— Никак нет! Денег не взяли...

– Япония наступает на Пекин. Началось…

— Много было денег с собой?

– Китай сдаст Маньчжурию, но основную территорию отстоит.

– Разбудили они спящего колосса.

— Рубля два, — говорит Поздняков, отирая со лба пот.

– Ш-ш-ш, и у птиц, и у мышей есть уши. Не говори лишнего.

— Ну, слава богу! — вздыхает с облегчением полковник. — Хоть деньги в целости остались... А вот что с пистолетом и удостоверением делать, прямо ума не приложу. У тебя, Тихонов, на этот счет никаких умных соображений не имеется?..

– И так все несладко… Война нас всех сведет в могилу.

Тихонову остается промолчать, так как вопрос явно риторический.

– Что происходит? – спросила Яшма. Окружившие их звуки вырвали ее из мира грез. Чонхо пытался ей что-то сказать, но его слова тонули в визге сирен. Желтоватый свет фар грузовиков ударил в лицо, и она снова прикрыла глаза. Единственное, что она ощущала со всей определенностью в этот момент, – твердая хватка руки Чонхо, которая не отпускала ее.

— А то давай, — продолжает полковник, — расследование в отношении Позднякова прекратим, выпишу я сейчас ему записочки в оружейный склад и в управление кадров, и зашагает он отсюда гоголем, как настоящий инспектор, с пистолетом и удостоверением, а не как мокрая безоружная курица!..

Том III

— Я... я... я... никогда!.. — начинает прорываться из Позднякова, и мука невероятная написана на его лице.

1941–1948 годы

Полковник стремительно приближается к инспектору:

— Давай-давай, Поздняков, скажи, что ты думаешь по этому поводу! А то молчишь! Мне ведь и неизвестно, может быть, ты считаешь, что я не прав, чиню тут над тобой, несчастным, суд и расправу, когда ты мне и слова сказать не можешь!..

Глава 21

— А-а-а! — с хрипом выдохнул Поздняков и обреченно махнул рукой.

Пурпурные тени

Полковник возвращается за свой стол:

1941 год

— На фронте войсковая часть за утерю Знамени и оружия подвергалась расформированию. Твое удостоверение, Поздняков, — это частица Красного знамени милиции, это знамя отдельной боевой единицы, название которой — сотрудник советской милиции. Властью рабочих и крестьян тебе дано это маленькое знамя и вместе с ним права, ни с чем не сравнимые. Ни с чем! Понял? И сейчас эти права преступники используют против тех, кого ты защищать должен! Под твоим знаменем и с твоим оружием в руках! И уж, прости меня великодушно, запасных знамен у меня нет и лишнего оружия не валяется...

У задних ворот знакомого китайского ресторанчика Чонхо наткнулся на незнакомого охранника с выбритой головой.

— Что же мне делать-то теперь? — беспомощно спрашивает Поздняков.

– Пароль, – кинул вышибала, скрещивая руки поверх широкой груди.

Чонхо выдержал паузу. Ему никто не говорил, что у них новые правила прохода.

— Преступников поймать! В бою вернуть свою честь и оружие! — Шарапов подходит к сейфу, вынимает из кармана кожаный мешочек с ключами, находит нужный, вставляет в прорезь... — Вот Тихонов берет тебя на поруки, так сказать, на свою ответственность... Ты подумай, чем он рискует... — Замок звякнул, отворилась полуметровой толщины дверь, и Шарапов достает с нижней полки какой-то сверток, кладет его на стол, запирает шкаф снова. — Только как же нам быть с оружием, если Тихонов тебя подключит к операции?

– Нам Чонхо, – ответил он наконец.

Поздняков глотнул слюну и сипло сказал:

– Ой, оябун[52]!

— Да только бы нам выйти на них с товарищем капитаном Тихоновым... Я их голыми руками пополам разорву... — И руки его сцепились такой мертвой хваткой, что было ясно — действительно разорвет пополам...

Увалень – так его решил величать про себя Чонхо – сразу же вытянулся в струнку и отвесил ему глубокий поклон по пояс.

— Вот это ты мне удружил, Поздняков! — усмехнулся Шарапов. — Мне ко всем делам не хватает только, чтобы преступники застрелили безоружного милиционера из его же служебного оружия. Успокоил! — Он разворачивает сверток — и внутри него оказывается видавшая виды кобура револьвера типа наган, давно уже снятого с вооружения. — Безоружным пустить тебя против заведомо вооруженных преступников я не могу, — говорит Шарапов. — А выдать тебе новый табельный пистолет не имею права. Да и, честно говоря, не хочу... — Говоря это, он точными, уверенными движениями расстегнул кобуру, вынул револьвер, когда-то черный, а теперь уже пообтершийся до стального блеска, покрутил барабан, пересчитал патроны. Потом вложил оружие обратно в кобуру, вышел из-за стола, подошел к Позднякову и протянул ее: — На, это — мой собственный. Два года мне на фронте отслужил, да и после, здесь уже, ни разу не подвел. Вернешь мне его, когда свой с честью отберешь... Свободны.

– Простите меня за невежество! – Парень открыл ворота так широко, как позволяли петли, и пропустил приземистого шефа.

Поздняков прижимает кобуру к груди, у него появляется желание что-то сказать, объяснить, поблагодарить... Он несколько раз глубоко вздыхает, словно собирается нырнуть или сказать что-то никем не слыханное, но удается ему лишь выдавить из себя отчаянное:

Дворик изменился до неузнаваемости с детских лет. Каштан, располагавшийся когда-то в центре, срубили, а пес Ёнгу, который сидел на привязи под деревом, давно издох. В воздухе явно не хватало собачьего визга и воя. То же ощущение испытываешь, когда на стене, где ранее висела картина, осталась одна пустота.

— Э-эх! — И он решительно взмахивает рукой.

Чонхо от этой мысли больно кольнуло в сердце, гораздо более ощутимо, чем от гибели великого множества людей, как тех, которые никак не были напрямую связаны с ним лично, так и тех, скорейшему истечению смертных дней которых он поспособствовал напрямую. Убивать для него ни за что и никогда не вошло бы в привычку. Однако он все же давно пришел к выводу, что за исключением весьма узкого круга лиц не существовало людей совершенно добронравных и благородных. Все люди врали, обманывали, предавали друзей, близких, родину. Все ради того, чтобы потом из раза в раз идти на попятную, чтобы сберечь собственные шкуры. Когда генерал-губернатор повелел всем корейцам сменить имена на японские, полстраны с готовностью выстроилось в очередь, чтобы предать забвению наследие, полученное от родителей и предков. Не было для них ничего святого, если уж так легко смогли отказаться от собственных имен, думал он. С течением времени его неприятие ко всему человечеству становилось все более обостренным. Он даже собственную жизнь стал ценить еще меньше. Чонхо глубоко вздохнул, чтобы отделаться от этих мыслей. В нем все еще оставалась малая частичка, которая не хотела расставаться с пока что не растраченным до последней капли простодушием.

 

Во дворе молчаливо толпились люди, ожидающие очереди на сдачу золота и драгоценностей. Очередь утыкалась в прилавок, за которым принимал человека за человеком Ёнгу, с двумя охранниками по бокам. Ресторану пришел конец с началом войны, и Ёнгу начал скупать в провинции всевозможные товары и продавать их в Сеуле по неприлично завышенным ценам. Армия вроде бы давно конфисковала все ценное, что было у людей, но каким-то образом в наполненных шелком одеялах и горшках под дощатым полом то и дело обнаруживались фамильные реликвии. Когда же и реликвий не оставалось, то доведенные до отчаяния люди приходили с купчими на землю или обещаниями уплатить непомерные проценты. Про проценты Чонхо догадался сам, без лишних разъяснений.

Тихонов за своим столом, Поздняков за приставным — пьют чай. По лицу участкового бродит блаженная улыбка.

Положа руку на сердце, Ёнгу настойчиво уверял Чонхо, что все это он делал не ради денег. Этим в любом случае обязательно кто-нибудь занялся бы, и разве не лучше, чтобы это был такой человек, как он, – человек из народа? Как бы то ни было, теневой торговле он отдался со всей душой. Люди часто получают больше удовольствия и ощущают наибольшую жажду жизни как раз во время самых страшных бедствий, в безвременье на грани жизни и смерти. Наступление хаоса такие люди встречают с некоторой бессмысленной жизнерадостностью, которая отличает их от слабовольных интеллигентов, теряющих в этих случаях какое-либо желание продолжать жить. Были ли какие-то альтернативы этим двум настроениям? Если и да – Чонхо они были неизвестны. Он мог лишь констатировать, что Ёнгу сейчас выглядел гораздо счастливее, чем в ранние годы семейной жизни, когда дети были совсем маленькими, а ресторан процветал.

— Эх, увидеть бы мне его только!.. — мечтательно говорит он.

Раздается телефонный звонок. Слышен мужской голос:

Заметив Чонхо, Ёнгу взмахом руки отослал подчиненных, поднялся и быстрым шагом направился к другу с распростертыми объятиями. С начала войны он несколько потерял в объеме талии, но оттого выглядел лишь моложе и здоровее. Облачен Ёнгу был в жилет из коричневого вельвета, чистую хлопковую рубашку и штаны. Ни дать ни взять состоятельный аптекарь, принимающий беспомощных пациентов.

— Мне нужен инспектор Тихонов.

— Я у телефона.

– А к чему твой охранник на воротах назвал меня «оябуном»? – поинтересовался Чонхо, когда они покончили с приветствиями. – Мы же никакие не якудза. – Он нахмурился.

— Ваш номер мне дала жена...

— Я вас слушаю.

– Шеф, ты уж прости его, он совсем глупый, – бросил Ёнгу, ведя его к складскому помещению, где он припрятывал самые ценные вещи для друзей. – Зато мне есть чем тебя порадовать. По мешку ячменя и картошки, два кочана капусты и еще мешочек сушеных анчоусов. Все это в наши дни не купишь, даже если у тебя денег завались… Нет, даже не думай об этом, – сказал он, решительно качая головой и отталкивая руку Чонхо.

— Моя фамилия Рамазанов...

— Здравствуйте... Григорий Петрович... — подавив изумление, говорит Тихонов.

Чонхо снова нахмурился, правда, на этот раз уже не по причине раздражения.

— Я хочу сдаться, — говорит Рамазанов. — Но я хочу сдаться именно вам...

— Откуда вы звоните?

— Я уже здесь, внизу.

— Сейчас спускаюсь к вам! — И Тихонов выбегает из кабинета.

– Мы давние друзья, но я же не могу просто так у тебя все это забрать. Две недели назад я зашел за рисом к Вьюну, и он в конечном счете принял у меня серебро.

Войдя в кабинет, Рамазанов, худой, черный, невысокого роста, бросает взгляд на Позднякова и снимает плащ.

— Садитесь! — Тихонов указывает ему на стул у стола.

— Спасибо, — Рамазанов невесело усмехается. — Я уже и так, считайте, сижу...

На самом деле, когда Чонхо предложил лучшему другу немного серебра от Мёнбо, он был уверен, что тот откажется от оплаты. А Вьюн принял серебро, сделал себе пометку в книжице и потом безо всякого смущения продолжил говорить на какую-то отвлеченную тему. И Чонхо, и Ёнгу оба понимали, что положение Вьюна было ни в коей мере не бедственным: текущего потока ценностей и купчих ему бы хватило не на одну жизнь. Чонхо прикинулся, что ничего дурного не произошло, и расстался с Вьюном привычным дружеским рукопожатием, но про себя зарекся когда-нибудь еще встречаться с ним.

— Слушаю вас, Григорий Петрович...

— Насколько я понимаю, вы неплохо информированы о моем... деле... — медленно, с расстановкой начинает Рамазанов. — Я, как мог, старался оттянуть... сегодняшнее утро. И пришел я, чтобы отомстить... этим червям могильным, этим гадам!.. — Он уже не сдерживается, потрясает сжатыми кулаками, лицо его искажено ненавистью. — У них ни совести, ни закона — у сирот вырвать кусок из горла они способны, вдову ограбить!..

Ёнгу хмыкнул:

— Успокойтесь, Григорий Петрович, — говорит ему Тихонов. — Давайте по порядку...

– Ну естественно, Вьюн у тебя его взял. Подонок! Одного себя только и любит! Но я-то помню, когда ты отдавал нам еду. А у нас же тогда за душой ничего и не было, кроме собственных бубенчиков… И помню, как часто ты отсыпал мне чуточку больше, чтобы мне было чем поделиться с моим псом. – Ёнгу продолжал улыбаться во все зубы, но глаза его заметно увлажнились. – Никогда этого не забуду.

— Давайте, — устало соглашается Рамазанов. — Я готов нести ответственность за свое преступление. Жаль только, что сам украл из своей жизни два года лишних, пока скрывался от закона... Глупость это была с самого начала...

— Где же это вы два года отсиживались? — спрашивает от окна изумленный Поздняков.

Благородная щедрость друга обнадежила Чонхо. Он несколько раз крепко похлопал Ёнгу по спине.

— Сначала в Калуге жил у друга, — повернувшись к нему, отвечает Рамазанов. — А потом в Лыткине — на даче у родственницы.

– Да, очень благодарен тебе. И, конечно, я помню, я все помню, – проговорил он, сожалея по поводу недавних мыслей о бесполезности большинства людей. Не в натуре Чонхо было долго строить из себя бессердечного господина, даже в военное время.

— И за такой срок к вам ни разу участковый не приходил? — снова спрашивает Поздняков.

– Шеф, давай провожу тебя, – сказал Ёнгу, когда они вышли в шумный дворик. – Уже припекает… А лето только началось… Что стряслось?

— Приходил. Но дача большая, я на втором этаже находился. Без острой необходимости из дома не выходил, и то всегда в темноте, жил тихо, внимания не привлекал...

— Все равно непорядок! — Поздняков качает головой. — Участковый должен быть на своем участке не только засветло, он, как кот, в ночи все должен насквозь видеть...

Чонхо застыл на месте. Прямо из гущи толпы его взгляд выхватил хорошо знакомое лицо, которое бы он желал не знать вовсе. В Ханчхоле, одетом в рубашку и штаны рядового фабричного служащего, и со слегка более плотной фигурой, чем прежде, не осталось ни следа напряженной энергии вчерашнего студента без гроша в кармане. Даже в разгар войны он сохранил здоровый облик парня на грани между юностью и зрелостью, между прошлыми свершениями и будущими устремлениями. Чонхо было известно, что пока всю страну кидало из стороны в сторону, как бумажный кораблик посреди бури, Ханчхоль открыл автомастерскую и умело расширял свой бизнес. И все же его успех был не столь уж значительным, чтобы он мог позволить себе не вымаливать еду у Ёнгу, заметил про себя не без чувства удовлетворения Чонхо. Он понял, что вот и настала минута мести, случайный момент возмездия, который бывает только один раз в жизни человека. Было около трех часов – переходное время между днем и ночью. Мертвые листья шуршали в песке, на котором прежде нежился в лучах солнца пес. Чонхо бессознательно отметил все эти детали, чтобы потом упиваться мигом радости от унижения кого-то, кто когда-то давно сильно унизил его самого. В ушах барабанила кровь. Ныла каждая вена в теле, от кончиков пальцев рук до кончиков пальцев ног. Это было одно из самых приятных ощущений, которые он когда-либо испытывал.

Тихонов знаком просит его помолчать.

– Ты знаешь этого парня? – спросил Ёнгу.

— Меня без участкового разыскали бандиты, — продолжает Рамазанов. — Поэтому я к вам пришел. Это они, сволочи, сделали в моем доме обыск!.. А потом и на даче меня нашли.

– Долгая история. Он сущий… – Чонхо подыскал подходящее слово, – …трус. Да, именно трус, – сказал он, уверенный, что даже Мёнбо бы не мог обвинить его в несправедливой оценке.

— Когда? — одновременно спрашивают и Тихонов, и Поздняков.

– Я его прогоню прямо сейчас. Или забью до смерти. Выбор за тобой. – По мере того, как слова покидали уста Ёнгу, за ним как по команде выстроились пять-шесть подчиненных, уже потиравших костяшки рук и хрустевших шейными позвонками.

— Вчера вечером. Вот они-то не поленились подняться на второй этаж... — Он замолкает, закрывает глаза ладонью. Потом продолжает: — Шакалы!.. Они потребовали пять тысяч, а иначе грозились сдать меня милиции... Бандиты, за мой страх они хотели получить с меня еще одну плату!.. Только они не знали, что я и так уже запуган до смерти, дальше запугать меня невозможно... Они не знали, что, когда детей не видишь и жена крадется к тебе по ночам, как воровка, от этого страх жрет тебя пудами! И пропади она пропадом, такая воля, если она в тысячу раз хуже тюрьмы!..

— И что же вы им ответили? — нетерпеливо перебивает Тихонов.

– Нет, я и сам с ним справлюсь, – проговорил Чонхо, направляясь со сжатыми кулаками к очереди. Толпа инстинктивно притихла и сконцентрировала внимание на паре мужчин. Оппонент не признал Чонхо. Ханчхоль с легким непониманием прищурил свои тупые зенки, которые почему-то так нравились женщинам.

— Я сказал, что деньги отдам сегодня — я же не ношу их с собою... И я твердо решил прийти к вам не с пустыми руками, а притащить их за шиворот, этих бешеных собак, чтобы они по крайней мере сидели рядом со мной, в соседней камере. Мне тогда тюрьма не покажется такой горькой...

— Где вы договорились передать им деньги?

– Господин Ким Ханчхоль? – поинтересовался Чонхо без поклона и протянутой руки. – Я Нам Чонхо. Меня вы, возможно, не знаете, но мы оба знакомы с Яшмой Ан.

— В кафе «Белые ночи».

— Когда, в котором часу?

От одного упоминания ее имени лицо Ханчхоля преобразилось, будто бы оно было противоядием, оборачивающим надменность в печаль.

— В два, — отвечает Рамазанов. — Через час, значит.

Поздняков вскакивает с места, всем своим видом являя нетерпеливую готовность задержать преступников. Но Тихонов медлит, качает головой:

– Я наслышан о вас. Яшма мне говорила, что вы один из ее хороших друзей, – сказал он, пряча глаза.

— Боюсь, что вы, Григорий Петрович, допустили ошибку...

– В самом деле? – бросил Чонхо. Вопрос был адресован скорее ему самому. От мыслей о том, что они могли говорить о нем, он слегка смутился, но откинул от себя эти фантазии. – Она мне тоже рассказывала о вас, господин Ким Ханчхоль. Вы вот ей добрым другом не были.

— В смысле? — настораживается Рамазанов.

Чонхо с удовольствием наблюдал за тем, как лицо врага бледнеет и утрачивает последние капли самолюбивой невозмутимости. Вот в чем была слабость этого человека: в желании всегда казаться правым. Ханчхоль относился к той категории людей, которые умели убеждать себя, будто они всегда делали все, что было в их силах. И Чонхо понимал, что скорбный взгляд был просто очередным приемом для защиты чувства собственного достоинства. Лучшей местью против Ханчхоля было бы растрясти его самомнение, а махания кулаками для того было недостаточно.

— Зря вы прямо сюда пришли — жулики вполне могли вас выследить... Надо было позвонить из города.... — Рамазанов огорченно разводит руками. — Нам ехать в кафе нельзя. — Тихонов кивает на Позднякова: — Могут узнать... Ну ладно, группу я сейчас организую...

– Такие люди, как вы, недостойны дышать с ней одним воздухом. Даже не вздумайте когда-либо приближаться к ней. Вы меня поняли? – рявкнул Чонхо, делая еще шаг в направлении оппонента и едва удерживая себя от того, чтобы не сплюнуть на землю. Ханчхоль все это время не двигался ни на миллиметр, как ящер, который, ощутив перед собой хищника, предпочитает прикинуться мертвым, пока опасность не минует сама по себе. Парень больше не выглядел молодцом, только трусом, как и предполагал Чонхо. Если бы только Яшма его сейчас увидела!

 

– Ребята, принесите господину Ким Ханчхолю все, что ему требуется, – сказал он, разворачиваясь. Ёнгу немедленно отправил помощников собирать провизию. – Денег у него не берите.

Резкий, пронзительный звонок. Тихонов оторвал голову от подушки и, не открывая глаз, нажимает на кнопку будильника. Звонок однако же тотчас повторяется. Тихонов открывает заспанные глаза и только тогда соображает, что это звонит не будильник, а телефон.

— Да, — сказал он в трубку хриплым голосом.

Даже не удостаивая Ханчхоля еще одним взглядом, Чонхо ощущал, что для такого мужчины с высосанными из пальца претензиями на благородство принятие милостыни от человека, явственно презирающего его, было наивысшим унижением. Впрочем, прошлое стоило оставить позади, и в конечном счете именно Чонхо предстояло увидеться с ней этим вечером. Она нуждалась в нем. Радость отмщения была столь яркой, что ему показалось, будто бы он превратился в новую звезду, яростно засверкавшую в созвездии.

* * *

— Тихонов? — спрашивает голос в трубке. — Дежурный по управлению Суханов. Сегодня ночью в пятнадцатой больнице покушение на убийство. Полковник почему-то приказал сообщить тебе...

— Что там случилось, говори?! — Тихонов вскочил на ноги.

По дороге к Яшме Чонхо удалось обменять на золотистую дыню три картофелины, доставшиеся ему от Ёнгу. Не успел он постучаться несколько раз в ворота, как она открыла калитку. Яшма приняла у него тяжелый льняной мешок обеими руками, заглянула в него и ахнула.

— Говорю же тебе: покушение на убийство! — гудит голос в трубке.

— А кто потерпевший?

– Ячмень, картошка, анчоусы… А это что? Душистая дыня! Это не мираж? Чонхо, что бы я делала без тебя? – пробормотала она, запуская его во двор.

— Потерпевший какой-то Лыжин... Машину я тебе уже выслал, только ты ее долго не держи... Слышишь?

Тихонов уже ничего не слышит, он стремительно бросил трубку на рычаг...

– Обидно, что я ничего больше сделать для вас не могу. Как тетушка Дани? – поинтересовался он, снимая шляпу-федору.

 

– Все еще лежит с температурой. Я думаю, это все потрясение от последних налетов. Да и жара на улице не помогает. Эти месяцы она совсем ничего не ест и сильно исхудала. – Яшма покраснела. Она и сама усохла за это время. Под ее скулами появились тени, которых он раньше не подмечал.

Тихонов в своем кабинете разговаривает с дежурным следователем прокуратуры.

— Буквально минут через десять Лыжин пришел в себя, — рассказывает дежурный. — Я его коротенько допросил... Но он опять потерял сознание...

– Стражи порядка все забрали? – Полиция наведывалась к людям не только за рисом и драгоценностями, но и кастрюлями, сковородками, утюгами, печками, кочергами и прочей утварью. Все металлическое без разбору шло на переплавку и производство артиллерийских снарядов, кораблей и самолетов.

— И что? — нетерпеливо перебивает Тихонов.

– Почти что. Я выкопала ямку под вишней в саду и закопала там некоторые из самых дорогих украшений. Но чем могут помочь бриллиантовое колье или золотой гребень, когда везде торгуют рисом, перемешанным с песком, а кроме этого, и есть нечего?

— Он закончил дела часов в одиннадцать и направился домой. Но около метро вспомнил, что не взял какие-то нужные записи, вернулся. Открыл дверь, только хотел зажечь свет — и выстрел... Сторожиха видела, как через забор перепрыгнул мужчина — высокий, плотный...

– Яшма, даже не говори мне о том, что у тебя есть тайник! Будь осторожна в разговорах с соседями и друзьями. О тайнике должны знать только тетя Дани и ты, – пожурил ее Чонхо. Лицо Яшмы озарила теплая улыбка.

— Что-нибудь из лаборатории пропало? Следы остались? — деловито спрашивает Тихонов.

– Но, Чонхо, ты и есть часть моей семьи. Не один месяц приносишь нам хороший рис. Я тебе доверяю полностью. – Она снова улыбнулась, отчего у нее под глазами показались морщинки, которые выдавали ее возраст. Ей было уже 33 года. Прошло более 20 лет с момента, когда он впервые увидел ее. И ему казалось, что ее увядающая красота была ничуть не менее замечательной, чем в период наивысшего расцвета юности – в ее бытность куртизанкой. Даже тени на ее лице влекли его.

— Да вроде ничего не пропало. А следы кое-какие есть...

Звонит телефон. Тихонов снимает трубку.

– Держитесь. Вечно так продолжаться не может. Япония сильно недооценила, насколько большой и мощной страной является Китай. После того, что случилось в Нанкине, от японцев отвернулся весь мир. Насилие, пожары, убийства беременных женщин… Все то, что они проделывали с нами, японцы обратили против китайцев. Корейская армия освобождения и китайские вооруженные силы уже присоединились к войскам, размещенным в Маньчжурии. Мой наставник уверен, что Япония не может выиграть эту войну, – добавил он. Яшма кивнула столь решительно, будто от ее согласия зависело, исполнится предсказание или нет.

— Все понял. Есть, быть построже. Немедленно выезжаю, товарищ полковник! — говорит он, вставая.

– Кстати, я как раз по этому поводу к тебе зашел. – Он взял шляпу за поля и начал вертеть ей по кругу. В комнате повисла тяжелая пауза, как после четвертой порции выпивки. Секундная стрелка на часах отбивала каждый миг молчания. Каждый такт эхом отдавался у него в сердце.

 

– Меня собираются отправить на задание в Шанхай, – сказал он, будто бы проговаривая мысли вслух. Но изображать непринужденность оказалось сложно – гораздо труднее, чем он предполагал.

Тихонов сидит за столом Лыжина и допрашивает Позднякову.

Среди бесчисленного множества навыков, которым он так и не выучился, покидать близких давалось ему особенно болезненно. Но он вознамерился оставаться верным себе. Сначала – действуй, а подумать всегда успеется. Чтобы придать себе немного храбрости, он поднял руку и несколько раз протер ею глаза.

— А где ваш лабораторный журнал?

– Меня не будет несколько месяцев, – продолжил он. Они оба явственно услышали то, что подразумевалось между строк: весьма вероятно, из этой поездки он бы уже не вернулся. Взаимопонимание накрыло их одновременно. Тиканье часов замедлилось, а потом и вовсе ушло в небытие. Чонхо ощутил даже некоторую степень удовлетворения по поводу взаимной печали, которая охватила их. Достойная награда за все годы ожидания. Было жарко и влажно. Смерть притаилась в темных углах комнаты пурпурными тенями, пытающимися скрыться от огненных лучей летнего солнца.

— Я не знаю, — отвечает она растерянно. — Был всегда в сейфе.

– Многие годы я ждал, пока наставник доверит мне такую миссию, – заявил он с легким подобием улыбки. – И вот момент настал, и мне как-то… печально.

Тихонов кивнул и продолжает:

– О, Чонхо, я так волнуюсь за тебя, – проговорила Яшма, деликатно смахивая слезы мизинцем. Она собиралась держаться храброй, а потому Чонхо изобразил, что и не обратил внимания на этот жест.

— Сколько должно, было остаться препарата?

– Все эти годы ты мне был единственным другом. Луна – в Америке, Лилия – неизвестно где… Даже не знаю, что мне делать, когда тебя не будет. – Она вздохнула и вдруг устремилась на кухню, бросив ему только: – Останешься по крайней мере на ужин? Я сейчас что-нибудь приготовлю.

Анна Петровна пожимает плечами:

Чонхо остался сидеть в гостиной, пока Яшма варила ячмень, который он им принес. Дани все еще спала. Яшма оставила миску с кашей у ее кровати, а потом накрыла стол для Чонхо и себя. Солдаты забрали отполированные до блеска бронзовые пиалы, ложки и палочки Дани, поэтому Яшме пришлось обходиться деревяными приборами, которыми до начала войны пользовались разве что горничные. Наблюдая за тем, как она хлопочет, Чонхо представлял себе, будто бы они женаты и это лишь очередной повседневный прием пищи их общей жизни. Мечты были столь приятными, что он не удержался от того, чтобы поделиться ими.

— Я не занимаюсь учетом...

– Яшма, ты прямо как женушка. Собираешь мужу ужин. – Как только он произнес эти слова, его охватил ужас, что сейчас он вызовет у нее отвращение. Но, как ни удивительно, она улыбнулась в ответ.

— Хорошо, давайте вместе посчитаем. Из записей Лыжина видно, что всего получили 90 с чем-то граммов. 38,4 грамма передано для биохимических испытаний в виварии. Здесь, — Тихонов кивает на колбу с порошком, стоящую рядом, — 41,6 грамма... Итого: ровно восемьдесят. Куда же могли деться еще десять с лишним?

– Тяжела жизнь холостяка. Мужчина нуждается в женском участии. – Прищурив глаза, она подтолкнула миску с кимчхи из редиса поближе к нему. – Ешь.

— Какую-то часть Владимир Константинович разложил в ходе эксперимента, его интересовала обратная динамика, — неуверенно говорит Анна Петровна.

Они жевали как можно медленнее, чтобы максимально продлить легкий ужин, и много говорили о войне и болезненном состоянии Дани.

— Допустим, — соглашается Тихонов. — Но ведь не весь же остаток?

– Один из моих товарищей – врач. Перед отъездом я зайду к нему в клинику и попрошу его навестить тетушку Дани, – сказал он, откладывая ложку.

— Я не знаю...

– Я тебе всегда доставляю одни только хлопоты и постоянно прошу о помощи. – Яшма нахмурилась. – И ничем тебя не отблагодарила за все это время.

— Так, не знаете, — повторяет Тихонов. — Хорошо... У вас у самой был доступ к препарату?

— Нет, — отвечает она. — Весь полученный продукт Владимир Константинович держал в сейфе...

– В этом никогда не было необходимости, – сказал он со смущенной улыбкой. И это была правда. В какой-то неуловимый момент, с которого минуло уже много лет, Чонхо совсем отказался от надежд, что она когда-нибудь полюбит его так, как он любил ее. Это сознание пришло к нему совсем незаметно, что, впрочем, скорее всего было к лучшему. Он принимал все важные решения по жизни, основываясь на мечте, которая была уже давно погребена. Возвращаться назад было невозможно. Впрочем, стоило ли отвергать собственное прошлое? Внутри его таилась интуитивная мысль, что жизнь прочих людей в той или иной мере схожа с его собственной, и оттого он был готов примириться со своей участью. Но одной фразы из ее уст, неожиданной, как вьюга посреди лета, было достаточно, чтобы разнести обретенный покой вдребезги.

— Сколько ключей к этому сейфу? — спрашивает Тихонов.

– Не хочешь ли остаться на ночь? – спросила она.

— Один, — отвечает Позднякова, но, подумав, добавляет: — Я видела только один — у Лыжина.

* * *

— Значит, один... — сосредоточенно размышляет над ее словами Тихонов. И неожиданно спрашивает: — А кроме вас и Лыжина, в лаборатории никто не бывал?

Она проснулась в его цепких объятиях. Даже в глубоком сне он не хотел отпускать ее. На его губах едва угадывалась улыбка.

— Никто... А почему вы снова спрашиваете? Я уже отвечала на этот вопрос...

Если бы это был Ханчхоль, то она бы погладила его по голове и поцеловала. С Чонхо же она чувствовала только сильное желание остаться наедине с собой. Она не жалела о том, что предложила ему провести с ней ночь. Это было только правильно – она дала ему то, что значило так много для него и что требовало от нее столь малых усилий. И все же она чувствовала себя столь некомфортно в его руках, что вопреки всем стараниям лежать неподвижно она не могла.

— Да. Но я боюсь, что вы сказали неправду... — следователь говорит теперь совсем другим тоном. — Скажите, вы встречаетесь с кем-нибудь? Есть у вас друг? Поклонник?

— А какое это имеет отношение?.. — не желает отвечать Позднякова.

– Уже проснулась, – прошептал Чонхо, слегка приоткрыв глаза.

— Имеет! — резко говорит Тихонов. — Отвечайте!

– Поспи еще. Пойду приготовлю завтрак. – Она попыталась встать, но он притянул ее к себе, обратно в постель.

— В таком тоне я вообще разговаривать отказываюсь! — возмущается Анна Петровна и встает. — Уже поздно. И я ухожу.

— Это вам только кажется, что вы уходите! — усмехается Тихонов. — Должен вас огорчить...

– Я бы предпочел с тобой еще полежать. И поговорить.

— Чем еще?..

Теперь, когда в комнате становилось все светлее, а она все еще лежала обнаженной рядом с ним, ей становилось совсем не по себе, но она осталась.

— Я собираюсь ограничить... м-м... вашу свободу.

– Яшма, ты знаешь, какие я чувства к тебе питаю, – начал он. Из его глаз исчезли последние признаки сна. – Я любил тебя очень долго. Дольше, чем сам себя помню. Больше, чем ты можешь себе представить. Помнишь тот день, когда ты, вся расфуфыренная, участвовала в шествии? Это был первый раз, когда я тебя увидел. И хотя я был совсем мальцом, я почувствовал, что вся моя жизнь перевернулась.

— Свободу? — растерянно переспрашивает Позднякова и опускается на стул.

Яшма помнила шествие, но она, конечно, совсем не могла припомнить лицо Чонхо в толпе многих сотен, если не тысяч людей.

— Именно так. Я вынужден вас задержать.

— За что? Что я сделала? В чем я виновата? — с искренним испугом спрашивает Позднякова.

– После того как Дани сказала мне держаться подальше от тебя, и мы потеряли друг друга, я продолжал искать тебя в любом месте, где я оказывался. В тот день, когда вы с Лилией ходили в кино, мои глаза отыскали тебя в толпе, будто бы солнце высветило в море людей тебя одну. – По лицу Чонхо пробежали блики воображаемого света из их давнего прошлого.

— Вы сами это определите. Помните нашу последнюю беседу? — спрашивает Тихонов. — Вы тогда почти не желали отвечать на мои вопросы. А я просто не мог вам сказать, что первым испытателем метапроптизола стал ваш муж Андрей Филиппович Поздняков. Ему преступники дали выпить этот препарат и при этом чуть не убили его. А вчера, есть все основания так предполагать, они же совершили попытку покончить с Лыжиным. Мы не обвиняем вас, Анна Петровна, в совершении этих преступлений. Но какое-то участие, мы в этом не сомневаемся, приняли в них и вы.

— Я?.. Я?.. Я?.. — Позднякова в ужасе больше ничего не может выговорить.

– Как странно! В Сеуле же яблоку негде упасть.

— Отвечайте на мои вопросы, — говорит Тихонов. — Вы пускали своего друга в лабораторию?

— Да... То есть он сам... У него был ключ...

– Да, знаю… – Чонхо улыбнулся. – Я просто увидел самую красивую девушку и в следующий миг понял, что она осталась точно такой же, как и прежде. – Он нежно погладил ее по щеке. Яшма постаралась получить от этого касания хоть какое-то удовольствие. – Знаешь, мой любимый цвет – лазурный, – проговорил он. Взгляд его принял блуждающий вид, будто он пытался воспроизвести в памяти давно утраченное воспоминание. – Мне с детства нравилось смотреть на небо. Вещи голубых оттенков всегда привлекали мое внимание, будь то галстук или платье. Так вот, я всегда замечаю тебя и люблю тебя, потому что ты лазурь моей жизни. – Он поглядел на нее смущенно, словно, поделившись этой мыслью, он обрел облегчение и некоторую уверенность в себе.

— Расскажите о нем подробнее.

— Его зовут Вячеслав... Викторович. Фамилия его Чебаков. Я больше о нем ничего не знаю...

Яшма была тронута, но одновременно обеспокоена не заслуживающим упоминания фактом: он не был для нее лазурью. Лазурью для нее был только один мужчина, который ее больше не любил и не желал иметь с ней ничего общего. Она всей душой желала, чтобы Чонхо остановился.

— Зачем он приходил к вам в лабораторию?

– Все, что я делал в моей жизни, только ради тебя, – сказал он, поворачиваясь на правый бок, чтобы видеть ее. – Яшма, послушай меня внимательно. Я скажу наставнику, что я никуда не поеду. Прежде у меня не было причины не ехать… Теперь же мне хочется остаться и быть вместе с тобой. – Он крепко сжал ее ладонь. Сердце Яшмы начало бешено колотиться. Щеки покалывало от переполняющих ее эмоций.

— Он реставратор... Он говорил, что дома у него нет условий для производства нужных реактивов, И по вечерам... Я иногда оставалась...

– Но ты же дал обещание. Как ты можешь просто забрать свое слово обратно? – спросила она, совсем незаметно отодвигаясь от него.

— Зачем вы дали ему метапроптизол?

Глаза Чонхо широко раскрылись. Он добавил с рвением, которое должно было обнадежить ее:

— Я ему не давала... Он сам взял...

— То есть как?

— В тот день мы с Лыжиным впервые получили продукт... И я... Я тоже этим гордилась... А он вечером пришел.... И я не удержалась — похвасталась, показала ему колбу с препаратом... Он взял в руки колбу, посмотрел, расспросил меня... А потом отсыпал в пустую пробирку... Я с ним ругалась, кричала на него...

– Товарищ Ли – самый понимающий и добрый человек, которого я знаю. Он никогда никого не удерживал. Он никогда не вел себя так, будто бы я у него в собственности.

— А для чего он ему понадобился?

— Он сказал... если я с ним расстанусь, то он им отравится. Примет большую дозу — и уснет навсегда...

Она медленно дышала, пытаясь сдержать жестокость приходивших на ум слов. Однако стоило ей ослабить хватку, как речь понеслась из ее рта сворой яростных псов.

— Ну, на него это не похоже, — говорит Тихонов.

— А вы его знаете? — осторожно спрашивает Позднякова.

— Да вроде... — отвечает Тихонов и продолжает: — Скажите, к нему в лабораторию никто не приходил?

— Приходил... То есть иногда приходили какие-то два друга... Иногда звонили по телефону...

– Но твоя миссия важнее всех нас.

— Все ясно. Никакой он не реставратор этот ваш Чебаков, а жулик и бандит! — говорит, вставая, Тихонов, — И если бы вы рассказали мне все это раньше, профессору Лыжину ничего бы не угрожало и второго преступления тоже могло бы не быть. А сейчас, пока я не арестую этого «реставратора», вас вынужден задержать.

У нее не было времени осмыслить собственные слова. Сначала, когда они вырвались из нее, фраза казалась сочетанием бессмысленных звуков. Весь ужас сказанного ей открылся, когда любящее лицо Чонхо обратилось в камень. И дело было не в том, что он вдруг стал неподвижным и холодным. Одной фразой она затушила сразу все то замечательное и неповторимое, что она видела в Чонхо с их детских лет.

В лабораторию входит сотрудник милиции.

– После всего, что я сделал для тебя… – с трудом проговорил он.

 

— Значит, два с половиной часа ждали — и никого? — говорит Тихонов.

У Яшмы перед глазами пронеслась вся их жизнь: Чонхо кричит ей прыгать с дерева, обещая поймать ее; Чонхо бежит от их дома на поиски повивальной бабки для Луны; Чонхо держит ее руку в ночь, когда разразилась война; Чонхо стоит у ворот с полными еды мешками, когда она оставила все надежды… Он так часто приходил к ней на помощь, что, казалось, достаточно было посмотреть на дверь, чтобы он предстал перед ней. И она поняла, что у него в сознании проносились те же воспоминания. И чем больше он вспоминал, тем острее ощущал безысходность.

— Эх, башка моя дурацкая недоварила! — горестно отзывается Рамазанов. — Если они меня в Лыткине ухитрились найти, то уж тут-то наверняка догадались приглядеть, куда это я направился. Ладно! Чем я могу еще быть полезен?

– И всего, что бы я еще сделал… Я бы от всего отказался, чтобы ты была в безопасности. – Она едва не вздрогнула от тлеющего пламени в его глазах.

— Значит, вы никого из этих шантажистов не знаете?

– Я не это хотела сказать. Я, конечно, хочу, чтобы ты остался, – проговорила она. Но слова прозвучали столь неубедительно, что она сама себе не поверила.

— Первый раз в жизни увидел...

Он не проронил ни слова. Ему, кажется, наконец-то открылось, что он растратил жизнь на любовь к человеку, не заслуживающему его внимания. Он поднялся и молча оделся. Его лицо исказила ненависть. Подойдя к двери, он вдруг повернулся.

— Ну, давайте станем на их место. Давайте прикинем их расклад. Тогда мы сможем устроить им встречу. В следующий раз.

То, что последовало дальше, впервые открыло ей, что он за человек. Прежде она могла лишь догадываться о его таинственных занятиях. Чонхо кинулся в ее сторону. Она была слишком напугана, чтобы кричать, и вместо этого укрыла голову руками и вся съежилась. Но его тело пронеслось мимо нее. Он налетел на постель и начал безумно и бездумно крушить ее. Когда постель уже более не напоминала ложе, он ухватился за ближайший предмет под рукой – зеркальце – и швырнул его в стену. Зеркало разлетелось на множество осколков. Не обращая ни малейшего внимания на дождь блестящего стекла, который их накрыл, он спрятал голову в одеяло и заорал. Резкий, нечленораздельный, нечеловеческий вой. Обессиленный, он какое-то время просто лежал распростертый, тяжело дыша. Его спина то вздымалась, то оседала.

— Ага! — Рамазанов кивает. — Понял... Так... Если не секрет, подскажите мне, пожалуйста, кого из нашей братии они уже обчистили? Кроме меня, я имею в виду.

— Не секрет, — отвечает Тихонов. — Кроме вас они сделали самочинный обыск у Обоймова...

— Как?! — удивился Рамазанов. — Ведь Раиса сразу же предупредила его жену!..

Яшма почувствовала слезы на лице. Она плакала оттого, что его тело было одновременно таким знакомым и чуждым ей в этот момент. Казалось, нечто невидимое, что связывало их друг с другом с детства, надорвалось, и ей уже не было дано достучаться до него, даже когда он был лишь на расстоянии вытянутой руки от нее. Ей так хотелось успокоить его, дать ему понять, как много он значил для нее. Но прежде чем она успела что-то сказать, он встал на колени и, не поднимая голову, глубоко вздохнул. В нем не оставалось ни толики бешеного гнева, о котором напоминали только осколки стекла, застрявшие в одежде и волосах. Еще несколько минут они были не в силах говорить. Когда он наконец поднял голову, она увидела, что выражение его лица сменилось на хладнокровную решимость. Только глаза его странно блестели и мерцали, как тающий снег.

— Они обыскали его любовницу Екатерину Пачкалину, — уточняет Тихонов. — И прилично попользовались, между прочим.

— Ясно... Это кто-то близкий наводит, внутренний человек наш...

Он поднялся и надел шляпу, будто бы покидал похороны дальнего родственника. В мрачном, сухом жесте ощущалась некая нота окончательности.

— Потом ограбили Понтягу.

— Понтягу? Странно...

– Как-то я сказал тебе, что никто бы не опечалился, если бы меня не стало. Помнишь, ты ответила, что ты бы плакала по мне? – Не дожидаясь ее отклика, он, на прощание приподняв шляпу, покинул двери ее дома в последний раз.

— А почему вас это удивляет?

— Да нет! — Рамазанов даже рассмеялся. — Я уже сообразил. Была у нас с ним история, давным-давно... Дал я ему в магазин как-то партию «левую». А он перепугался и весь наш трикотаж оприходовал — не стал его «налево» гнать... Ну и, как говорится, черт с ним!.. Только пополз после этого, не знаю уж от кого из наших, слушок, что я через этого Понтягу бо-ольшой товар сбываю тайно от компаньонов...

* * *

— Ну, хорошо, — говорит Тихонов, — давайте подумаем теперь, кто еще из вашей команды, так сказать, «богатый»... Андрей Филиппович, покажите ему схему.

Поздняков подводит Рамазанова к висящей на стене большой схеме. Здесь на обширном ватмане изображена деятельность жуликов, орудовавших в объединении «Рыболов-спортсмен». Квадратиками обозначены производственные цеха, кружочками — магазины, где реализовалась ворованная продукция, а голубые и красные стрелки символизируют связи между сообщниками. Сами же преступники представлены здесь криминалистическими, тюремными фотографиями — фас и профиль. Все они, как положено, с бритыми головами, и лишь один — сам Рамазанов — изображен с кудрями...

В июле генерал-майор Ямада прибыл домой в краткий отпуск, чтобы передохнуть от кампании, развернувшейся в Китае. Его жена Минэко холодно приветствовала его возвращение. В брак с ним она вступила простодушной и благоверной, но с течением времени пережила разочарование, потом – усталость, наконец – раздражение по поводу вечного отсутствия мужа. Ее сердце почти не тронул его заметно постаревший вид. На прежде изящном лбу пролегли глубокие борозды. Ямада потерял два пальца на правой руке, с которой он теперь не снимал перчатку даже в самые знойные дни. Возможно, Минэко ощутила бы сострадание к незнакомцу, пострадавшему в случайной битве. Однако к мужу, который посвятил всю свою жизнь полю брани и завоеваниям, сочувствия в ней не осталось.

Взглянув на схему, бывший «беглец» ухмыльнулся.

Тихонов указал ему на одного из сообщников.

На следующее утро после его возвращения Минэко встретилась с супругом за чаем и попросила его дать ей развод. Она была на третьем месяце беременности, и если в нем оставалось хоть немного порядочности, то он вернет ей свободу, отметила она. Она собиралась выйти замуж за своего любовника и уехать обратно в Японию.

— Белов?.. Нет, — говорит Рамазанов. — С ним номер не пройдет... Хазанов, кладовщик... Экспедиторы — Еськин, Танцюра... Тут пустяки... Только что на шашлычную получали... Шофера — отпадают... Вот если магазинщики... Семенов на обыске погорел. Все сгребли до копеечки... А кто тут еще?.. Ага, Диденко?.. Большого ума человек — Диденко... — Рамазанов повернулся к Тихонову: — На месте этих деятелей я бы теперь к нему направился...

Раздался телефонный звонок. Тихонов снимает трубку.

Ямада ничего не сказал. Он не испытывал ни ярости, ни возмущения, поскольку утратил всякое желание говорить. Он поглядел на Минэко. Та была в розовом платье, напоминавшем наряд, в котором она была во время их первой встречи. Ямаду осенила мысль, что после 16 лет в браке они так и остались, в сущности, чужими людьми. Вплоть до этого момента им нечего было сказать друг другу.

— Слушаю. Да-да! Явился домой? Очень хорошо. Еду немедленно. А вы не спускайте с квартиры глаз! — кому-то приказывает он и снова обращается к Рамазанову: — Благодарю вас, Григорий Петрович. Можете пока отдыхать. — Тихонов нажимает кнопку звонка. В кабинет заходит дежурный. — Уведите арестованного! — приказывает Тихонов.

– Мне нужно будет переговорить с твоим братом на эту тему, – ответил Ямада, подведя черту под беседой.

— Будьте осторожнее. Эти шакалы на все способны, — предупреждает Рамазанов.

Часом позже он уже сидел в гостиной Ито Ацуо. Это был не тот зал, в котором его вынуждали много лет назад созерцать фарфор и тигриную шкуру. Ито успел отстроить себе превосходный особняк в стиле бозар у подножия Южной горы. Поговаривали, что это был один из самых красивых домов во всей Корее. Новая гостиная была обустроена на французский манер с креслами в стиле Людовика XVI и позолоченными портьерами. На каминной полке все еще стояло несколько селадонов. А вот тигриной шкуры нигде не было видно.

— Не беспокойтесь, — отвечает Тихонов и начинает одеваться.

– Гэндзо, сколько лет, сколько зим? Когда приехал? Сколько у нас пробудешь? – провозгласил Ито, заходя в комнату. Он почти что не изменился со времени их последней посиделки.

— Я с вами? — спрашивает его Поздняков.

— Нет. Отправляйся к бывшему завмагу Диденко. Знаешь, где его квартира?

– Восемь лет. Ты все такой же, – отметил Ямада, пожимая руку Ито.

— Еще бы! — отвечает Поздняков.

– Правда? Впрочем, и мне пришлось несладко. Располагайся, присаживайся… Рассказывай сначала о себе. Ты же у нас герой войны! Слышал о твоей руке!

— Так вот, осмотрись там. Поговори с людьми. И будь готов. Слышал, похоже очередной «разгон» там будет.

Ямада провалился в глубокое кресло и со смущенной улыбкой поерзал на сиденье, устраиваясь поудобнее.

— Все понял, — отвечает Поздняков, поправляя на поясе кобуру.

— А я должен немедленно задержать Чебакова, — уже в дверях говорит Тихонов. — Только что сообщили: объявился.

– Да какой там герой. Многие люди жизни лишились на поле боя. Крестьянские мальчишки, сыновья мясников, наследники древних и уважаемых родов… Кто-то на самом деле не знал страха, некоторые просто хотели выжить. И в конечном счете все они гибли, пронзительно крича. Все мы равны перед лицом смерти.

Из-за дверей чебаковской квартиры громко доносится голос итальянского джазового певца Челлентано. Тихонов позвонил.

– Но ты же наверняка был в самой гуще событий, а не в карты играл или беспробудно пил в штабе!

— Ну где тебя черти носят? Так и на поезд опоздать недолго!.. — И Борис Чебаков в красивом халате распахивает дверь. — А-а!.. — начал он в изумлении.

– Пальцы я потерял не от храбрости… Это стечение обстоятельств.