Он вдруг обнаружил, что дрожит. Если бы Эдит не было рядом, он бы обхватил голову руками и заплакал – по тем полным нежности дням с женой, из-за этого неизбывного, глубокого и щемящего ощущения безвозвратной утраты.

– Если соглашусь, мне можно что-то оставить на себе?

Она покачала головой.

– Боюсь, что нет. Бен планирует создать бронежилет на основе мужских гениталий. Ему нужно видеть все в деталях. Вы ведь ходили купаться? Люди видели вас голым?

– Да, но я… не позировал.

– Это же так естественно.

– Для меня – нет.

– Мы не будем воспринимать ваше тело как объект сексуального вожделения.

Она была права. Его тело вряд ли могло вызвать позитивную реакцию – скорее гримасу или вздох.

– Вы никогда больше никого из нас не увидите. – Она одарила его улыбкой.

– Это точно не поможет. – Артур на пару дюймов подтянул вверх штанину и показал лодыжку. Ноги у него всегда, даже зимой, выглядели так, словно с них не сходил загар. Он закрыл глаза и снова представил жену в день пикника. «Ну так сними», – мысленно повторил он те слова, брошенные когда-то ей. Как быстро она тогда разделась. И без всякого стеснения. Сними. Он вдруг подумал, что может сделать то же самое.

– Ладно, – тихо сказал Артур.

– Отлично. – Прежде чем он успел передумать, Эдит снова исчезла за экраном.

На секунду он заколебался, усомнившись в собственном решении, но потом расстегнул рубашку. Его грудь была в порядке и даже сохранила упругость. На загорелой коже белели поседевшие волоски. Мириам сказала однажды, что у него хорошее тело. И тогда он даже не думал, что ей было с чем сравнивать. Он снял брюки, стянул носки и трусы и, прикрывшись халатом, выступил из-за ширмы. Позировала ли его жена одному художнику или целой аудитории?

Несколько студентов подняли головы. Лица их ничего не выражали, как будто они увидели то, к чему давно привыкли и чем были уже сыты по горло.

Он подошел к стулу, сел и скрестил ноги, прикрывая свое достоинство. Эдит кивнула, и он неохотно выпустил халат, который неслышно соскользнул на пол.

Тишина вдруг сменилась приятными уху рабочими звуками – шуршанием бумаги, чирканьем карандашей, поскрипыванием резинок. Артур смотрел прямо перед собой, на запыленный светильник, в котором как будто извивалась тонкая, яркая личинка. Эдит была права. Он чувствовал себя совершенно свободно, как будто был неандертальцем, попавшим из пещеры в художественную студию, что, как он подозревал, в некотором смысле и произошло на самом деле.

В какой-то момент ему показалось, что в аудиторию заглянул Адам. Артур не хотел двигаться и нарушать позу, а поэтому даже не повернул головы. Ему было тепло от маленького электрического камина, бросавшего оранжевый блеск на его голени, и ничто не мешало мысленно вернуться к тому давнему пикнику. Он заново переживал каждую секунду того восхитительного дня и даже порадовался, что изначально скрестил ноги.

Минут через десять кто-то крикнул:

– Мы можем принять новую позу?

Уже не стесняясь своей наготы, Артур встал и, глядя перед собой, опустил руки.

– А можете… ну… типа попозировать или что-то в этом роде? А то какой-то вы печальный.

– Скажи мне, что делать.

К нему подошел какой-то парень, взял Артура за руки, поднял их и вытянул одну и согнул другую.

– Представьте, что стреляете из лука. Мне это нужно для создания украшения.

– Ты – Бен?

– Да.

– Просто опиши, чего ты хочешь.

Эти дети собирались создать с его помощью ювелирное изделие или произведение искусства. Когда он уйдет, память о нем будет жить в украшенном драгоценными камнями гульфике или нарукавной повязке, точно так же, как память о Мириам жила в обшитой панелями комнате.

И тут его осенила странная мысль.

Он понял, что хочет, чтобы ее портрет продолжал висеть там, даже если она обнажена. Даже если она, возможно, не знала, когда позировала, что эта работа останется на выставке на долгие годы. Ее портрет стал прекрасным произведением искусства. Он не был частью его жизни, но был частью ее жизни. Люди должны иметь возможность это видеть.

– А вы молодец, – сказал Бен в конце урока. – Хотите взглянуть?

Артур оделся и последовал за Беном и Эдит. Видеть себя на двадцати набросках было непривычно и странно. Он видел свое тело, изображенное карандашом, углем, краской. Эти ребята не увидели в нем старика. Они рассматривали его как образец воина, лучника, как нечто красивое и нужное. Что ждет эти работы дальше? Лягут ли они в портфолио или будут с гордостью повешены на стену? Лет через двадцать, когда он, возможно, уйдет, им еще будут восхищаться. В глазах защипало от слез. В каких-то работах Артур узнавал себя, в каких-то – нет. Его лицо казалось умиротворенным и имело мало общего с той морщинистой, усталой физиономией, которая каждое утро встречала его в зеркале.

– Довольны? – спросила Эдит.

– Они чудесные.

– Моя жена говорит, что дает мне второй шанс, – объявил, входя в аудиторию, Адам. Лицо его было пепельно-серым, плечи поникли. – О, урок уже закончился? – Он огляделся и посмотрел на часы. – Хорошо поработали, ребята!

Бен и Эдит, едва удостоив его презрительным взглядом, вышли в коридор.

– Что это с ними? – удивился Адам.

– Модель не явилась.

– Как? Но они… – Он скользнул взглядом по работам. – О…

Артур поправил воротничок.

– Меня зовут Артур Пеппер. Давайте поговорим о том, зачем я сюда пришел. Меня интересует золотой шарм в виде палитры. На нем выгравированы инициалы S. Y. Полагаю, это могут быть инициалы Сонни Ярдли.

– В колледже нет полного реестра студенческих работ, – объяснил Адам. – Но наброски и фотографии некоторых самых перспективных учащихся сохранены.

Артур сказал, что ищет ювелирное изделие, созданное примерно в середине 60-х, и Адам снял с полки несколько тяжелых альбомов и положил на стол перед ними.

– Вам надо было так и сказать, – продолжал Адам. – Сожалею, что вам пришлось раздеться. У меня такое уже второй раз. Если об этом станет известно, меня уволят. И тогда я уже не верну жену. Вы ведь никому не расскажете, правда?

Артур обещал не рассказывать.

– Но почему она вам угрожает?

– А вы посмотрите на меня. Я – всего лишь преподаватель в колледже. Она юрист, и мне до нее как до неба. Она вьет из меня веревки. К счастью, у нее много работы. Но ей нравится, чтобы я бегал вокруг нее на цыпочках. И она постоянно угрожает уйти. Я так больше не могу.

– Да, звучит утомительно.

– Так и есть. Но нам обоим это нравится. Мы ругаемся, миримся, и потом у нас такой секс!

– О… – Артур переворачивал страницы и внимательно изучал наброски.

– Должно быть, в тот год они как раз делали шармы и прочее. В этом году тема другая – украшения для тела.

– Бен сказал, что мой пенис может стать бронежилетом. – Артур сказал это машинально и тут же рассмеялся, поймав себя на том, что произнес слово «пенис», а перед этим больше часа стоял голым перед студентами. Абсурд.

Адам растерянно взглянул на него, и Артур захохотал. По щеке потекла слеза, и он смахнул ее тыльной стороной ладони. Мысль о том, что Бен изготовит какую-то медную штуковину в виде его висящего хозяйства, отозвалась ноющей болью в мышцах живота. Он потер глаза. Его жизнь с Мириам была ложью.

– Нашли что-нибудь? – спросил Адам. – Какой год вас интересует?

– Ну, скажем, 1964-й. Извините, я немного раскис.

И тут он увидел. На следующей странице. Изображение палитры с шестью капельками краски и тонкой кистью.

– Он самый. – Артур достал из кармана браслет и положил на бумагу.

Адам склонился над страницей.

– Да, это работа самой Сонни Ярдли. Она замечательный художник. Очень вдохновенная. Как замечательно, что у вас есть это.

– Сонни сейчас, кажется, больна, но мне хотелось бы узнать, какая история стоит за этим шармом и как он попал к моей жене.

– Хорошо, когда она вернется, я попрошу ее позвонить вам.

Артур вернулся к портрету жены. Они улыбнулись друг другу.

– Это мой любимый, – сказал, подойдя к нему, Адам. – Есть что-то такое в ее глазах, правда?

Артур кивнул.

– Ее написал Мартин Ярдли, брат Сонни. Занимался он этим недолго, уж не знаю почему. – Адам понизил голос. – Я никогда никому раньше не рассказывал, но эта картина подтолкнула меня к тому, чтобы стать учителем. В школе я не знал толком, кем хочу быть. Мне нравилось искусство, но я не думал об этом как о карьере. Однажды нас привели в колледж. Я помню Сонни. На ней были такие широкие оранжевые брюки и платок на волосах. Можете представить, как мы, пятнадцатилетние парни, хихикали, рассматривая картины с обнаженными женщинами. Я пытался показать, что меня это не трогает, но та прогулка по залу, заполненному изображениями женских грудей, стала для меня самым впечатляющим событием. Я подумал, как здорово было бы зарабатывать на жизнь, работая с обнаженными женщинами. Потом я часто посещал эту галерею, изучал технику, любовался – особенно этим портретом.

– Это моя жена, – тихо сказал Артур. Как странно – он стоял рядом с молодым человеком, любующимся обнаженной Мириам.

– В самом деле? Невероятно. Вы должны привести ее сюда, пусть она увидит. Скажите ей, что эта картина помогла мне заняться живописью и познакомиться со многими милыми молодыми леди. Так она знает Сонни?

Артур посмотрел на него и уже собрался извиниться, сказать, что Мириам умерла, но потом передумал. Он не хотел еще раз слушать слова сочувствия. Он не знал свою жену и теперь воспринимал ее как чужого человека.

– Думаю, когда-то они были подругами.

Он попрощался с Адамом и вышел из колледжа, заслонив глаза от яркого послеполуденного света и не зная, в каком направлении двигаться.

Бернадетт



Звонок в дверь прозвучал не так, как обычно, громко и звонко, а приглушенно и безрадостно – бр-р-ри-и-ин.

Артур был на кухне и готовил чай. Услышав звонок, он машинально открыл буфет и достал еще одну чашку. Ему до сих пор так и не удалось поговорить с Бернадетт о желании Натана стать кондитером и о ее возможных медицинских проблемах. Прежде чем направиться к входной двери, он украдкой взглянул на календарь с видами Скарборо. Завтра его день рождения. Он много раз видел эту дату, обведенную кружком несколько недель назад, но не придавал ей значения. Ему исполнится семьдесят. Вот уж точно не причина для празднования – еще на год ближе к смерти.

После посещения колледжа Артур никак не мог прийти в себя. Нужно успокоиться, привести в порядок мысли, разбежавшиеся и разыгравшиеся, как шаловливые дети. Ему хотелось тишины и покоя, но он уже забыл, каково это, когда на уме у тебя ничего, кроме уборки и ухода за Фредерикой, и скучал по тем дням. Артур не мог понять, как Мириам могла быть настолько близка с кем-то, чтобы позировать ему обнаженной, а потом за многие годы ни разу не упомянуть об этом человеке. Он ломал голову, пытаясь вспомнить, встречал ли кого-нибудь по имени Сонни. Писала ли Мириам ей письма? Но все попытки заканчивались ничем. Он определенно не знал эту леди.

В дверь снова позвонили.

– Да, да, иду! – крикнул Артур.

Был прекрасный солнечный день, коридор заливал золотистый свет, а пылинки сияли в воздухе, как блестки. Он вспомнил, что Мириам всегда нравился такой свет, но тут же отогнал эту мысль. Нравился – не нравился, откуда ему знать, что ей на самом деле нравилось? Теперь он ни в чем не мог быть по-настоящему уверен.

На этой неделе Сонни Ярдли должна бы позвонить в колледж насчет своих планов, и Адам обещал напомнить ей, чтобы связалась с Артуром. Может быть, даже удастся найти какой-то ключик к загадке последних шармов – кольца и сердечка. Хотелось бы закончить со всем этим поскорее и подвести черту.

– Здравствуйте, Артур. – На пороге стояла Бернадетт.

– Здравствуйте. – Он ожидал, что она проследует в квартиру, дабы проверить его прихожую на предмет пыли, но Бернадетт осталась на месте, не предприняв попытки вторжения. Ему вспомнились слова Натана о назначении в онкологическое отделение, и он постарался уйти от прямого зрительного контакта, чтобы она ничего не заподозрила.

– Проходите.

Она покачала головой.

– Вы, наверное, заняты. Я приготовила вам это. – Она протянула пирог в бумажном пакете на ладони. – С черникой.

Он поймал себя на том, что прислушивается к ее голосу. Расстроена? Опечалена? Огорчена? Сегодня Артур решил предпринять экстраординарные усилия в этом направлении.

– Ладно. Надеюсь, вам понравится. – Она повернулась и собралась уходить.

Артур уставился ей в спину. Если она уйдет, он останется один, не зная, чем заняться. К тому же он должен удостовериться, что у нее все хорошо.

– Я вообще не очень занят. Составите мне компанию?

Секунду-другую Бернадетт стояла неподвижно, словно в нерешительности, но потом шагнула через порог.

Артур украдкой взглянул на нее. Под глазами – темные круги. Волосы как будто потемнели, приобретя цвет красного дерева.

Он не мог заговорить о назначении – об этом просил Натан. Он вообще старался не думать о Мириам и о том, каково это – потерять близкого человека. В его возрасте друзья и знакомые начинают слабеть и стареть. Думая об этом, Артур испытывал тот же страх, что и тогда, когда над ним в Грейсток-Мэнор стоял тигр.

Нет, он слишком себя накручивает. Возможно, это обычный осмотр, и для паники нет причин. Надо настроиться на что-то позитивное.

– Натан говорит, что ему тоже нравится печь, – сообщил Артур, заглядывая в пакет.

Бернадетт рассеянно кивнула.

– Да, нравится.

Артур переложил пирог на противень и, включив духовку, поставил температуру на минимум, чтобы пирог не пригорел.

– Знаете, вам больше не нужно ничего мне приносить. Опасность миновала. Я не собираюсь ни совершать самоубийство, ни погружаться в море отчаяния. Я больше не пропащий. У меня все хорошо. – Он обернулся с улыбкой, ожидая, что и Бернадетт тоже улыбнется и поздравит его с победой над собой.

– Пропащий? Это так вы себя видите? – рассердилась Бернадетт.

Артур даже покраснел от смущения.

– Нет, нет. Я так не думаю. Просто случайно услышал на почте. Вера говорит, что вам нравится заботиться о людях, которым не повезло. Вот она и называет таких пропащими.

Бернадетт вздернула подбородок.

– Ну, этой глупой особе больше нечем заняться, кроме как сплетничать о других. А по-моему, лучше заботиться и помогать другим, чем стоять без дела и не приносить никому пользы.

Артур видел, что обидел ее. Бернадетт редко сердилась на кого-то.

– Извините. – Хорошее настроение моментально испарилось. – Мне не следовало так говорить. Я просто не подумал.

– Я рада, что вы это сказали. И я никогда не считала вас пропащим. Я видела в вас достойного мужчину, потерявшего жену и нуждающегося в небольшой заботе. Разве это преступление? Разве я поступаю нехорошо, когда помогаю другим людям, уделяю им немного внимания? Ноги моей больше не будет в этом почтовом отделении. Эта Вера бывает иногда такой жестокой.

Артур никогда не видел Бернадетт такой взволнованной. Ее обычная улыбка исчезла. Она определенно перестаралась с подводкой глаз, и густые черные линии потрескались и шелушились. Плохой знак? Он старался не думать об этом.

– Пирог так вкусно пахнет, – пробормотал Артур слабеющим голосом. – Можно поесть на улице. Погода сегодня прекрасная.

– Ненадолго, – фыркнула Бернадетт. – По прогнозам, дожди ожидаются уже в ближайшие дни.

Она встала и подошла к плите, проверила температуру и немного прибавила. Потом взяла противень и открыла дверцу духовки. И тут пирог пополз с противня. Он скользил и скользил, пока не повис в рискованном положении над краем. Бернадетт и Артур наблюдали за ним как зачарованные. Пирог качнулся и начал ломаться. Половина его оторвалась, перевернулась и шлепнулась на пол. Крошки раскатились по линолеуму.

Из половины, оставшейся на противне, сочилась фиолетовая ягодная начинка. Рука Бернадетт задрожала. Артур быстро подошел и забрал у нее поднос.

– Упс. Вы садитесь, а я приберу. Только схожу за совком и щеткой. – Вернувшись, он наклонился с совком и услышал, как в спине хрустнуло. И тогда же заметил, что глаза Бернадетт наполнились слезами. – Ничего страшного. Добрая половина еще осталась. Знаете, я до сих пор не знаю, как правильно ее называть.

Бернадетт прикусила щеку.

– Эти ягоды называют по-разному – и черника, и голубика. – Голос ее дрогнул. – Помню, я собирала их, когда была девочкой. Моя мать всегда догадывалась, где я была, когда я приходила домой с фиолетовым языком и фиолетовыми пальцами. Они были такие вкусные, когда берешь с куста. Мы обычно заливали их соленой водой, и все маленькие червячки выползали наружу. Раньше, когда я ела пирог, мне было интересно, остались там эти жучки или нет.

– Они попадали в духовку, – заметил Артур.

– Пусть бы лучше сгорели, чем утонули. В любом случае, не самая лучшая смерть.

– Не думаю, что бывает хорошая смерть.

Разговор получился не очень приятный.

– Да. – Бернадетт уставилась в окно.

Артур тоже выглянул наружу.

Фредерика вполне благополучно расположилась в рокарии. Ограда осталась высокой. Он ждал, что Бернадетт скажет что-нибудь насчет погоды или сада, но она молчала. Похоже, происшествие с пирогом сильно ее расстроило, и Артур ломал голову, пытаясь придумать, что бы еще сказать. Пожалуй, общей темой могла стать еда.

– Знаете, в Лондоне я съел сэндвич с колбасой, сидя прямо на траве. Он был такой жирный, залитый кетчупом, и в нем был жареный лук. Ничего вкуснее я не ел за всю жизнь. Кроме, конечно, ваших пирогов. Мириам считала верхом невоспитанности есть горячую пищу на улице, в общественных местах, особенно во время прогулок. Я чувствовал себя немного виноватым, но и одновременно свободным.

Бернадетт отвернулась от окна.

– Карл требовал ростбиф каждое воскресенье. У них в семье так было заведено. Однажды я приготовила индейку, и он ужасно расстроился. В его понимании я оскорбила его семейную традицию. Ростбиф в воскресенье давал ему ощущение комфорта. Приготовив индейку, я поставила под сомнение все его воспитание. После его смерти я продолжала готовить ростбиф в память о нем, но мне это никогда не нравилось. И вот однажды я не стерпела и приготовила себе сэндвич с чеддером и маринованным луком. Я едва смогла его проглотить – мне казалось, что я предаю память Карла. Но на следующей неделе я сделала это снова. И то был лучший сэндвич, который я когда-либо пробовала. Теперь я ем то, что хочу, когда захочу. Но я никогда не откажусь от ланча с ростбифом, пусть даже он мне и не по вкусу, потому что Карл был тем человеком, с которым я съела бы любой ростбиф.

Некоторое время оба молчали, думая о своих ушедших супругах.

– У меня есть немного вкусного чеддера из деревни, – сказал Артур. – И всегда есть маринованный лук. Я могу сделать нам обоим по сэндвичу, а потом мы могли бы угоститься вашим черничным пирогом.

Бернадетт уставилась на него с непонятным выражением.

– Знаете, вы ведь в первый раз приглашаете меня на ланч.

– Правда?

– Да. Это очень мило с вашей стороны, Артур. Но я не хочу отнимать у вас время.

– Вы ничего у меня не отнимете. Я просто подумал, что было бы неплохо посидеть вместе за ланчем.

– Для вас это настоящий прорыв. Стремление к социализации. То, что вы захотели общаться.

– Это не научный эксперимент. Я просто подумал, что вы, возможно, проголодались.

– Тогда я приму ваше приглашение.

Сегодня она была какой-то другой. Даже двигалась иначе – не быстро и целеустремленно, а неторопливо и рассеянно, словно думала слишком о многом.

Артур ожидал стычки за контроль над кухней, когда она потребует, чтобы он сел и почитал газету, а сама будет каждые три минуты заглядывать в духовку. Но когда он достал из холодильника сыр, Бернадетт сказала, что выйдет в сад. Она бродила там, пока он разрезал пополам пару булочек и щедро намазал их сливочным маслом.

Впервые с тех пор, как ушла Мириам, он ел дома не один, и ему было приятно в компании. Обычно Бернадетт только приносила рулеты и пироги и строго следила за тем, чтобы он их съел, но сама никогда к нему не присоединялась.

Теперь он виновато вспоминал, сколько раз прятался от нее и ругался, когда приношения падали на коврик, пока он изображал из себя статую. Как она мирилась с его поведением, почему не отказалась от него, оставалось только гадать.

– Ланч готов! – крикнул он в заднюю дверь и, разрезав булочки на четыре части, положил их на тарелку со своей обычной жареной картошкой.

Но Бернадетт не отозвалась, даже не шевельнулась, и ее взгляд был прикован к шпилю Йоркского собора.

Он натянул тапочки и вышел на гравийную дорожку.

– Бернадетт? Ланч готов.

– Ланч? – На мгновение она нахмурилась, словно мысленно была где-то далеко. – Ах да.

Они сели за стол. После смерти Мириам Артур обычно не заботился о том, как подать еду – он просто накладывал ее на тарелку и ел, – но теперь остался доволен тем, как получились сэндвичи. Он разрезал их ровно и разделил четверти небольшим промежутком. Бернадетт села на стул, на котором всегда сидела Мириам. Она занимала больше места и своими рыжими волосами и фиолетовой блузкой напоминала попугая. Ногти у нее были зеленые, того же цвета, что и изумруд в шарме-слонике.

– Так вы, значит, съездили в Париж?

Артур кивнул, а потом рассказал о Сильви и свадебном бутике и о том, как Люси познакомилась с симпатичным официантом. Он завернул лавандовый пакет в розовую папиросную бумагу и вручил его Бернадетт еще до конца ланча.

– Что это? – спросила она, искренне удивившись.

– Просто маленький подарок в знак благодарности.

– За что?

Артур пожал плечами.

– Вы так мне помогаете.

Бернадетт развернула бумагу, повертела пакет и даже поднесла к носу.

– Прекрасный подарок.

Он ожидал, что она улыбнется ему и пожмет руку. Но она этого не сделала, и внутри у него что-то угасло.

Маленький подарок был с его стороны большим жестом. Артур хотел показать, что ценит ее, что она ему нравится, что он дорожит ее дружбой. Он вложил столько чувств в этот пакет. Но откуда ей было это знать? Он пожалел, что не написал что-нибудь соответствующее, особенно учитывая, что она, возможно, переживает трудные времена. Но когда Артур попытался подобрать слова, во рту вдруг пересохло.

– Спасибо вам, Артур.

Они закончили ланч, но ожидаемое успокоение так и не наступило. Живот снова скрутило, и он даже засомневался, что сэндвич и пирог задержатся в желудке достаточно долго. При этом беспокоился он не только из-за Бернадетт, но и из-за ожидаемого звонка Сонни, которая должна была ответить на все его вопросы.

– Вы когда-нибудь задумывались о том, какой была жизнь Карла до того, как вы познакомились? – спросил он как можно небрежнее.

Бернадетт вскинула бровь, но все же ответила:

– Ему было тридцать пять, когда мы встретились, так что, конечно, у него были другие женщины. И он был женат до меня. Я не задавала вопросов, потому что ничего не хотела знать, если вы это имеете в виду. Для меня было не важно, сколько женщин у него было до меня – две или двадцать. Мне жаль Натана. Он был так юн, когда потерял отца.

Артур знал, что может довериться этой достойной женщине, ставшей для него другом, пусть и бывшей сегодня немного отстраненной. Тем не менее расспрашивать ее о медицинском направлении казалось неуместным.

– Вы хотите что-то сказать? – спросила Бернадетт.

Артур закрыл глаза и увидел себя, старика с бледным, сморщенным телом, сидящим голым на стуле. Он увидел, как Мириам соблазнительно улыбается мужчине, пишущему ее портрет.

– Я… – начал он и замолчал, не находя нужных слов и не зная, хочет ли их произносить. – Мне просто интересно, почему Мириам осталась со мной. Я имею в виду… Посмотрите на меня. Я ничего собой не представляю. Ни амбиций, ни драйва. Я не рисую, не пишу, не творю. Я был слесарем, черт возьми. Ей, должно быть, было так скучно со мной.

Бернадетт нахмурилась, удивленная его излияниями.

– С чего бы ей было скучать? Что навело вас на эту мысль?

– Ох, я не знаю. – Он вздохнул, чувствуя, что сыт всем этим по горло. Этой тайной. – У нее была такая захватывающая жизнь до встречи со мной. И она не рассказала мне об этом. Утаила от меня. Мы прожили вместе столько лет, и вот теперь я спрашиваю себя, вспоминала ли она свою жизнь в Индии, тигров, художников и писателей. Жалела ли, что осталась со мной. Она забеременела, и ей пришлось довольствоваться той жизнью, которую я ей дал, когда на самом деле она хотела чего-то другого. – К своему крайнему смущению, Артур обнаружил, что слезы щиплют ему глаза.

Бернадетт как будто замерла, и, когда заговорила, голос ее был спокоен.

– Скучно не бывает, Артур. Иметь детей и быть взрослым – это уже приключение само по себе. Однажды я видела вас двоих на церковной ярмарке. Видела, как вы смотрите друг на друга. Она видела в вас своего защитника. Помню, я подумала, что вы созданы друг для друга.

– Когда это было? – с вызовом спросил он.

– Несколько лет назад.

– Вы, вероятно, ошиблись.

– Нет, – твердо сказала она. – Я знаю, что видела.

Артур дернул головой. Что бы ни сказала Бернадетт, положение уже не исправить. Ему бы следовало держать мысли при себе и рот на замке, а не выдавать свое сентиментальное настроение.

– Никогда не знаешь, что ждет тебя за углом. – Бернадетт встала, отнесла тарелки на кухню и открыла кран.

– Оставьте их! – крикнул он ей вслед. – Я сам их помою.

– Все в порядке. – Ее голос дрогнул.

Артур замер. Похоже, она плакала. Не надо было вспоминать Карла и спорить из-за того, что она видела на церковной ярмарке. И что теперь ему делать? Он сидел как вкопанный, в напряженной позе. Бернадетт шмыгнула носом, но он смотрел прямо перед собой, делая вид, что ничего не происходит. Все эти эмоции были не по его части.

– Вы в порядке? – тихо спросил он наконец.

– Я? Да, конечно. – Она повернула кран, но, когда потянулась за кухонным полотенцем, он увидел, что глаза у нее влажные.

Артур вспомнил давний разговор с Мириам. Он спросил, что она хочет на свой день рождения, и она сказала, чтобы он не утруждал себя покупкой, что ей ничего не надо. В итоге он просто подарил ей открытку и маленький букетик белых фрезий. В тот вечер жена почти не разговаривала с ним, а когда он наконец спросил, в чем дело, ответила, что ожидала подарка. «Но ты же сказала ничего тебе не покупать», – запротестовал он. «Да, но это фигура речи. Например, когда ты видишь, что женщина расстроена, и спрашиваешь, что не так, а она отвечает: «Ничего», – то это ничего не значит. Нужно спрашивать и спрашивать, пока не получишь ответ. Ты должен был хотеть купить мне подарок, даже если я сказала, что ничего не хочу. Это был твой шанс показать, что я тебе не безразлична».

Вот почему Артур знал, что, когда женщины говорят что-то, это иногда может означать обратное.

– А по-моему, вы не в порядке. – Он встал, подошел к ней, протянул руку и похлопал ее по плечу.

Бернадетт напряглась.

– Ну… может, да, а может, нет. – Она взяла тарелку, вытерла ее кухонным полотенцем и поставила на сушилку.

Артур взял у нее губку, отжал и положил на столешницу.

– Так что все-таки случилось?

Она опустила глаза, раздумывая, стоит ли ему что-нибудь говорить.

– В прошлом месяце я ходила на танцевальные занятия по танцу живота и, когда переодевалась, обнаружила шишку в… груди. Я пошла к врачу, и он направил меня в больницу, чтобы провериться на рак молочной железы. Результаты будут готовы завтра.

– Понятно. Я… – Он не знал, что сказать. Натан был прав.

– Доктор говорит, что это обычная процедура, и лучше всего все проверить. Но моя мать умерла от этого, и у моей сестры это было тоже. Скорее всего, и у меня… – Бернадетт заговорила быстрее: – Я не уверена, как справлюсь с этим, когда Натан уедет в университет, а Карла рядом нет. Я ничего не сказала Натану. Не хочу его беспокоить…

– Я могу отвезти вас на прием.

– Вы целый год не садились за руль.

– Раньше я ездил на машине на работу. Уверен, что справлюсь.

Бернадетт улыбнулась.

– Очень любезно с вашей стороны, но нет.

– Вы многое сделали для меня.

– Со мной расплачиваться не надо.

– Я и не пытаюсь расплатиться. Я предлагаю вас подвезти. Как друг.

Она, казалось, не слышала.

– Натану всего восемнадцать. Представьте, если все серьезно… Сначала Карл, теперь я.

– Постарайтесь не волноваться. Вы не можете знать наверняка, пока не получите результаты. Завтра все станет ясно.

Она сделала глубокий вдох, задержала дыхание, потом выдохнула через нос.

– Вы правы. Спасибо, Артур.

– Я могу заехать за вами на такси. Вам необязательно проходить через это в одиночку.

– Вы очень добры. Но я хочу сделать все сама. Я поеду в больницу одна.

– Натан, наверное, очень волнуется.

– Я скрывала это от него. Он ничего не знает.

Артур не знал, стоит ли рассказать ей о визите Натана и о том, что ее сын ужасно волновался. Пока он размышлял над тем, что сказать, зазвонил телефон.

– Вам звонят, – сказала Бернадетт. – Я ухожу.

– Уверены? Если что, могут и перезвонить.

Она покачала головой.

– Нет, не провожайте, я выйду сама. Спасибо за ланч. Было очень здорово.

– На сколько вам назначено?

– Где-то во второй половине дня. Ваш телефон звонит. На кухне.

– Расскажете мне потом, как все прошло.

– Ваш телефон… Вам нужно ответить.

Артур неохотно открыл входную дверь. Бернадетт вышла. Он посмотрел, как она идет по садовой дорожке, и рассеянно поднял трубку. Женский голос, ясный и сдержанный. И тон, такой холодный, что он поежился.

– Артур Пеппер?

– Да?

– Полагаю, вы меня искали. Меня зовут Сонни Ярдли.

Кольцо



– Я весьма недовольна тем, что вы появились на моем рабочем месте без предварительного уведомления, – заявила Сонни. – Это в высшей степени непрофессионально. Я могла вести занятие. К тому же я была на больничном, и такого рода вторжение мне совершенно не нужно. Теперь я вернулась на работу, и вот Адам говорит, что вы пожаловали в колледж собственной персоной и разыскиваете меня.

– Извините. Мне жаль, что так получилось. Я звонил вам и оставлял сообщения…

– И я их получила. Но это не дает вам основания преследовать меня.

Артур даже вздрогнул от яда в ее голосе. Ему и в голову не приходило, что его действия могут так кого-то задеть.

– Я не имел в виду ничего плохого, мисс Ярдли.

– Имели или нет, что сделано, то сделано. Вы узнали у Адама то, что хотели узнать? – Тон ее оставался резким.

– У меня есть украшение, браслет с шармами. Полагаю, один из шармов, палитру для красок, могли изготовить вы.

– Да.

– В таком случае, как я уже сказал в оставленных вам сообщениях, вы, наверное, знали мою жену, Мириам Кемпстер. Возможно, вы и подарили ей этот шарм.

Сонни промолчала. Он перенес телефон на кухонный стол и попытался заполнить пустоту.

– Ваше имя назвала мне Сильви Бурден.

– Я не знаю никакой Сильви Бурден.

– Она также была подругой моей жены. Мириам была с ней в Париже. Это она предложила мне связаться с вами.

– Да уж, – холодно бросила Сонни.

Артур уже злился. С чего бы такая недоброжелательность?

– Мисс Ярдли, моя жена умерла. Двенадцать месяцев назад. Вы, наверное, не знали об этом. Я пытался выяснить кое-что о ее прошлом.

Он ожидал, что она извинится, скажет, что сожалеет, но она снова промолчала. Должно быть, очень рассержена или пользуется молчанием для демонстрации силы. Или просто не вполне оправилась после болезни. И его снова понесло. Слова сами скатывались с языка. Он рассказал ей о браслете с шармами и о том, как поиски привели его в Париж, Лондон и Бат. Ему оставалось узнать только о двух подвесках – кольце и сердечке. О том, что она слушает, свидетельствовали только легкие щелчки, как будто сережка постукивала о телефон.

– Вот такая история, – сказал Артур, закончив свой рассказ.

– Не знаю, мистер Пеппер, почему я еще не положила трубку. – Ее тон остался ледяным.

– Но почему?

– Ваша жена когда-нибудь упоминала в вашем присутствии обо мне?

– Нет. По-моему, нет. Хотя, может быть, я просто не помню. Память у меня…

– Интересно, сколько еще скелетов она хранила в своем шкафу? Вы знаете?

– Я, э-э, нет. – Они как будто говорили на разных языках, и ему надоело играть в чужие игры, следовать указаниям и не знать, куда они его ведут.

– Нет. Похоже, действительно не знаете, – сказала Сонни. – Что ж, тогда я пожалею вас.

– Я пришел в колледж, чтобы найти вас. Я видел там картину вашего брата. Я узнал на картине Мириам. Он был прекрасным художником…

– Да, был.

– Он больше не пишет?

– Его больше нет с нами. Вы в самом деле ничего не знаете, да?

Артур не понимал, что она имеет в виду.

– Мне жаль. По-моему, это прекрасно, что его работа выставлена на всеобщее обозрение и каждый может оценить его талант.

– Я ненавижу эту картину. На мой вкус, она слишком эксцентричная. Будь моя воля, картина была бы убрана или даже сожжена.

– Мне она показалась довольно милой.

– Не смешите меня. И вообще, у меня нет времени на этот разговор, мистер Пеппер.

Артур не сдавался.

– Я просто пытаюсь выяснить некоторые детали прошлого моей жены. Я чувствую, есть то, чего я не знаю, о чем никогда не слышал.

– Возможно, будет лучше, если и не узнаете. Мы можем закончить этот разговор. Если хотите, можете выбросить ту подвеску. Она – часть истории, которую я предпочла бы забыть.

Мысли спутались. Рука, державшая телефон, задрожала. Было так заманчиво последовать ее совету. Он и сам думал об этом – избавиться от браслета и попытаться вернуться к нормальной жизни. Но, с другой стороны, он зашел так далеко.

– Были ли вы с моей женой подругами? – мягко спросил он.

Сонни заколебалась.

– Да. Да, были. Давным-давно.

– И Мартин, если он ее написал, тоже?

– Это давняя история.

– Мне нужно знать, что произошло.

– Вы не понимаете. Оставьте это дело в покое.

– Не могу, мисс Ярдли. Я думал, что мы с Мириам знаем друг о друге все, но теперь чувствую, что не знаю ничего. В моих знаниях большая дыра, и я должен найти, как ее заполнить, даже если услышу то, что мне не понравится.

– Вам не понравится.