ты же знаешь, что это не так?

Я:?

Фи: Майер?

Я:???

Фи: Обалдеть! Даже ты, оказывается, иногда тупишь… Фильм о девочке, которая потеряла маму. Она переезжает к папе, отношения у них не ладятся. Ее все раздражает, ей одиноко. Она начинает доверять отцу, только когда он разрешает ей оставить дома гусят и помогает о них заботиться. Он даже строит для нее самолет, чтобы она могла летать вместе с ними. Май, это фильм про папу, который готов на все, лишь бы мечта дочки сбылась. Даже если это неразумно, опасно и никто, кроме нее, не видит в этом смысла.

Я: Ой… Неужели она думает, что у нас плохие отношения?

Фи: Какие вы, мужики, все-таки твердолобые! Даже если каждый раз плачете, когда смотрите этот фильм (что, кстати, очень мило).



Мое поведение назвали «очень милым», и я тут же расплываюсь в улыбке. Докатился!



Я: Ну и?

Фи: Ох… Нет, Майер. Вряд ли она считает ваши отношения плохими. Ей просто нравится, как девочка с папиной помощью делает офигенные вещи. И то, что гуси милые.



Хейзл толкает меня в бок и улыбается.

– Начало закончилось. Можешь открывать глаза, трусишка. Фи придет к нам вечером?

– Нет, сегодня не придет.

– Почему?

Я вздыхаю.

– В последнее время мне приходилось много работать. Я хотел, чтобы мы с тобой побыли вместе как семья, прежде чем ты на целых три недели уедешь к бабушке и дедушке.

– Но ведь Фи тоже часть нашей семьи!

Я замолкаю и озадаченно смотрю на решительное, серьезное личико Хейзл. Настойчивости она, возможно, научилась от меня. Но такое большое открытое сердце – это у нее от рождения. Благодаря своему отцовскому опыту, я понял только одно: то, что у меня такая чудесная дочь, не моя заслуга. Мне просто повезло с ней.