– Ребята, принесите господину Ким Ханчхолю все, что ему требуется, – сказал он, разворачиваясь. Ёнгу немедленно отправил помощников собирать провизию. – Денег у него не берите.

Даже не удостаивая Ханчхоля еще одним взглядом, Чонхо ощущал, что для такого мужчины с высосанными из пальца претензиями на благородство принятие милостыни от человека, явственно презирающего его, было наивысшим унижением. Впрочем, прошлое стоило оставить позади, и в конечном счете именно Чонхо предстояло увидеться с ней этим вечером. Она нуждалась в нем. Радость отмщения была столь яркой, что ему показалось, будто бы он превратился в новую звезду, яростно засверкавшую в созвездии.

* * *

По дороге к Яшме Чонхо удалось обменять на золотистую дыню три картофелины, доставшиеся ему от Ёнгу. Не успел он постучаться несколько раз в ворота, как она открыла калитку. Яшма приняла у него тяжелый льняной мешок обеими руками, заглянула в него и ахнула.

– Ячмень, картошка, анчоусы… А это что? Душистая дыня! Это не мираж? Чонхо, что бы я делала без тебя? – пробормотала она, запуская его во двор.

– Обидно, что я ничего больше сделать для вас не могу. Как тетушка Дани? – поинтересовался он, снимая шляпу-федору.

– Все еще лежит с температурой. Я думаю, это все потрясение от последних налетов. Да и жара на улице не помогает. Эти месяцы она совсем ничего не ест и сильно исхудала. – Яшма покраснела. Она и сама усохла за это время. Под ее скулами появились тени, которых он раньше не подмечал.

– Стражи порядка все забрали? – Полиция наведывалась к людям не только за рисом и драгоценностями, но и кастрюлями, сковородками, утюгами, печками, кочергами и прочей утварью. Все металлическое без разбору шло на переплавку и производство артиллерийских снарядов, кораблей и самолетов.

– Почти что. Я выкопала ямку под вишней в саду и закопала там некоторые из самых дорогих украшений. Но чем могут помочь бриллиантовое колье или золотой гребень, когда везде торгуют рисом, перемешанным с песком, а кроме этого, и есть нечего?

– Яшма, даже не говори мне о том, что у тебя есть тайник! Будь осторожна в разговорах с соседями и друзьями. О тайнике должны знать только тетя Дани и ты, – пожурил ее Чонхо. Лицо Яшмы озарила теплая улыбка.

– Но, Чонхо, ты и есть часть моей семьи. Не один месяц приносишь нам хороший рис. Я тебе доверяю полностью. – Она снова улыбнулась, отчего у нее под глазами показались морщинки, которые выдавали ее возраст. Ей было уже 33 года. Прошло более 20 лет с момента, когда он впервые увидел ее. И ему казалось, что ее увядающая красота была ничуть не менее замечательной, чем в период наивысшего расцвета юности – в ее бытность куртизанкой. Даже тени на ее лице влекли его.

– Держитесь. Вечно так продолжаться не может. Япония сильно недооценила, насколько большой и мощной страной является Китай. После того, что случилось в Нанкине, от японцев отвернулся весь мир. Насилие, пожары, убийства беременных женщин… Все то, что они проделывали с нами, японцы обратили против китайцев. Корейская армия освобождения и китайские вооруженные силы уже присоединились к войскам, размещенным в Маньчжурии. Мой наставник уверен, что Япония не может выиграть эту войну, – добавил он. Яшма кивнула столь решительно, будто от ее согласия зависело, исполнится предсказание или нет.

– Кстати, я как раз по этому поводу к тебе зашел. – Он взял шляпу за поля и начал вертеть ей по кругу. В комнате повисла тяжелая пауза, как после четвертой порции выпивки. Секундная стрелка на часах отбивала каждый миг молчания. Каждый такт эхом отдавался у него в сердце.

– Меня собираются отправить на задание в Шанхай, – сказал он, будто бы проговаривая мысли вслух. Но изображать непринужденность оказалось сложно – гораздо труднее, чем он предполагал.

Среди бесчисленного множества навыков, которым он так и не выучился, покидать близких давалось ему особенно болезненно. Но он вознамерился оставаться верным себе. Сначала – действуй, а подумать всегда успеется. Чтобы придать себе немного храбрости, он поднял руку и несколько раз протер ею глаза.

– Меня не будет несколько месяцев, – продолжил он. Они оба явственно услышали то, что подразумевалось между строк: весьма вероятно, из этой поездки он бы уже не вернулся. Взаимопонимание накрыло их одновременно. Тиканье часов замедлилось, а потом и вовсе ушло в небытие. Чонхо ощутил даже некоторую степень удовлетворения по поводу взаимной печали, которая охватила их. Достойная награда за все годы ожидания. Было жарко и влажно. Смерть притаилась в темных углах комнаты пурпурными тенями, пытающимися скрыться от огненных лучей летнего солнца.

– Многие годы я ждал, пока наставник доверит мне такую миссию, – заявил он с легким подобием улыбки. – И вот момент настал, и мне как-то… печально.

– О, Чонхо, я так волнуюсь за тебя, – проговорила Яшма, деликатно смахивая слезы мизинцем. Она собиралась держаться храброй, а потому Чонхо изобразил, что и не обратил внимания на этот жест.

– Все эти годы ты мне был единственным другом. Луна – в Америке, Лилия – неизвестно где… Даже не знаю, что мне делать, когда тебя не будет. – Она вздохнула и вдруг устремилась на кухню, бросив ему только: – Останешься по крайней мере на ужин? Я сейчас что-нибудь приготовлю.

Чонхо остался сидеть в гостиной, пока Яшма варила ячмень, который он им принес. Дани все еще спала. Яшма оставила миску с кашей у ее кровати, а потом накрыла стол для Чонхо и себя. Солдаты забрали отполированные до блеска бронзовые пиалы, ложки и палочки Дани, поэтому Яшме пришлось обходиться деревяными приборами, которыми до начала войны пользовались разве что горничные. Наблюдая за тем, как она хлопочет, Чонхо представлял себе, будто бы они женаты и это лишь очередной повседневный прием пищи их общей жизни. Мечты были столь приятными, что он не удержался от того, чтобы поделиться ими.

– Яшма, ты прямо как женушка. Собираешь мужу ужин. – Как только он произнес эти слова, его охватил ужас, что сейчас он вызовет у нее отвращение. Но, как ни удивительно, она улыбнулась в ответ.

– Тяжела жизнь холостяка. Мужчина нуждается в женском участии. – Прищурив глаза, она подтолкнула миску с кимчхи из редиса поближе к нему. – Ешь.

Они жевали как можно медленнее, чтобы максимально продлить легкий ужин, и много говорили о войне и болезненном состоянии Дани.

– Один из моих товарищей – врач. Перед отъездом я зайду к нему в клинику и попрошу его навестить тетушку Дани, – сказал он, откладывая ложку.

– Я тебе всегда доставляю одни только хлопоты и постоянно прошу о помощи. – Яшма нахмурилась. – И ничем тебя не отблагодарила за все это время.

– В этом никогда не было необходимости, – сказал он со смущенной улыбкой. И это была правда. В какой-то неуловимый момент, с которого минуло уже много лет, Чонхо совсем отказался от надежд, что она когда-нибудь полюбит его так, как он любил ее. Это сознание пришло к нему совсем незаметно, что, впрочем, скорее всего было к лучшему. Он принимал все важные решения по жизни, основываясь на мечте, которая была уже давно погребена. Возвращаться назад было невозможно. Впрочем, стоило ли отвергать собственное прошлое? Внутри его таилась интуитивная мысль, что жизнь прочих людей в той или иной мере схожа с его собственной, и оттого он был готов примириться со своей участью. Но одной фразы из ее уст, неожиданной, как вьюга посреди лета, было достаточно, чтобы разнести обретенный покой вдребезги.

– Не хочешь ли остаться на ночь? – спросила она.

* * *

Она проснулась в его цепких объятиях. Даже в глубоком сне он не хотел отпускать ее. На его губах едва угадывалась улыбка.

Если бы это был Ханчхоль, то она бы погладила его по голове и поцеловала. С Чонхо же она чувствовала только сильное желание остаться наедине с собой. Она не жалела о том, что предложила ему провести с ней ночь. Это было только правильно – она дала ему то, что значило так много для него и что требовало от нее столь малых усилий. И все же она чувствовала себя столь некомфортно в его руках, что вопреки всем стараниям лежать неподвижно она не могла.

– Уже проснулась, – прошептал Чонхо, слегка приоткрыв глаза.

– Поспи еще. Пойду приготовлю завтрак. – Она попыталась встать, но он притянул ее к себе, обратно в постель.

– Я бы предпочел с тобой еще полежать. И поговорить.

Теперь, когда в комнате становилось все светлее, а она все еще лежала обнаженной рядом с ним, ей становилось совсем не по себе, но она осталась.

– Яшма, ты знаешь, какие я чувства к тебе питаю, – начал он. Из его глаз исчезли последние признаки сна. – Я любил тебя очень долго. Дольше, чем сам себя помню. Больше, чем ты можешь себе представить. Помнишь тот день, когда ты, вся расфуфыренная, участвовала в шествии? Это был первый раз, когда я тебя увидел. И хотя я был совсем мальцом, я почувствовал, что вся моя жизнь перевернулась.

Яшма помнила шествие, но она, конечно, совсем не могла припомнить лицо Чонхо в толпе многих сотен, если не тысяч людей.

– После того как Дани сказала мне держаться подальше от тебя, и мы потеряли друг друга, я продолжал искать тебя в любом месте, где я оказывался. В тот день, когда вы с Лилией ходили в кино, мои глаза отыскали тебя в толпе, будто бы солнце высветило в море людей тебя одну. – По лицу Чонхо пробежали блики воображаемого света из их давнего прошлого.

– Как странно! В Сеуле же яблоку негде упасть.

– Да, знаю… – Чонхо улыбнулся. – Я просто увидел самую красивую девушку и в следующий миг понял, что она осталась точно такой же, как и прежде. – Он нежно погладил ее по щеке. Яшма постаралась получить от этого касания хоть какое-то удовольствие. – Знаешь, мой любимый цвет – лазурный, – проговорил он. Взгляд его принял блуждающий вид, будто он пытался воспроизвести в памяти давно утраченное воспоминание. – Мне с детства нравилось смотреть на небо. Вещи голубых оттенков всегда привлекали мое внимание, будь то галстук или платье. Так вот, я всегда замечаю тебя и люблю тебя, потому что ты лазурь моей жизни. – Он поглядел на нее смущенно, словно, поделившись этой мыслью, он обрел облегчение и некоторую уверенность в себе.

Яшма была тронута, но одновременно обеспокоена не заслуживающим упоминания фактом: он не был для нее лазурью. Лазурью для нее был только один мужчина, который ее больше не любил и не желал иметь с ней ничего общего. Она всей душой желала, чтобы Чонхо остановился.

– Все, что я делал в моей жизни, только ради тебя, – сказал он, поворачиваясь на правый бок, чтобы видеть ее. – Яшма, послушай меня внимательно. Я скажу наставнику, что я никуда не поеду. Прежде у меня не было причины не ехать… Теперь же мне хочется остаться и быть вместе с тобой. – Он крепко сжал ее ладонь. Сердце Яшмы начало бешено колотиться. Щеки покалывало от переполняющих ее эмоций.

– Но ты же дал обещание. Как ты можешь просто забрать свое слово обратно? – спросила она, совсем незаметно отодвигаясь от него.

Глаза Чонхо широко раскрылись. Он добавил с рвением, которое должно было обнадежить ее:

– Товарищ Ли – самый понимающий и добрый человек, которого я знаю. Он никогда никого не удерживал. Он никогда не вел себя так, будто бы я у него в собственности.

Она медленно дышала, пытаясь сдержать жестокость приходивших на ум слов. Однако стоило ей ослабить хватку, как речь понеслась из ее рта сворой яростных псов.

– Но твоя миссия важнее всех нас.

У нее не было времени осмыслить собственные слова. Сначала, когда они вырвались из нее, фраза казалась сочетанием бессмысленных звуков. Весь ужас сказанного ей открылся, когда любящее лицо Чонхо обратилось в камень. И дело было не в том, что он вдруг стал неподвижным и холодным. Одной фразой она затушила сразу все то замечательное и неповторимое, что она видела в Чонхо с их детских лет.

– После всего, что я сделал для тебя… – с трудом проговорил он.

У Яшмы перед глазами пронеслась вся их жизнь: Чонхо кричит ей прыгать с дерева, обещая поймать ее; Чонхо бежит от их дома на поиски повивальной бабки для Луны; Чонхо держит ее руку в ночь, когда разразилась война; Чонхо стоит у ворот с полными еды мешками, когда она оставила все надежды… Он так часто приходил к ней на помощь, что, казалось, достаточно было посмотреть на дверь, чтобы он предстал перед ней. И она поняла, что у него в сознании проносились те же воспоминания. И чем больше он вспоминал, тем острее ощущал безысходность.

– И всего, что бы я еще сделал… Я бы от всего отказался, чтобы ты была в безопасности. – Она едва не вздрогнула от тлеющего пламени в его глазах.

– Я не это хотела сказать. Я, конечно, хочу, чтобы ты остался, – проговорила она. Но слова прозвучали столь неубедительно, что она сама себе не поверила.

Он не проронил ни слова. Ему, кажется, наконец-то открылось, что он растратил жизнь на любовь к человеку, не заслуживающему его внимания. Он поднялся и молча оделся. Его лицо исказила ненависть. Подойдя к двери, он вдруг повернулся.

То, что последовало дальше, впервые открыло ей, что он за человек. Прежде она могла лишь догадываться о его таинственных занятиях. Чонхо кинулся в ее сторону. Она была слишком напугана, чтобы кричать, и вместо этого укрыла голову руками и вся съежилась. Но его тело пронеслось мимо нее. Он налетел на постель и начал безумно и бездумно крушить ее. Когда постель уже более не напоминала ложе, он ухватился за ближайший предмет под рукой – зеркальце – и швырнул его в стену. Зеркало разлетелось на множество осколков. Не обращая ни малейшего внимания на дождь блестящего стекла, который их накрыл, он спрятал голову в одеяло и заорал. Резкий, нечленораздельный, нечеловеческий вой. Обессиленный, он какое-то время просто лежал распростертый, тяжело дыша. Его спина то вздымалась, то оседала.

Яшма почувствовала слезы на лице. Она плакала оттого, что его тело было одновременно таким знакомым и чуждым ей в этот момент. Казалось, нечто невидимое, что связывало их друг с другом с детства, надорвалось, и ей уже не было дано достучаться до него, даже когда он был лишь на расстоянии вытянутой руки от нее. Ей так хотелось успокоить его, дать ему понять, как много он значил для нее. Но прежде чем она успела что-то сказать, он встал на колени и, не поднимая голову, глубоко вздохнул. В нем не оставалось ни толики бешеного гнева, о котором напоминали только осколки стекла, застрявшие в одежде и волосах. Еще несколько минут они были не в силах говорить. Когда он наконец поднял голову, она увидела, что выражение его лица сменилось на хладнокровную решимость. Только глаза его странно блестели и мерцали, как тающий снег.

Он поднялся и надел шляпу, будто бы покидал похороны дальнего родственника. В мрачном, сухом жесте ощущалась некая нота окончательности.

– Как-то я сказал тебе, что никто бы не опечалился, если бы меня не стало. Помнишь, ты ответила, что ты бы плакала по мне? – Не дожидаясь ее отклика, он, на прощание приподняв шляпу, покинул двери ее дома в последний раз.

* * *

В июле генерал-майор Ямада прибыл домой в краткий отпуск, чтобы передохнуть от кампании, развернувшейся в Китае. Его жена Минэко холодно приветствовала его возвращение. В брак с ним она вступила простодушной и благоверной, но с течением времени пережила разочарование, потом – усталость, наконец – раздражение по поводу вечного отсутствия мужа. Ее сердце почти не тронул его заметно постаревший вид. На прежде изящном лбу пролегли глубокие борозды. Ямада потерял два пальца на правой руке, с которой он теперь не снимал перчатку даже в самые знойные дни. Возможно, Минэко ощутила бы сострадание к незнакомцу, пострадавшему в случайной битве. Однако к мужу, который посвятил всю свою жизнь полю брани и завоеваниям, сочувствия в ней не осталось.

На следующее утро после его возвращения Минэко встретилась с супругом за чаем и попросила его дать ей развод. Она была на третьем месяце беременности, и если в нем оставалось хоть немного порядочности, то он вернет ей свободу, отметила она. Она собиралась выйти замуж за своего любовника и уехать обратно в Японию.

Ямада ничего не сказал. Он не испытывал ни ярости, ни возмущения, поскольку утратил всякое желание говорить. Он поглядел на Минэко. Та была в розовом платье, напоминавшем наряд, в котором она была во время их первой встречи. Ямаду осенила мысль, что после 16 лет в браке они так и остались, в сущности, чужими людьми. Вплоть до этого момента им нечего было сказать друг другу.

– Мне нужно будет переговорить с твоим братом на эту тему, – ответил Ямада, подведя черту под беседой.

Часом позже он уже сидел в гостиной Ито Ацуо. Это был не тот зал, в котором его вынуждали много лет назад созерцать фарфор и тигриную шкуру. Ито успел отстроить себе превосходный особняк в стиле бозар у подножия Южной горы. Поговаривали, что это был один из самых красивых домов во всей Корее. Новая гостиная была обустроена на французский манер с креслами в стиле Людовика XVI и позолоченными портьерами. На каминной полке все еще стояло несколько селадонов. А вот тигриной шкуры нигде не было видно.

– Гэндзо, сколько лет, сколько зим? Когда приехал? Сколько у нас пробудешь? – провозгласил Ито, заходя в комнату. Он почти что не изменился со времени их последней посиделки.

– Восемь лет. Ты все такой же, – отметил Ямада, пожимая руку Ито.

– Правда? Впрочем, и мне пришлось несладко. Располагайся, присаживайся… Рассказывай сначала о себе. Ты же у нас герой войны! Слышал о твоей руке!

Ямада провалился в глубокое кресло и со смущенной улыбкой поерзал на сиденье, устраиваясь поудобнее.

– Да какой там герой. Многие люди жизни лишились на поле боя. Крестьянские мальчишки, сыновья мясников, наследники древних и уважаемых родов… Кто-то на самом деле не знал страха, некоторые просто хотели выжить. И в конечном счете все они гибли, пронзительно крича. Все мы равны перед лицом смерти.

– Но ты же наверняка был в самой гуще событий, а не в карты играл или беспробудно пил в штабе!

– Пальцы я потерял не от храбрости… Это стечение обстоятельств.

– Наверное, ты прав. И все же ты пожертвовал собой. Это поистине мужественный поступок. Даже мне пришлось в последние полгода отдавать все добытое железо и золото из моих приисков. Для меня это колоссальные убытки. Но я покорный подданный Его Императорского Величества, а потому рад был помочь общему делу. Ну, и конечно, я получу достойную награду за мою преданность, когда война закончится. Индокитай гораздо богаче природными ископаемыми, чем Корея, а Бирма – прямо кладезь рубинов! Через год мы отнимем у Великобритании Индию. И тогда я стану богаче любого раджи!

Ито торжествующе улыбнулся, но зять хранил молчание. Находчивый слуга, воспользовавшись паузой, выставил на столик между ними поднос с кофе и печеньем.

– Кофе сейчас ценится даже больше, чем золото. Угощайся, друг, – проговорил Ито.

– Ничего не получится, – пробурчал Ямада, не обращая внимания на дымящуюся чашку. – С этой войной. Нам ее не выиграть.

– Ты о чем? Ты же прямиком из Китая. Этого огромного зверя мы уже повалили. Прогнивший беззубый дракон наш. У Франции мы забрали Индокитай, и…

– Все, что ты говоришь, – то немногое, что дают печатать газетам. Ты не был на фронте. Нам не хватит нефти, железа, резины и продовольствия для продолжения войны. Мы уже боремся одновременно с Великобританией и Францией, а если в дело вступят еще США… На каждый наш самолет и на каждый наш корабль у них многие сотни самолетов и кораблей, а на каждого нашего солдата у них по целому полку. Понимаешь, к чему я клоню?

– Если в войну вступят США, то на нашей стороне выступят Германия и Италия.

– Германия занята Россией, а Италия – ничто без Германии… Можешь не верить – мне все равно.

– Если бы ты не был мне зятем, то я бы подумал, что в твою голову закрались кощунственные мысли, Гэндзо. Такие слова недостойны военачальника армии Его Величества, – предостерег Ито.

– Отлично! Я тебе уже все равно не зять, так что можешь меня сдавать под арест. – Неясно, к чему Ямада покачал головой. Скорее от презрения, чем меланхолии. – Минэко попросила меня дать ей развод. Она беременна, хочет выйти замуж за отца ребенка и уехать в Японию.

Настал черед Ито помотать головой. Он отложил чашку и откинулся в кресле, словно врач, готовящийся сообщить больному печальный, но неизбежный факт.

– Ты не можешь дать ей развод. Прости, понимаю, что ситуация неидеальная. Но тебе придется подумать о наших семьях. Если хочешь, можем устроить так, чтобы какой-нибудь дальний родственник забрал ребенка.

– Боюсь, не тебе это решать, Ацуо. Я сам хочу развестись с ней. Пускай это будет последнее дело, которое я сделаю перед возвращением на фронт, – бросил Ямада. Он ощутил неожиданный духовный подъем оттого, что наконец-то озвучил эту мысль. Настолько сильный подъем, что хотелось снова прокричать эти слова. – А знаешь, Ацуо, я никогда не чувствовал себя свободным. В юности я думал, что самоограничение идет на благо человеку. Полагал, что мир действует по порядку, установленному важными и умными людьми. Хотел стать одним из них. А теперь понимаю, каким дурнем я был. Нет никакого порядка, только хаос, который оборачивается разрухой.

Ито никогда прежде не слышал от Ямады такие речи и даже начал беспокоиться, что тот начнет вот-вот крушить все вокруг себя. Однако Ямада в следующий миг спокойно поднялся, поправил края форменной куртки и протянул ему руку.

– Наверное, мы больше никогда не увидимся, поэтому считай, что прощаемся.

– Гэндзо, мы, конечно же, еще увидимся. Минэко-то здесь ни при чем… – Ито поневоле ощутил досаду. – Я бы не переживал, если бы расставался с кем-то другим. Но я не хочу, чтобы мы так с тобой прощались.

Ямада улыбнулся. Непринужденная, искренняя улыбка, которую Ито никогда не видел на лице друга.

– Хорошо, Ацуо. Меня снова направляют в Китай. Не представляю, когда вернусь… Но береги себя до нашей следующей встречи.

Глава 22

Зверинец

1941 год

Яшма делала все в ее силах, чтобы поправить здоровье Дани. Однако состояние тетушки становилось все хуже по мере того, как уходило лето. Без ведома пожилой дамы Яшма уже откопала и продала большую часть закопанных под вишней драгоценностей, чтобы было на что покупать лекарства и еду. Несколько врачей наведались к Дани и ушли, не в силах ни сбить жар, ни помочь с чахоткой. Из того небольшого числа дорогих безделушек, которые у них еще оставались, Яшма решила приберечь бриллиантовое колье напоследок. Ее собственного золотого гребня хватило, чтобы уговорить получившего образование на Западе врачевателя прийти к ним на дом.

– У нее на спине язвы, – шепнула Яшма, помогая ему перевернуть Дани на бок.

– Да. Явный признак поздней стадии сифилиса, – признал врач, поправляя очки. – По всей видимости, болезнь долгое время протекала скрыто. Весьма вероятно, что она ее подхватила, когда работала куртизанкой… Сифилис также приводит к бесплодию. У нее же не было ни одной беременности?

Яшма с ужасом посмотрела на потное лицо Дани. Глаза тетушки были прикрыты. Ее мысли унеслись в царство лихорадочных снов.

– Остальные доктора даже не упоминали сифилис, – тихо возразила Яшма.

– Болезнь может напоминать многие хвори, пока на последней стадии заболевания не появляются язвы. Будьте осторожны. До них нельзя дотрагиваться, они очень заразны. Что касается того, как долго ей осталось, здесь сложно сказать что-то определенное. Завтра я пришлю к вам слугу с мышьяком. Это облегчит симптомы.

Когда врач их покинул, Яшма отправилась на кухню, чтобы приготовить ужин из их скудных запасов. В кладовой обнаружились лишь стакан ячменя да немного сушеных водорослей, которые она могла бы залить остатками масла и уксуса – по половинке наперстка. Яшма бездумно взялась за нож и разделочную доску, но сообразила, что ей нечего нарезать. Она покрепче вцепилась в рукоятку ножа костлявой рукой, из последних сил борясь со слезами, от которых помутилось в глазах. Она до сих пор помнила, как порезала руку той знойной летней ночью много лет назад. Одно движение ножа чуть выше следа шрама – и всем ее печалям настал бы конец.

Она отложила нож и приготовила жидкую ячменную похлебку.

Когда она вернулась, Дани была уже в ясном и спокойном состоянии, которое у нее теперь можно было наблюдать все реже.

– Как ты умудрилась вновь приготовить ужин? – поинтересовалась Дани, когда Яшма поставила рядом с ней поднос.

– У нас еще осталось немного ячменя от Чонхо, – солгала Яшма. Те запасы они съели уже давно. Этот ячмень она приобрела на черном рынке. – Да и не беспокойся о том, откуда у нас еда. Главное – выздоравливай.

– Я для тебя стала тяжким бременем, – заметила Дани. Она силилась глотать кашу, которую подносила ложку за ложкой к ее рту Яшма, и старалась есть аккуратно. Но, несмотря на напряжение мышц лица, стоившее ей неимоверных усилий, одна блестящая капля все-таки сорвалась с уголка рта. – Эх, вот я и превратилась в выжившую из ума старуху, – отметила Дани, улыбаясь, превозмогая боль.

– Ты никогда не будешь ни старой, ни выжившей из ума, – сказала Яшма. – Ты всегда останешься красавицей. Нам всем, даже Луне, далеко до тебя.

– Ты слишком добра. Нет, не просто добра… – Дани заморгала, и слезинка покинула ее все еще красивые глаза. – Помнишь? Когда сестрица Серебро еще в Пхеньяне попросила взять тебя к себе, я сначала отказалась. Утверждала, что ты девочка совсем бесхарактерная, слишком скучная и неприглядная. А она все твердила, что ты очень хорошая. Она была права. А я ошибалась.

– Я была готова делать все, что бы ни предложила Лилия. Это она была всегда жизнерадостной девочкой. А я была робкой, – ответила Яшма.

– И все же ты оказалась самой сильной из всех нас… Даже когда меня не станет и когда война подойдет к концу, ты продолжишь жить… И, надеюсь, найдешь себе достойного мужчину, с которым проведешь остаток дней.

– Ты не умрешь! Что ты такое говоришь, – возмутилась Яшма. Но и ей не было дано сдержать поток слез.

– Я слышала, что сказал врач… Я не спала, – затухающим голосом прошептала Дани, пытаясь отвернуться от нее. Яшма поспешила помочь тете опустить голову на подушку.

– Ш-ш-ш, теперь отдыхай. Не утомляй себя пустыми разговорами.

– Не пытайся скрыть правду. У меня не так много времени осталось. Яшма, послушай меня. У меня к тебе две просьбы… – Она закрыла глаза. – Во-первых, сохрани бриллиантовое колье. Что бы ни случилось, не расставайся с ним. Не надо его сейчас продавать. Пусть оно останется на самый крайний случай. И, естественно, когда я покину этот свет, и дом, и все в нем останется тебе. Но колье гораздо более ценное, чем все остальное, вместе взятое. Помни об этом. Во-вторых, я хотела бы перед смертью повидать двух людей. Единственных двух мужчин, которые были мне небезразличны. Поможешь мне пригласить их сюда? Кажется, я уже не в силах даже письмо написать.

На следующий день Яшма отправила два письма: одно – в дом Ли Мёнбо, другое – в издательство Ким Сонсу.

* * *

Мёнбо вернулся домой ближе к концу недели, после заседаний с товарищами по коалиции, в которую, в едином порыве борьбы за независимость, вошли представители политических движений всех направлений: анархисты, коммунисты, националисты, христиане, буддисты и чхондоисты. Мёнбо был одним из руководителей коммунистов, но в их рядах были те, кто считал, что основная борьба должна разворачиваться преимущественно по линии противостояния буржуазии и пролетариата, богатых и бедных, а не в ходе сопротивления корейцев японцам, как всегда полагал сам Мёнбо. Анархисты верили, что любой общественный порядок несет в себе разрушение и угнетение. Националисты были консерваторами, многие из которых видели больше перспектив в развитии США, а не Кореи. К тому же националисты были столь же непримиримыми с коммунистами, как и с японцами. Христиане были по большей части пацифистами, хотя и среди них были те, кто с радостью совершал покушения на японских генералов и губернаторов, прежде чем приставить дуло пистолета к собственной голове. Все группы были уверены в том, что Япония была готова сдать каждого корейца на работу в шахты, а каждую кореянку – на службу в бордель для нужд военных, прежде чем признать поражение. Разногласия возникали из-за того, как именно стоило подорвать Японию изнутри до наступления этой страшной перспективы.

По возвращении домой Мёнбо обнаружил письмо от Дани. Его жена лично приняла послание от почтальона. Письмо лежало нераспечатанным на его письменном столе, но Мёнбо все равно покраснел до ушей при мысли, что его супруга – особа исключительно рассудительная – скорее всего отметила аккуратный женский почерк на конверте. Жена Мёнбо была старомодной аристократкой, которую приучили считать, что ревность для женщины – прегрешение хуже, чем походы на сторону для мужчины. Если бы он вдруг привел к ним в дом вторую жену, как это делали многие господа в его положении, она бы приняла ее безо всяких возражений. И все же Мёнбо ни разу не обманул ее, даже тайно. Он ощутил досаду оттого, что после стольких лет верности на него теперь легло клеймо подозрения за участие в чем-то неблаговидном и недостойном его как человека. Однако отрицать, что он в какой-то миг ощутил истинную страсть к Дани, было невозможно. Мёнбо открыл и быстро прочитал письмо, которое Яшма записала под диктовку Дани и которое не содержало ни намека на тяжелую болезнь. Он быстро принял решение оставить послание без внимания.

В отличие от Мёнбо, Сонсу прочитал письмо Дани с некоторым подобием теплых чувств. Сонсу все еще изредка вспоминал себя в юности и впадал в грезы об утраченной невинности, несмотря на плотный слой глянца, которым покрыла его жизнь. Последняя не столько даже ожесточила его внешне, сколько укрыла его внутренний мир блестящей беспористой пленкой. При виде письма от Дани его сознание переполнили приятные воспоминания, в которых царили ароматы весны. Он не мог отрицать, что некоторые из наиболее существенных моментов его жизни произошли при ее непосредственном участии. Более того, в любом рассказе или романе, выходившем из-под его пера, можно было обнаружить едва уловимые напоминания о Дани. Она была чернилами, которые фиксировали все его мысли. Она была выдающейся женщиной во всех отношениях.

Но идея повидаться вновь с Дани не особенно вдохновила Сонсу. Дани было уже 56 лет. Он же теперь искал встреч с куртизанками младше собственной дочери. Встреча с Дани никак бы не стимулировала его на возобновление их отношений. Отказ ей оскорбил бы не только ее чувства, но и его собственные. К тому же лицезреть то, как поблекла ее красота и насколько она растеряла очарование, ему не хотелось. А потому он написал в ответе, что она подарила ему самые нежные воспоминания и он желает ей наилучшего, но их жизни давно разошлись в две разные стороны. Естественно, если она нуждалась в деньгах, то он был готов помочь ей в меру своих возможностей. Все эти мысли были выражены в исключительно изящной и уважительной манере. Он перечитал письмо с удовлетворением писателя, который горд за результат своих трудов, даже если это просто обычное письмо.

* * *

– Подождите, пожалуйста, здесь, – сказал молодой секретарь Яшме, указывая на кресло с жесткой спинкой у входа в кабинет. Огромный гараж был заставлен машинами, военными грузовиками, грудами шин и автозапчастей. Механики ритмично передвигались среди нагромождения вещей. Пара японских офицеров, приехавшая на бронированном грузовике, что-то втолковывала специалисту. В уголке было организовано небольшое огороженное пространство, использовавшееся как офис. У двери выстроился ряд стульев, который служил своеобразной комнатой ожидания. Яшма тихонечко сидела и завороженно смотрела на то, с какой скоростью работали сотрудники Ханчхоля. В гараже трудилось по меньшей мере 30 человек – по большей части молодежь, но были и люди с волосами, в которых уже поблескивала седина.

Прошло минут десять, прежде чем открылась дверь. Яшма сразу же вскочила на ноги. Из кабинета появилась женщина, а за ней – и сам Ханчхоль. Яшма удержалась от того, чтобы не позвать его по имени, но так и осталась стоять на месте, вдруг сильно пожелав испариться в воздухе. Но лицо Ханчхоля неожиданно озарила радость узнавания.

– Яшма! – проговорил он приглушенно. Сопровождавшая его женщина с любопытством оглядела посетительницу.

– Как твои дела? – спросила Яшма. Девушка кашлянула.

– Госпожа Яшма, это госпожа Сохи – дочь господина Сонсу. Сохи, Яшма – моя давняя подруга.

Девушка была чуть ниже ростом, чем Яшма, но имела грациозное телосложение. Бордовая юбка прикрывала стройные ножки, тонкие, как стебельки. Нос у Сохи был несовершенный, но широко расставленные большие глаза создавали впечатление свежей красоты.

– Я вас будто бы откуда-то знаю… – заметила Сохи. – А, вы же играли в «Удачном дне»! Я его еще в школе ходила смотреть!

Яшма слегка склонилась в знак благодарности. Она не играла в фильмах с 1936 года, но многие люди все еще помнили ее кинокартины. В 40-е снимали одни лишь агитационные фильмы. Воспоминания о днях, проведенных на съемочной площадке и в кафе, так поблекли, что она задавалась вопросом, не привиделись ли они ей в сновидениях.

– Рада познакомиться с вами, – сказала Яшма. Сохи засмеялась.

– А ваш голос не такой, каким я себе его представляла. Я видела вас только в немых фильмах… Так откуда вы знаете друг друга?

– Когда я учился, мне приходилось подрабатывать рикшей. Госпожа Яшма была одной из моих самых лояльных клиенток, – вмешался в разговор Ханчхоль. – Столько воды утекло с нашей последней встречи, нам есть что обсудить.

– Конечно, конечно. Я тогда пойду. Рада была встрече с вами, госпожа Яшма, – отметила Сохи, наградив гостью уверенным взглядом бездонных черных глаз, прежде чем покинуть их.

Глубоко вздохнув, Ханчхоль открыл дверь в кабинет, и они вместе прошли внутрь. Под потолком висела одинокая голая лампочка, оранжевое сияние которой подсвечивало большой деревянный письменный стол, заваленный книгами и толстыми папками. Ханчхоль сел за стол, уложив руки тыльной стороной вниз на бумаги.

– Ты как? – спросил он наконец. – Много времени прошло…

– Семь лет, – ответила Яшма. Где-то в глубине ее сознания она вела точный подсчет времени, которое прошло с момента их последней встречи. – Я наслышана о твоих компаниях. Весь город судачит о тебе. Мне всегда радостно слышать, что ты так преуспел. Я же тебе еще тогда говорила, что у тебя все сложится замечательно.

– Да ничего особого-то и нет. Это только начало, – сказал с улыбкой Ханчхоль.

– Да ты же даже не знал, как работают машины. А теперь у тебя своя мастерская и так много сотрудников. Я бы не разобралась в чем-то настолько сложном.

– Машины не столь уж сложны, если ты уделяешь должное внимание каждой их части. Мне как раз своей простотой нравятся автомобили. Машины, арифметика, бухгалтерское дело – это все просто. Сложно становится, когда приходится общаться с людьми. – Утомленная улыбка выдавала, что в юности у него за душой не было ничего.

– Ты совсем не изменился. Все такой же, как прежде, – заметила Яшма.

В действительности же Ханчхоль заметно повзрослел. На лбу у него показались пока что едва различимые линии. Возвышенности и провалы рельефа лица стали более явными, что, впрочем, лишь подчеркивало его привлекательные черты. С годами в его внешности возникла утонченность, которая свойственна мужчинам между пиком молодости и полноценным средним возрастом. На нем не было галстука, а из-под расстегнутого воротника выглядывал верх сильной груди.

– Ты тоже, – в свою очередь отметил Ханчхоль. – Но что тебя привело сюда? Тебе нужны еда или деньги? Если да – я сделаю все, что могу…

– Нет, я здесь не для этого, – отрезала Яшма. Она бы предпочла издохнуть от голода, нежели попрошайничать еду у Ханчхоля. Ее глубоко огорчило, что он спросил ее об этом. – Я здесь по поводу тетушки Дани. Она очень больна. Умирает.

– Какая жалость. – Ханчхоль снова вздохнул, покачивая головой. – Ведь она тебя воспитала.

– Пока еще не слишком поздно, она хотела бы повидать человека, который много в прошлом для нее значил. Твоего наставника, господина Ким Сонсу…

Когда Яшме стало известно о том, что у Ханчхоля дела пошли в гору, одновременно с этим известием она узнала, что его первым начальником и благотворителем стал Ким Сонсу. Умудрившись в качестве управляющего спасти издательство от краха, Ханчхоль заручился финансовой поддержкой Сонсу и открыл свой гараж. Только когда Дани рассказала ей о Сонсу, Яшме наконец-то стало понятно, что наставник Ханчхоля был одним из двух любимых мужчин тетушки.

– Я ранее направляла письмо, надиктованное тетушкой Дани. Он ответил, что может помочь деньгами, но не готов к личной встрече.

– Обидно. Он совсем недурной человек на самом…

– Понимаю. Но я не думаю, что он понимает, какое умиротворение он может принести ей и как много будет значить встреча с ним для женщины на грани смерти. Именно по этому поводу я пришла к тебе. Ты так близок с ним. Мог бы ты с ним переговорить об этом?

Первым позывом Ханчхоля было отказать ей, но его остановило выражение неприкрытой печали, охватившее Яшму. Ее лицо исхудало. Кожа цвета топленого молока, блестящая от пота, плотнее облепила кости. В ее облике проявилась прежде невиданная изможденность. Когда она гордо задирала подбородок, он ясно видел тонкие горизонтальные линии, рассекавшие ее нежное горло. Если бы его попросили описать, как она выглядела тогда, то он бы сказал: как песня, которую вам когда-то пела матушка. Или как нераспечатанное письмо от бывшей возлюбленной, обнаруженное случайно в ящике. Или как старое дерево, черные ветви которого с наступлением весны вдруг оживают пламенем цветов, и каждый из цветков всем своим видом будто бы кричит вам: «Я здесь, я здесь, я здесь». Но его тронули не только следы прошлого. Что он увидел в ней сейчас такого, чего прежде не было? Это было что-то таинственное, более близкое к ее истинной природе. Было невозможно отрицать, что он все еще находил ее очаровательной, даже упоительно вдохновляющей. Ее чистые губы были того же цвета, который приобретают ноготки юной девушки, окрасившей их в цвет лепестков бальзамина.

– Ничего не обещаю. У него во всем есть свой заведенный порядок, и я не в том положении, чтобы указывать ему, что делать, – ответил он. – Но я сделаю все, что в моих силах.

– Спасибо! Как же я благодарна тебе! – Она выдохнула с облегчением. – Тогда я не хочу тебя больше утруждать.

– Давай я тебя провожу.

Они молча прошли через гараж к выходу. Ханчхоль намеревался проводить ее совсем недалеко, но роскошный закат вынудил его не торопиться назад к работе. Небо алое, как кровь, и длинные багряные тени, расстилавшиеся по земле, лишали его возможности распрощаться с ней.

– Как ты доберешься до дома? Путь неблизкий.

– Все в порядке… К тому же отличная погода. Уже не так жарко и влажно.

– Я должен быть уверен, что ты будешь в безопасности, – сказал он. Его рука заботливо скользнула по ее спине. Яшма с удовлетворением отметила, что в тусклом воздухе между ними возникло знакомое чувство. Любил ли он ее? Она не осмеливалась отвечать на этот вопрос. Любила ли она его? Ответ: всегда. Она ни на секунду не прекращала любить его.

Они отправились на юг, вдоль стен зоопарка «Чхангёнвон», на которые опирались зеленовато-черные ветви вязов.

– Помню детские годы. Мой друг Чонхо повел меня посмотреть на слона по кличке Гигант. Мы забрались на дерево, чтобы бесплатно поглазеть на него. А потом нас прогнал охранник. – Яшма улыбнулась. – Ты бывал в зверинце?

Ханчхоль не побывал там ни разу.

– Там много всяких животных. Львы. Гиппопотамша с малышом… У них свой отдельный бассейн! А еще верблюды, зебры и, конечно, слоны. Есть и наши корейские звери. Белогрудые медведи и тигры.

– Я видел всех этих зверей разве что на фотографиях. В том числе корейских животных. В природе медведей и тигров, наверное, уже и не осталось.

– Да. Я слышала, что с началом войны зверей в зоопарке нечем кормить. Бедняжки… Они же не знают, что происходит вокруг. Ждут по своим загонам, думают, что, может быть, кто-то к ним придет на помощь, – сказала она, поворачиваясь лицом к нему. – Почему им никто не помогает?

– Кто-нибудь да поможет, Яшма. Те же хранители зоопарка… Они разберутся с едой для животных. Думай в первую очередь о себе и о тетушке Дани. – Говоря это, Ханчхоль мягко обхватил ее за талию. Под муслиновой блузкой чувствовался знакомый изгиб тела. Не отрывая глаз друг от друга, они более не могли разыгрывать равнодушие. Он обвил ее руками и сжал ее усохшее тело изо всех сил. Его естество охватило привычное ощущение счастья. Мир вдруг показался чуть менее страшным, чем миг назад.

– Если я умру, то можешь, пожалуйста, помнить обо мне? – попросила Яшма, прильнув щекой к его груди.

– Ты не умрешь. Со мной ты будешь в полной безопасности. Пойдем домой.

Последние два слова – самое драгоценное признание, которое можно услышать от любимого человека. Дом стоял во мраке, когда они подошли к нему рука об руку. Яшма повела Ханчхоля к себе, даже не заглянув к Дани. Она сама была удивлена их нетерпеливому желанию слиться воедино после многих лет разлуки. Как только они полностью сбросили одежды, Ханчхоль прекратил ласкать ее и просто стоял, созерцая ее тело. Смущения в ней это не вызвало, потому что она знала, что он все равно считал ее красивой даже теперь, когда в провалах между выпирающими ребрами и костями таза под темно-голубым сиянием луны пролегли густые тени. Он нежно коснулся острых костей над ее грудью, прежде чем наконец взять ее за руку и поцеловать.

Уже стояла глубокая ночь, когда они сумели оторваться друг от друга, и теперь просто лежали рядом.

– Как же я скучала по тебе, – призналась она.

– Я тоже. – Он в очередной раз ее поцеловал.

– Что теперь? Что дальше ждет нас?

– Ты о чем? – спросил Ханчхоль, хмуря брови.

– Со мной тебе хорошо, и ты делаешь меня счастливой. Жизнь слишком коротка, чтобы продолжать тратить время впустую.

– Яшма… – Ханчхоль вздохнул, и она ощутила, что хватка его руки чуть ослабла. – Я женюсь через две недели, – наконец сказал он.

Сердце Яшмы бешено заколотилось.

– Что? На ком?

– На Сохи.

– Но она же совсем ребенок! И ты мне в этом признаешься сейчас, лежа в чем мать родила у меня в постели!

– Ей уже 23. Такие девушки, как она, выходят замуж гораздо раньше. Прости, если я тебя оскорбил этим… – протянул он. Яшма приподнялась на постели, отодвигаясь от него. – …Но я не думал, что именно сегодня увижусь с тобой и окажусь у тебя дома. Ты ко мне явилась без предупреждения. Да, я почувствовал к тебе влечение и дал волю чувству. Никто не в обиде. Разве что Сохи это может расстроить. Но мир от этого эпизода не перевернется. Я тебе не соврал. Если бы ты меня спросила раньше, то я бы тебе ответил так же, но мы бы не провели ночь вместе, и на том бы подвели черту.

– Черту? Черту! – Яшма села на постели. Черные волосы покрывали ее костлявые плечи. Непринужденность, с которой он говорил эти вещи, кромсала ее изнутри. – Тебе вообще есть хоть какое-то дело до этой девушки? Нравится ее молодое милое личико? Или все дело в деньгах? Она больше тебе по вкусу, потому что у нее богатый папаша… – Она скомкала угол одеяла и сжала его так сильно, что на ее высохших руках проступили вены.

– Не надо. Прошу тебя, – тихо произнес Ханчхоль.

– Все эти годы – каждый день с нашей последней встречи – я любила тебя и страдала по тебе. Ты это прекрасно знаешь. Ты чувствуешь постоянный жар и свет, которые исходят из твоего сердца, куда бы ты ни направлялся. Но пришло время в самом деле подвести черту. Я постараюсь перестать тебя любить. И настанет день, когда ты осознаешь, что свет в тебе потух и что я больше о тебе не думаю. – Она поднялась с постели и начала надевать потертую одежду. Расправив блузку, она повернулась к нему. – Я надеюсь, что, когда я вернусь, тебя здесь не будет. И еще одно: на каждую подаренную мне тобой частичку любви ты мне доставил столько же боли. Ты меня в самом буквальном смысле оставил ни с чем. Прошу тебя, просто уйди, – заключила она и вышла из комнаты.

Яшма быстро прошла по саду и какое-то время сидела, глядя на растения. Вернувшись к себе, она обнаружила пустую постель, которая все еще хранила отпечаток тела Ханчхоля. Не раздеваясь, она легла и быстро заснула, словно ее организм подсказал, что только это ей сейчас может помочь.

Яшма проснулась где-то через час, перед восходом солнца и сразу же прошла в спальню к тетушке. Дани не ответила, когда Яшма обратилась к ней по имени и присела рядом с ней.

– Проснись на секунду. Надо воды попить. Наконец-то спала жара. Утро будет замечательным…

В том, как ее слова зависали в воздухе, так и оставаясь неуслышанными, напомнили Яшме о белой пыльце платана. Летом, когда солнце светило под определенным углом, пушинки мерцали россыпью звездочек в воздухе, каждая из которых решительно следовала по собственному неизведанному пути, хотя ветер нес их в одном направлении. Яшма как-то долгое время наблюдала за пыльцой, чтобы удостовериться, опускается ли она когда-нибудь на землю. Но белые плоды продолжали витать, как и ее слова сейчас, где-то между небом и землей. Так она и поняла, что тетушка покинула этот свет.

Глава 23

Начало конца

1944 год

По завершении утреннего заседания временного правительства Чонхо спустился по лестнице и прошелся по двору, щурясь от света, белого как снег. Чонхо нагнал один из молодых коллег.

– Товарищ Чонхо, вы с нами в теннис сыграете? – Парень был из образованной семьи, из ответвления древнего рода седобородых ученых и чиновников. В отличие от своих предков молодой человек был атлетического сложения. В школе его хвалили за спортивные успехи. Парню было всего 22 года, и его вечно тянуло заняться чем-то, что, впрочем, отвечало действовавшему для всех них требованию держать себя в форме. Казалось, молодой человек был искренне расстроен, что по ночам ему приходилось спать. Чонхо, которому уже было 38 лет, и завидовал и потворствовал такому щенячьему задору.

– Не сегодня. Надо сходить к сапожнику, поставить набойки на башмаки, – ответил он с улыбкой.

– Тогда в следующий раз. – Любитель тенниса отвесил ему поклон и поспешил покинуть двор.

Чонхо проследовал за ним, но более размеренной походкой. Временное правительство размещалось в темном трехэтажном здании, к которому нужно было идти по переулку. Когда он вышел на главную дорогу, им полностью овладели неутомимый блеск и шум Французской концессии. Чонхо показалось, что здания из красного кирпича еще больше побагровели, а платаны, выстроившиеся вдоль бульваров, стали еще зеленее. По улицам прохаживались дамы с длинными ногами и узкими бедрами, в плотно облегающих тело платьях-ципао. До него доносились неразборчивые речи на хрипловатом шанхайском говоре. В звуке шагов была своя музыкальность, как и в воздухе, подернутом нотами масла для жарки и чая. Несмотря на вездесущие японские флаги, которые зловеще развевались повсюду, местные люди выглядели менее страждущими. Мёнбо ему говорил, что китайцы были более привычны к войнам и сменам династий, чем корейцы. По словам наставника, жителям Поднебесной было не столь уж важно, кто руководил ими. К тому же в пределах Французской концессии японская оккупация ощущалась гораздо менее явно, чем в остальном Шанхае.

Мастерская сапожника располагалась в нескольких кварталах к востоку, в переулке даже более мрачном и замызганном, чем их собственный. Владелец лавки поприветствовал Чонхо по-корейски и принял у того обувь на починку. Чонхо, оставшись в носках, сел в ожидании на стул. В Шанхай он с собой захватил только одну пару ботинок. Даже в теннис он играл в них.

Через какое-то время сапожник вернулся с починенными и начищенными ботинками.

– Они совсем как новые, – отметил Чонхо, завязывая шнурки.

– Яя[53]. До следующего раза, – проговорил владелец лавки с улыбкой и поклоном. Чонхо ответил ему тем же.

Ноги Чонхо понесли его в порт. Всю дорогу он размышлял об этих словах: «До следующего раза». Ему подумалось, что скорее всего больше и не надо будет ставить новые набойки на ботинки. Рубашка, штаны, шляпа – все, что ему было нужно, было при нем. И все же как патетично звучат эти слова, когда ты знаешь, что следующего раза не будет! И как от этого осознания он всматривался в лица других людей со все большим всепрощающим сочувствием. Вечно тлеющее внутри пламя, которое его всегда сопровождало в Сеуле, было вытоптано до основания. Все, что теперь оставалось у него, – это чувство свободы.

Он проскользнул меж машин, припаркованных вдоль порта, и остановился на причале, всматриваясь в чаек, реявших в небе с не меньшей сноровкой, чем заправские моряки преодолевают морские волны. Каждый день он приходил сюда, и каждый день приносил ему новые оттенки неба, возгласы птиц, мерцания света на глади Тихого океана. От обновляющейся красоты окружающего мира ныло в груди. Жалко было, что ему не было дано ее открыть для себя хоть чуточку раньше.



В Шанхай Чонхо первоначально прибыл с тремя товарищами. Один из них уже успел пристрелить японского генерала на местном вокзале, за что его замучили до смерти в тюрьме. Второй зашел в полицейский участок, кинул бомбу, спрятанную в коробке из-под еды, и был застрелен на месте, когда взрывчатка не сработала. В январе третий из товарищей – тот самый любитель тенниса – посетил военный банкет под видом повара, открыл огонь посреди зала, прокричал «Корея будет свободной! Мансе!» с крыши и потом был расстрелян несколькими десятками солдат. Тело парня насквозь изрешетили пулями. Всего этого Чонхо, разумеется, не видел. Каждый из них занимался строго отведенными ему задачами. О судьбе товарищей ему сообщали люди, читавшие о соответствующих происшествиях в китайских газетах. Чонхо попытался представить себе молодого теннисиста мертвым, но все, что приходило ему в голову, – как запыхавшийся парень радовался каждому матч-пойнту.

Теперь настал черед Чонхо.

Ему поручили убить генерал-губернатора, который должен был заехать в Харбин – город в полутора тысячах километров к северу от Шанхая. Чиновник совершал поездки по Маньчжоу-Го – марионеточному государству, в котором формально заправлял последний император Китая. Фактически это была японская колония. Однако поглощение столь огромной территории оказалось занятием весьма непростым. Местные ханьцы и маньчжуры организовали партизанское движение в Харбине. К тому же на этот регион не одно десятилетие претендовали корейцы.

А посему японцы предпринимали беспрецедентные меры предосторожности. Уже за несколько недель до приезда губернатора во всех знаковых местах – от площадей, банков и почтовых участков до крупных магазинов и популярных ресторанов – выставили кордоны солдат. Чонхо должен был застрелить губернатора во время официальной речи, на виду у тысяч зрителей и сотен офицеров. Никто не задавался вопросом, останется ли живым Чонхо после операции. Единственное, что волновало всех, – удастся ли ему исполнить свое предназначение до того, как его самого убьют. На случай, если бы он все же промахнулся, Чонхо сопровождал дублер – снайпер, недавно вступивший в движение. Парню было 26 лет. Говорил он медленно и сильно заикался. Чонхо не видел, чтобы товарищ хоть раз попал в мишень во время учебной стрельбы.

В ночь перед покушением Чонхо предложил парню отправиться на прогулку.

– Хо-х-хо-лодно же на улице, – тихо заметил «снайпер».

– Самое оно, чтобы прочистить мозги, товарищ Чо. Все лучше, чем сидеть в душной комнатушке, – сказал Чонхо, ободряюще подталкивая Чо в спину. Они прошли по центру города и вышли к небольшой поляне на берегу реки Сунгари – месту, популярному среди местных любовных парочек, которые желали уединиться. Впрочем, в этот раз, кроме них двоих, там никого не было. У Чо зуб на зуб не попадал, и он силился, подобно черепахе, втянуть шею пониже под воротник пальто. Чонхо тоже трясся, но пронизывающий холод напоминал ему о детских годах в Пхеньяне. Мороз даровал ему силы и снял беспокойство, которое овладело им после безвылазного сидения в душной комнате. Столько времени прошло, а он по-прежнему не любил оставаться в четырех стенах слишком долго.

– Вот теперь я могу дышать полной грудью. Волнуюсь по поводу завтрашнего дня, – признался Чонхо. Чо ничего не ответил. Молодой человек просто стоял, выдыхая белые облачка пара во тьму. – Только помни, что тебе вообще ничего не нужно делать, если все пойдет по плану. Если я справлюсь и меня схватят – тебе не надо приходить ко мне на помощь. Не делай ничего. Понял? – резко бросил Чонхо. Чо кивнул.

– Немногословный ты малый, – задумчиво пробурчал Чонхо. Ему не хватало теплой, жестковатой, привычной близости, которая возникла между ним и подчиненными, величавшими его «шеф». В Шанхае и Харбине не было людей, к которым он бы питал схожие чувства братства по крови, связывавшие его с Ёнгу и Вьюном. – Есть у тебя родные? – спросил он.

– Н-н-н-нет.

– А возлюбленная? Поджидает тебя дома какая-нибудь девушка?

Чо помотал головой. На вид он действительно выглядел как человек слишком незамысловатый и неброский, чтобы кто-то переживал о нем. Чонхо вздохнул.

В детстве, когда отец еще был жив, Чонхо пришлось поучаствовать в крайне странной свадьбе, которую устроили у них в деревне. Церемония была вроде бы обычной, только проходила ночью, при свете факелов. Как и всегда, на праздник созвали всю деревню. Чонхо вместе с остальными ребятишками следовал за лошадью жениха до самого дома невесты… Только в седле самого жениха в голубом одеянии и шляпе из конского волоса не было. Мужчина скончался холостым пятью годами ранее от оспы. Чтобы как-то успокоить его душу в загробном мире, родители обратились с предложением сыграть свадьбу к семье недавно ушедшей на тот свет девственницы. Родственники невесты и соседи, тихо переговариваясь между собой, уже поджидали шествие у стола, уставленного едой и вином. Все собравшиеся изображали, словно они в самом деле видят призрачных молодоженов, восхищались красотой невесты и отпускали шуточки в адрес слишком пылкого жениха. От всеобщих перешептываний самому Чонхо стало казаться, что он тоже видит девушку, заливавшуюся краской от удовольствия, и парня, силившегося не засмеяться над остротами друзей. По окончании официальной части пару проводили к брачному ложу. Односельчане потом клятвенно заверяли, что все факелы во дворе погасли, как только дверь в спальню затворилась. Это было воспринято как знак, что призраки пришлись друг другу по вкусу и теперь могли в самом деле уйти на покой. Душа, никогда не знавшая счастья брака, не была способна пересечь границу в другой мир.

Впрочем, неженатой душе Чонхо никто бы призрачной свадьбы не устроил. Он начал было представлять, что делала в тот момент Яшма, но усилием воли остановил фантазии. Китай оказался богатым на события, поэтому времени на тягостные думы у него практически не было. И это шло ему только на пользу. Он ясно и твердо дал себе понять, что он ее ненавидел и что был готов ее больше никогда не увидеть ни в этой, ни в любой другой жизни. Ветер одобрительно заурчал у него в ухе.

– Ладно, пошли обратно, – протянул Чонхо, но Чо настойчиво замотал головой, не в силах оторвать ноги от промерзлой земли.

– Всю мою семью вы-вы-выжгли после марша. В-во-в-вот почему я з-з-здесь. – Этот неожиданный монолог Чо, судя по всему, сочинял у себя в голове какое-то время.

Чонхо поглядел на него. Ему стало стыдно, что он принял Чо за простака. Даже если тот и был простаком, называть его так было недостойно. Вне всяких сомнений, Мёнбо именно это ему и сказал бы.

– Завтра получишь отмщение. А потом вернешься домой, женишься на милой девушке, и будет у вас много детишек. Пошли, нас ждет лучший ужин нашей жизни, – проговорил Чонхо, похлопывая товарища по спине. Где-то вдали башенные часы отбили десять раз. Чонхо всеми клеточками естества старался запомнить туманный ореол, исходивший от каждого удара часов.

* * *

Солнце поднималось неохотно. Оно было нечастым гостем на севере и всегда спешило вернуться в родной южный край. Между зданиями под сероватым небом реяли сотни белых флагов с одной-единственной красной точкой посредине. Чонхо стоял в многотысячной толпе, выстроившейся вдоль Центрального проспекта Харбина. Столпотворение людей чем-то напоминало ряды мерзлых деревьев в березовом лесу. На улице было тихо, если не считать военного оркестра, который играл марш со сцены. На помосте уже подготовили подиум, с которого должен был вещать губернатор. Метрах в 30 справа от себя Чонхо заметил бледное лицо Чо и едва заметно кивнул ему.

Оркестр доиграл песню, и внимание толпы переключилось на правый край сцены. Чонхо ясно ощущал, как под федорой у него волосы встают дыбом. Сердце билось так сильно, что пистолет во внутреннем кармане ходил ходуном. Однако миссию предстояло довести до конца. Свой долг его товарищи уже исполнили, показали ему достойный пример. Ему тоже надо было завершить операцию и пристрелить себя прежде, чем его схватят. Теперь он опасался только, что промахнется и сгубит себя попусту.

Пока образы приближающегося конца проносились у него в голове, ему на глаза попалась некая птица, пролетевшая над зданиями: похоже, цапля. Это был столь же смутный и мимолетный сигнал, как предзнаменования смерти, которым он сопротивлялся в прошлом. Но он подсознательно ощутил, что полет цапли был предвестником противоположной силы. Он напомнил ему об отце, известном стрелке, который мог со ста метров подстрелить перепелку. А отец его отца как-то даже повалил тигра, притом что располагал лишь луком и одной стрелой. В его венах текла все та же охотничья кровь. Это было столь же очевидно, как его имя: Нам Чонхо. Портсигар, что располагался во внутреннем кармане, лежал у него прямо на сердце.

На сцену в окружении своей свиты вышел ветхий старик. Его грудь была усеяна медалями. Это, определенно, был губернатор. Его было легко признать по пурпурному родимому пятну на левой щеке. Чонхо внимательно изучал фотографии чиновника. Японцы были склонны на публике использовать двойников вместо важных лиц. Когда губернатор подошел к подиуму, его практически со всех сторон обступили офицеры. Единственное место, с которого можно было прицелиться, находилось прямо у центра сцены, лицом к лицу с подиумом. До этой точки Чонхо пришлось бы пробиваться через толпу, а это бы привлекло к нему излишнее внимание охранников, которые зорко всматривались в толпу и были готовы в любой момент открыть огонь на поражение. Посему Чонхо остался стоять, где стоял.

Губернатор дочитал речь. Прозвучали аплодисменты. Чонхо понадеялся, что ему подвернется удобная возможность, когда губернатор будет сходить со сцены. Но стена офицеров лишь теснее сомкнулась вокруг начальника и начала удаляться. Времени уже не оставалось. Цель покидала сцену целой и невредимой.

Чонхо выхватил пистолет, прицелился и выстрелил.

Офицер повалился вопя. Оборона была прорвана. Остававшиеся на сцене люди инстинктивно бросились на землю. Один из охранников пытался прикрыть губернатора собственным телом. Чонхо направил пистолет на охранника и выстрелил. Пуля насквозь пробила охраннику лоб, и он рухнул, как поваленное дерево. Вокруг Чонхо кричали люди, локтями и руками пытаясь протолкнуться в толпе и скрыться подальше от опасности. Но при таком скоплении плотно прижатых друг к другу тел было трудно понять, откуда стреляли.

Послышался еще один выстрел. Только стрелял не Чонхо. На сцене никто не упал. Чонхо глянул вправо и мельком заметил Чо. Тот сильно дрожал, придерживая оружие обеими руками. Еще один охранник, ухватив губернатора за руку, пытался вытащить его со сцены. Чонхо снова выстрелил, и старик повалился, держась за грудь.

– Чо, уходим! Уходим! – крикнул Чонхо вправо. Люди вокруг него повалились наземь, и он остался без прикрытия. Он побежал, не оглядываясь назад, чтобы убедиться, следует ли за ним погоня. До него доносились вопли, крики… И поверх всего этого прозвучал зов «К-Корея мансе!», за которым раздался очередной выстрел. Чонхо резко затормозил и начал было поворачиваться в сторону звука. Но тут в его ухе вновь зашептал тихий голосок, настойчиво твердивший ему, что надо бежать изо всех сил. Он повиновался ему и, сменив направление, бросился вправо. Скоро его со всех сторон загораживали сотни людей.

У края толпы открывалось пустое пространство метрах в двадцати от входа в универмаг. Не зная, куда податься, Чонхо ощутил, как ему на плечо легла рука. Он молниеносно нацелил пистолет на человека за собой. Мужчина с зелеными глазами что-то проговорил на заунывном языке, стянул меховую шапку с головы и сунул ее в руки Чонхо. Русский. Чонхо пригнулся в гущу толпы и снял федору. Кинув шляпу на землю, он спрятал пистолет во внутренний карман и нацепил меховую шапку. Он подавил импульс продолжить бегство и как ни в чем не бывало пересек пустую улицу. Удалившись метров на 50, он заметил, как группка солдат ринулась в толпу, выкрикивая приказы. Толкнув вертящуюся стеклянную дверь в магазин, Чонхо понял, что спасен. Он вышел из бокового входа в переулок и рухнул на обледеневшие каменные ступени.

– Чо, прости меня. Мне так жаль, – повторял он самому себе, задыхаясь от приступов сухого плача, будто бы мороз вытравил даже его слезы.

* * *

Чонхо вернулся в Сеул одним томным вечером в начале лета. Он был изможденным, как никогда прежде. Пиджак от старого костюма свободно болтался на нем. Великие южные ворота продолжали оставаться на своем месте, а вот все вокруг них изменилось до неузнаваемости. Со всех зданий и флагштоков свисало еще больше флагов, однако улицы пугающе опустели. Не было видно машин и грузовиков. Чонхо было известно, что нигде в городе нельзя сыскать топливо. Япония направляла все ресурсы на борьбу с США в Тихом океане. Горючее варили даже из сосновых корней и шишек. Получавшаяся мутная смесь через несколько часов залепляла любой двигатель вязкой, как разжеванная ириска, массой. На фоне общей экономии бензина летчики предпочитали врезаться на самолетах прямо в американские военные корабли, вместо того чтобы возвращаться на базу. Прошел даже слух, что в темно-зеленых джунглях и на недоступных островах японцы воевали до самого последнего человека, вооруженные лишь бамбуковыми копьями. А по ночам звери выходили полакомиться свежим мясом.

От вокзала до виллы Мёнбо предстояло добираться где-то полтора часа. Минуло 8:30, и к западу все еще висела дымка серого сумрака, оставшаяся от покинувшего небосклон солнца. Чонхо ничего не ел целый день и, несмотря на способность переживать тяжелейшие физические лишения, чувствовал, что его тело покидают последние силы.

Он решился дать себе передышку и облокотился о дерево гинкго. Погода была приятная и, скорее, безветренная, но воздух был свежим и прохладным. На небо с переливчатым отливом восходила почти достигшая полнолуния луна, которая выглядела особенно ярко и эффектно над померкшим городом. По привычке Чонхо коснулся серебряного портсигара во внутреннем кармане. Как и всегда, это движение принесло ему умиротворение. И именно в этот момент сзади раздался голос:

– Руки вверх. Медленно отходи от дерева.

Чонхо вытащил руку из пиджака и боком вышел из-под тени гинкго.

– Никаких резких движений. Не дури, – посоветовал голос, приближавшийся к нему со спины.

У Чонхо при себе не было пистолета, а то бы он уже отпрыгнул к дереву и выстрелил в сторону говорившего, а потом бы скрылся в хитросплетении узеньких переулков, куда не пробивался даже лунный свет. Под поясом у него был нож, но тот был абсолютно бесполезен против человека с огнестрелом. Он слышал, как к нему приближаются две пары ног. Одна из них наконец-то достигла его, и он почувствовал, как ему больно скрутили руки за спиной. Запястья сразу сковали наручники. По окончании всех этих действий в его поле зрения попал офицер с жиденькими, скособоченными усиками.

– В чем дело? – поинтересовался Чонхо и сразу же пожалел о собственной слабости. Он же собирался молчать, как камень.

– Посреди ночи бежишь куда-то… Избегаешь мобилизации? – по-японски заявил первый офицер, но, взглянув на черты его лица, Чонхо быстро пришел к мысли, что перед ним кореец. Второй офицер, который повязал Чонхо, на вид был не старше шестнадцати. Парень явно побаивался своего пленника. На этот раз Чонхо смог удержать рот на замке.

Практически в полном мраке они втроем дошли до полицейского участка Чонно. Они добрались туда часам к одиннадцати. С Чонхо сняли наручники. Его отвели в камеру, переполненную спящих спина к спине мужчин. На прибытие Чонхо никто не обратил внимания, лишь послышалось недовольное ворчание, что и без него места совсем нет. Ему пришлось укладываться на единственное свободное место на полу, рядом с наполненным до краев ночным горшком. Единственная поза, которую он мог принять, – сидя, прижав колени к груди. В этом положении он провел ночь и большую часть последующего утра.

К полудню из камеры начали по очереди выводить отдельных людей, так что Чонхо через какое-то время даже смог вытянуть ноги перед собой. В голове свербело, а в горле першило, будто бы он наглотался песка. Чонхо попытался вспомнить, сколько раз в жизни ему приходилось терпеть нехватку воды, еды и возможности прилечь. Такое случалось, но тогда он был моложе и убежден, что ему надо пожить подольше, дожить до какого-то особенного момента. Сейчас же, как ему казалось, он уже давно пережил это нечто – чем бы ни было это «нечто». Покончить раз и навсегда со страданиями само по себе представлялось недурным выбором.

Как раз когда его мысли сконцентрировались на ноже, так и остававшемся у него за поясом, появился офицер, который повел его на допрос. Только Чонхо доставили не в отдельную комнату, как он полагал, а в большой двор, где был выставлен длинный стол, за которым расположились три офицера. Перед ними выстроилась длинная очередь пленников, которых по одному вели через двор на аудиенцию. Наконец настал и черед Чонхо. Увешанный знаками отличия генерал в центре стола посмотрел на него с несколько скучающей миной.

– Имя и дата рождения, – бросил он, указывая рукой, на которой недоставало двух крайних пальцев, на листок бумаги. Чонхо записал имя и дату, обмакнул большой палец в красных чернилах и поставил отпечаток на листе. Затем его отвели в толпу ожидающих по другую сторону двора.

Солнце ползло по своей дуге вдоль неба. Тени во дворе следовали за ним по пятам. Мужчины изнемогали под острыми, как копья, лучами светила, но не осмеливались двигаться вслед за тенью. В горле Чонхо явственно чувствовался привкус пепла. Он прикрыл глаза и постарался опустошить себя ото всех мыслей, особенно о воде. К тому моменту, когда солнечный свет окрасился в цвет свежей крови, во дворе собралось более сотни мужчин, стоявших в полном молчании.

Трое офицеров наконец поднялись из-за стола и подошли к толпе. Генерал с мрачным выражением лица человека, совершающего ритуал чисто для проформы, вышел вперед и заговорил с ними на обрывистом, резком японском:

– Всем вам дарована возможность спасти нашу империю от нападок западных империалистов. Некоторые из вас отправятся воевать против заносчивых американцев на Тихий океан, другие – против подлых русских в Маньчжурии. Но где бы вы ни оказались, смерть во имя Его Величества Императора всегда будет высшей почестью, доступной его смиренным подданным. И каждый из вас должен быть благодарен, что ему выпала такая честь.

Генерал отступил назад, передавая бразды правления помощникам, которые надрывными голосами распорядились всем раздеться до нижнего белья. Мужчины вокруг Чонхо поспешили скинуть одежду, которая легла беспорядочными кучками у их ног. По большей части никто в толпе не знал японский, и все с непонимающим и вопрошающим взглядом просто делали то, что делали остальные. Они еще не поняли, что их собирались отправить в джунгли или степи воевать, вооруженными разве что самодельными копьями. В глазах собравшихся нелепо сверкали равные доли страха и надежды на лучший исход. Только Чонхо так и остался стоять в пропитанных потом пиджаке и штанах. У него даже отлегло от сердца, когда он понял, что скоро для него все может закончиться, и, возможно, он даже успел бы расправиться с горсточкой высокопоставленных военных, прежде чем перережет себе глотку.

– Эй ты, остолоп! – Один из офицеров наконец обратил внимание на то, что Чонхо не разделся, и прикрикнул на него: – Шаг вперед!

Чонхо не сдвинулся с места, а вот люди рядом с ним отступили назад, образуя вокруг него мертвую зону. Офицер вытащил пистолет и нацелил его прямо в голову Чонхо.

– Немедленно снимай манатки, а то от твоей головы останутся одни ошметки, – отчеканил военный.

Чонхо решил снять пиджак и заставить офицера подойти поближе. Когда пиджак сорвался с его плеч, из внутреннего кармана вылетел небольшой блестящий предмет: серебряный портсигар. Чонхо машинально нагнулся, чтобы подобрать его, но офицер двинулся к нему, все еще продолжая целиться ему в голову.

– Ах ты мразь! Руки прочь, полудурок! – грозно выкрикнул офицер. Чонхо по-прежнему тянулся к портсигару, словно он не понял, что от него хотят, или ему совершенно на это наплевать. Как только его рука ухватилась за портсигар, офицер наступил ему на запястье и вдавил его в землю.

– Грязный оборвыш, руки прочь! – заорал офицер. Вены на тыльной стороне руки Чонхо напряглись, через несколько мгновений он все-таки ослабил хватку. Офицер, презрительно улыбаясь во все зубы, убрал ногу и пнул портсигар подальше в сторону. Довольный собой японец даже опустил пистолет. Голос у этого малого был сипловатый от жажды. Крупные капли пота скатывались из-под козырька фуражки и падали на пыльную землю. Смахнув влагу со лба, офицер напоследок наградил Чонхо неспешным пинком в живот. Так животные балуются с жертвой, готовясь сожрать ее. Чонхо сел на землю и нащупал нож у пояса.

– Стойте! – послышался окрик издалека. – Оставьте его. – Широкими шагами к ним направлялся генерал, держа в руке какую-то вещь, игравшую красными бликами в последних лучах солнца. Это был портсигар.

– Откуда он у тебя? – спросил генерал, подняв портсигар перед собой. Он подошел так близко, что, при желании, Чонхо легко мог расправиться с ним.

– Подарок отца, – неожиданно для самого себя ответил Чонхо.

– Отца? – повторил генерал, хмурясь и устремляясь мыслями куда-то далеко. – Откуда ты родом? И как звали твоего отца?

– Я из Пхёнандо. А моего отца звали Нам Кёнсу.

Генерал повертел портсигар в руке с обрубленной парой пальцев. В этот миг стоявший перед ним человек был максимально уязвим, но не успел Чонхо нащупать большим пальцем рукоятку ножа, как генерал поднял голову и пристально посмотрел ему в глаза.

– Я подарил эту вещь твоему отцу… Так получилось, что мы повстречались в горах. Он спас мне жизнь. Я ему сказал, что если он окажется в беде, то должен сразу предъявить этот портсигар. Но я не думал, что мне его придется снова увидеть, – проговорил он. – Никогда бы не подумал, что он снова окажется у меня в руках.

Чонхо не понял ничего из сказанного, кроме того, что этот человек знал его отца и даже подарил на память ему вещь, ставшую семейной реликвией, которую он пронес с собой через всю жизнь. Все мысли об убийстве генерала оставили его.

– Первое, что я подумал, – ты его стащил каким-то образом. Но я чувствую, что ты говоришь правду.

– С чего это вам верить мне? – удивленно спросил Чонхо.

– А ты прямо вылитый отец, – заметил генерал, проводя пальцем по выгравированным черточкам. – Видишь? Это мое имя… Ямада Гэндзо.

Ямада повернулся к помощнику, который совсем сдулся.

– Я разберусь с этим человеком лично. Остальных ведите в лагерь, – приказал генерал. – И постарайтесь не угробить их, пока они не окажутся на фронте. У нас каждый солдат на счету. – Офицеры закивали и начали поспешно сгонять людей. Ямада жестом предложил Чонхо проследовать за ним.

– Пойдем, – бросил он. Они прошли по двору, затем – по коридорчику. Наконец, мужчины оказались в маленьком кабинете, единственное окно которого выглядывало на улицу. Ямада ткнул пальцем в сторону стула у стены. Генерал налил воды из кувшина в стакан и протянул его Чонхо.

– Пей, – сказал японец, усаживаясь за стол. Чонхо упал на стул, одновременно поднося стакан ко рту. Он опустошил стакан одним глотком. Чонхо подлил себе еще воды, пока Ямада сосредоточенно что-то писал.

– Как вы познакомились с моим отцом? – поинтересовался Чонхо после третьего стакана, выпитого залпом.

– Мы охотились и заблудились. Я наткнулся на твоего отца в лесу. Он совсем ослаб и сам бы с гор не смог спуститься. Я с ним поделился пайком, и ему полегчало. Потом, по пути обратно… На нас чуть не напал тигр, но твой отец каким-то образом умудрился прогнать его. У него при себе не было ничего, никакого оружия, только две руки. До сих пор не понимаю, как ему это удалось. – Ямада поднял глаза от бумаг и покачал головой. – Он был таким же невысоким, как и ты.

– Историю про тигра он нам рассказывал не раз, но при этом никогда не упоминал военных… – Чонхо подумалось, не от стыда ли отец опустил деталь, что он, пускай чисто по воле случая, помог японцам. – Так вы за это ему вручили портсигар? – продолжил Чонхо.

– Можно и так сказать. – Ямада вздохнул. – А теперь слушай внимательно. Я написал депешу. В ней говорится, что предъявитель данного послания выполняет особое задание по распоряжению генерала Ямады Гэндзо, командира 5-й армии. Бери письмо и отправляйся с ним в безопасное место. Если к тебе пристанет с вопросами какой-нибудь военный или тебя попробуют арестовать – просто покажи это письмо, и тебя сразу отпустят. Но постарайся больше не попадаться, понял меня? Если тебя отправят на фронт, то ты оттуда уже не вернешься. Немцы уже давно сдались. Мы остались один на один с Америкой на юге. А теперь еще на нас надвигаются с севера русские. Войне скоро конец, но мясорубки не избежать, никого в живых не останется. Решение об этом уже давно принято.