Лампочка мигнула и снова погасла. И, как он ни надавливал с силой на кнопку вызова, динамик больше не ожил.

Он протянул мне руку и показал красный шрам через всю ладонь. Я не решился спросить, откуда он у него, и вместо этого поинтересовался, как школа.

– Каникулы по сравнению с той работой, которую мы выполняем здесь. В выходные увидишь.

«Чудеса какие-то. Сперва чуть троллейбусную остановку не раздавил. Потом сестра эта странная. Смертный приговор, ужин из хорошего ресторана. Интересно, может человек с раком желудка сожрать вот такой бифштекс после операции и не почувствовать боли? — Он взял нож и, устроившись с комфортом за столом, разрезал на мелкие кусочки жесткий бифштекс. — Нет, ресторан не очень, котлета — дрянь, резина. Почему же меня все-таки заперли? — Пока он работал челюстями, в голове всплывали какие-то истории, в основном взятые из фильмов ужасов. — Может быть, они хотят у меня сердце купить или почку? Заперли и задабривают. Думают, я добровольно подпишу. Но спрашивается, кому нужно мое изношенное сердечко? Кому нужна почка хронического алкоголика?»

Прошло значительно больше обещанных десяти минут. Боли не было. Максим Данилович допил кофе, повертел в пальцах бесполезную пустую рюмочку. Поставил на поднос. Остро захотелось выпить чего-нибудь крепкого. Водки или коньяка, все равно. Обычно он пил из стакана, но рюмочка вызывала нежелательные ассоциации.

Каспер выдохнул маленькое облачко дыма и прислонился головой к стене.

«Зачем меня было ужином кормить? Задобрить хотят? Зачем меня было по радио предупреждать, если никто не пришел? — Он промокнул салфеткой губы, салфетка пахла крахмалом, поднялся и встал у окна. Внизу, в черноте, горели окна квартир, но зажженных окон оставалось все меньше и меньше, люди ложились спать. — Не орать же мне «помогите», разбив стекло и высунувшись наружу?! Не буду орать. Но хорошо бы все-таки разобраться, что происходит».

– А как остальные?

Шагов за дверью он не слышал. Вокруг вообще было очень тихо, и, когда за спиной в замке звонко дважды повернулся ключ, он вздрогнул.

– Робин и Кваме нормальные, а Али чертов псих. – Он хмыкнул. – Берегись его, он застрелил одного парня. Приставил ему ствол к башке и нажал на курок, так, что мозги разлетелись. А я всего лишь наркотой барыжил. А ты чего здесь?

5

– Драка, – сказал я, не вдаваясь в подробности.

Человек вошел, улыбаясь. Под голубым полупрозрачным халатом явственно проступал добротный серый костюм. Галстук в вороте, несмотря на ночное время, идеально повязан — черный треугольник, запонки торчат в манжетах- золотые искры. Черные полуботинки, зачесанные назад черные волосы. На вид лет тридцать пять — сорок, не больше. Взгляд осторожный, но открытый. Он вошел и запер на ключ дверь изнутри.

Каспер кивнул и прежде, чем я успел среагировать, стащил у меня с головы бейсболку и надел на себя. Это Philipp Plein, мне ее на Рождество Реза подарил, я сразу же пожалел, что вообще взял ее с собой.

– Красиво, – сказал Каспер, вертя бейсболку туда-сюда. – Мне идет, а?

— Меня зовут Александр Алексеевич, — сказал он и, шагнув к столу, поставил бутылку. — Я главный врач этой больницы. У меня к вам, Максим Данилович, есть серьезный разговор.

– Ага, – сказал я и забрал бейсболку.

– Точно не хочешь? – спросил он, еще раз протягивая мне косяк.

Он вытянул из кармана и кинул на стол пачку папирос. Новенькая пачка встала на ребро, так что слово «Север» изогнулось, отражаясь в бутылке.

– Нет.

— Если я не ошибаюсь, вы эти курите?

– Ладно, но, когда передумаешь, ты знаешь, кого надо попросить.

— Откуда вы знаете? — удивился Максим Данилович. Он разорвал пачку, вынул папиросу и раскурил ее.

— В вашей одежде пустая пачка лежала.

Мы сидели молча до тех пор, пока не зашло солнце и все погрузилось во тьму. Тени стали длиннее, и я почувствовал, что кто-то нас слушает. Я заметил какое-то движение, не мог различить ничего конкретного, но ощущал взгляд кого-то невидимого. Он внимательно разглядывал нас, и впервые мне захотелось вернуться в комнату.

Коньяк был незнакомый, в какой-то очень дорогой бутылке, хотелось получше рассмотреть этикетку, аж в горле запершило, как ему захотелось понять, сколько в этой жидкости чайного цвета реальных оборотов, но показалось неловко. Максим Данилович, протягивая руку, смотрел только в глаза, он всегда так поступал. Простое правило, а сколько в жизни меняет.

Когда зажужжали комары, я пожелал Касперу спокойной ночи. Он сказал, что автобус уходит утром без двадцати пяти восемь и мне стоит на него успеть.

Я умылся и забрался на холодную простынь. Теперь, когда я поговорил с Каспером, мне стало немного легче, и я подумал о том, что, пожалуй, все обойдется.

— Шкловский, Максим Данилович. Простите… Как вы сказали? Как вас?..

— Александр Алексеевич. — Рука у доктора оказалась прохладной и твердой. — Сорок пять градусов. Давайте выпьем за знакомство?

Телефон снова зажужжал – еще одно сообщение от Джексона. Он спрашивал, где я, и выражал надежду, что со мной все хорошо. Я отложил мобильный в сторону, повесил бейсболку на спинку кровати и закрыл глаза. Я очень устал, но звуки, раздававшиеся из-за бумажных стен, мешали мне. Кто-то бродил по комнате и болтал по телефону, кто-то мылся в душе. Трубы гудели и булькали каждый раз, когда кто-то включал воду.

Все-таки он не удержался и посмотрел на бутылку. На темно-красном фоне были нарисованы остроконечные золотые горы, надпись была сделана тоже золотом, латинскими буквами. Толком не разобрать.

Доктор опустился на стул. Он вынул из кармана небольшой перочинный нож, открыл его и короткими быстрыми движениями вогнал штопор в пробку.

Я отвернулся к стене и свернулся в клубок. Я не хотел думать о том, что рассказал Каспер об Али. Я попытался определить, сколько ему лет, но это было непросто. Может, он мой ровесник, а может, на пару лет старше. Потом я подумал о том, что, если он действительно кого-то застрелил, его должны были посадить за решетку.

— Можете меня называть Сашей, если хотите, я ведь чуть моложе вас. А вашу медицинскую сестру зовут Алевтина. С ней вы в любом случае еще встретитесь. — Он вытянул пробку и взглянул на Максима Даниловича весело, снизу вверх. — Да вы присаживайтесь. Или вы стоя пить будете?

— Не буду я с вами пить!

Спустя какое-то время я заснул и проснулся только в половине седьмого от звонка будильника. Шторы висели под странным углом, к тому же они были короче окна, так что под ними пробивался слабый свет. Я сел и протер глаза. Натянул джинсы и вышел в туалет. Мои босые ноги ступали по холодному линолеуму, и я подумал, что в следующий раз стоит надеть обувь. Я почистил зубы и умылся, по пути обратно услышал, что остальные тоже проснулись. Только полностью одевшись, я понял, что моя бейсболка исчезла. Она не висела на спинке кровати, так что я наклонился, чтобы поискать ее на полу, но и там ее не было. В животе образовался комок. Кто-то заходил в мою комнату, пока я спал. Моей первой мыслью было, что Каспер подшутил надо мной, но я тут же понял, что это мог быть и любой другой парень, и комок стал еще тверже.

Неуверенно потоптавшись посредине палаты, он, сглотнув сухую слюну, присел на кровать. Прислушался к себе. В боку немного тянуло.

— Как хотите! А я выпью.

Я проверил, что деньги так и лежали под матрасом и что никто не трогал мои вещи в шкафу. Я подумал, не стоит ли рассказать об этом Ингегерд, но вспомнил слова Каспера о тех, кто создает проблемы. Так что лишь пнул ногой белое пластиковое ведро для мусора так, что оно пролетело через всю комнату и ударилось об стену.

Наполнив обе рюмочки, ночной гость взял одну из них в руку, покрутил в пальцах, понюхал.

Снова зажужжал мобильный, я опустился на кровать и прочитал сообщение от Джексона. «Эй, приятель, нам всем интересно, куда ты пропал. Напиши мне, если захочешь поболтать».

— Прекрасный коньяк. Очень крепкий! — Он щелкнул языком. — Специально для вас выбирал из своей коллекции, чтобы было побольше оборотов. Вообще-то я предпочитаю напитки полегче. — Он опять весело глянул в сторону кровати. — Ну так что, составите мне компанию? Разговор предстоит серьезный. Всухую плохо пойдет.

Грудь стало нестерпимо жечь. Никогда раньше мне не было так одиноко. Я не мог доверять здесь ни одному человеку. Казалось, что я просто уплываю из реальности. Я увидел себя со стороны и понял, какими ужасными будут ближайшие месяцы.

— Значит, это она меня вот таким образом лечила. Она, между прочим, мне сказала, что я умру через три недели.

Я долго смотрел на мобильный, а потом открыл окошко для ответа. Здесь, в чертовом хлеву на окраине Шёбо, я написал ответ и нажал на кнопку «Отправить».

— Она ошиблась.

— Но я умру?

Глава 27

— Как и мы все, только несколько раньше, у вас, Максим, — он нарочно не добавил отчества, пальцами поворачивая налитую рюмку, — осталось от месяца до двух жизни. Я хотел бы, чтобы вы провели их с пользой.

Чейз приходит снова, но в этот раз в совершенно ином настроении. Я решил, что он узнал, в чем меня обвиняют, но он сказал, что у него выдался очень непростой день, и я расслабился.

— Значит, она солгала?

Кто-то украл катализаторы из его машины, из-за чего он опоздал на похороны. А когда решил ехать сюда на велосипеде, прямо на перекрестке у него слетела цепь.

— Пожалуй, так, солгала, — согласился доктор. — Вы. Максим Данилович, должен сразу сказать, уже умерли. По крайней мере, официально.

Больше сдерживаться оказалось невозможно. Он вскочил с постели, взял рюмочку и стоя опрокинул ее содержимое в горло. Обожгло. Внутри потеплело. Максим Данилович подвинул зторой стул и присел напротив доктора.

— С меня крестик сняли, — сказал он, показывая пальцем на свою голую грудь, одеяло, которое он взял с кровати, съехало на колени и прикрывало только ноги. — И колечко обручальное. Не соблаговолите вернуть?

— Вы мне не верите. Я могу показать вам результаты анализов, снимки. — Ночной гость вытащил из кармана маленький целлофановый пакетик и толкнул его по полировке. — Вот, пожалуйста, ваши вещи, возьмите. Родственникам мы еще не сообщили, ваша смерть зафиксирована только на бумаге, все это еще можно переменить. Но я надеюсь, вас заинтересует мое предложение. — Он сделал длинную паузу.

Мне хочется спросить Чейза, кого хоронили, но потом я решаю, что это неуместно. Чейз глубоко вздыхает и качает головой, потом смотрит мне прямо в глаза.

Максим Данилович разорвал пакетик, надел крестик на шею, надел на палец кольцо.

– О чем хотите поговорить сегодня?

— В общем, я хочу предложить вам хорошо оплачиваемую работу, — после паузы сказал гость. — Вам, Максим Данилович, осталось, как я уже сказал, жизни около месяца. Принимая мое предложение, вы сможете обеспечить вашу семью на несколько лет вперед. Если вы откажетесь, то завтра мы оформим документы на выписку и вы будете в течение того же времени в страданиях умирать у себя дома. — Он снова налил коньяк, на этот раз, хоть и не чокнувшись, они выпили одновременно. — Есть и еще одно обстоятельство, способное заинтересовать вас.

Я пожимаю плечами. В прошлый раз, когда он приходил, слова текли совершенно свободно, но сейчас я не знаю, о чем говорить. И все же я рад, что он здесь. Я удивился, что они разрешили ему прийти еще раз на этой неделе.

— Ну? — не удержавшись, съехидничал Максим Данилович, все происходящее почему-то только веселило его. — И какое обстоятельство?

– Может быть, поговорим о чувстве вины? Вы чувствуете вину за что-то?

— Приняв мое предложение, вы получите шанс на излечение. Небольшой шанс, один из тысячи, но он все-таки у вас появится. Так что решайте.

Обычно мне кажется неуютным, когда молчание между не слишком хорошо знакомыми друг с другом людьми затягивается, но сейчас я вижу, что Чейз откинулся на спинку стула и дает мне время подумать.

– Я совершил много поступков, за которые мне стыдно, – отвечаю я.

— А чего решать-то, когда вы меня с кем-то перепутали! — Максим Данилович сам взял бутылку и опять разлил. — Кто я, вы знаете? Наверное, все-таки не знаете. Шоферюга, самый обыкновенный шоферюга, алконавт. Смену за рулем, полторы смены в отрубе. Сижу на кухне в обнимку с приемником, песни пою, дебил!

– Например?

— Я наводил справки, — перебил гость. — У вас права первого класса, если не ошибаюсь?

– Когда мне было семнадцать, я избил одного человека. И меня приговорили к пребыванию в колонии для несовершеннолетних.

— Первого!

Чейз проводит рукой по светлым волосам.

— Незнакомую машину вести сможете?

– То есть вы отбыли свой срок заключения и тем самым искупили свою вину, и все-таки вам стыдно?

— Любую, наверное, смогу.

– Да.

— И «Кадиллак»?

– У вас была возможность извиниться перед человеком, которого вы избили?

— «Кадиллак»? Не знаю. Можно, наверное, попробовать. Вам что, водитель на «Кадиллак» нужен? Вообще что я должен буду делать? Что за работа такая, после смерти?

– Я написал ему письмо, но не знаю, получил ли он его.

— Значит, вы согласны?

– То есть вы не знаете, простил ли он вас, – подчеркивает Чейз. – Чувство вины и стыда часто приводят к язвам в нашей душе. Из-за этих чувств мы считаем себя ни на что не годными.

— Если все это правда, если вам нужен шофер и больше ничего, то предложение, конечно, заманчивое. Но я не понимаю, коли у меня рак желудка обнаружился, почему никакой боли нет? Разве мне можно кофе пить? — Он вопросительно посмотрел на доктора. — Я ведь только что бифштекс сожрал, — потер пальцами шрам на боку, — не болит ни хрена.

– Да, пожалуй, – говорю я и задумчиво киваю.

— Вам и коньяк также пить не следовало бы. — Доктор вытряхивал последние капли из бутылки в свою рюмочку. — Хотя если вы согласитесь на мои условия, то последний месяц вашей жизни окажется самым пьяным месяцем вашей жизни. И что же, совсем не болит?

– В церкви принято различать понятия «вина» и «стыд», – продолжает Чейз, складывая руки пирамидкой. – Более традиционный священник сказал бы, что стыд – это уловка дьявола, пытающегося обмануть человека и заставить его поверить в то, что он не имеет никакой ценности, что его нельзя любить, нельзя простить. Стыд заставляет нас скрывать наши ошибки вместо того, чтобы признать их. А вот чувство вины, напротив, даровано Богом. Оно является признанием того, что все люди могут совершать ошибки. Благодаря этому чувству мы стремимся исправить совершенное, чтобы Господь простил нам наши грехи. Так что вопрос в том, чувствуете ли вы вину за совершенные вами поступки или стыд от того, какой вы?

— Чуточ-ку тя-нет!

Солнце, выглядывающее из-за свинцовых туч, рисует на стене светлый квадрат. Я думаю, что мне стыдно за то, как все это отразилось на моей семье. Они не имеют ни малейшего понятия о том, что происходит, поэтому им приходится составлять картинку из того, что рассказывают им другие. Но больше всего мне стыдно за то, что я здесь, что я такой человек, которого общество считает необходимым держать взаперти. Если бы я не сделал того, что я сделал, если бы меня не было в реестре преступников, возможно, полиция вела бы это дело совершенно по-другому.

— Боли не будет еще несколько дней, потом она за вас, конечно, примется, с этим ничего не поделаешь, и к этому вы должны быть готовы. Скажите, Максим Данилович, вы хорошо стреляете?

Я не отвечаю, и Чейз наклоняется ближе.

— Из автомата девяносто шесть из ста. Но это было тридцать лет назад. Сейчас не знаю, давно оружия в руках не держал. А что, нужно грохнуть кого-то?

– Если есть на свете кто-то, у кого вы хотели бы попросить прощения, помните, что сделать это никогда не поздно. Бог слышит вас, – говорит он, мягко улыбаясь. – В чувствах вины и стыда нет ничего плохого, они просто означают, что человек осознает: он поступил вопреки принятой морали. Но я начинаю переживать, когда понимаю, что это единственное, что чувствует человек. Однажды я разговаривал с человеком, который убил своего брата. Они жили на хуторе, который унаследовали от своих родителей, и когда один из братьев выяснил, что второй украл деньги из общей кассы, он взял молоток и забил его насмерть. Хотя речь шла всего о нескольких сотнях крон, этот человек решил, что его вины в произошедшем нет. Брат предал его и был справедливо наказан. Я пытался переубедить его, потому что опасался, что вина, которую, как он утверждал, он не чувствует, съест его изнутри. Для меня было очевидно, что он застрял в стадии отрицания, потому что правда была слишком ужасной. И я оказался прав – в годовщину смерти брата он совершил самоубийство.

— Нет, — врач поморщился, — для этой цели обычно приглашают совсем других людей. Вам никого не придется убивать. Ваше дело только вести машину. Ну, так вы согласны? — Он вынул из кармана халата сложенный вчетверо листок и, отодвинув пустые рюмки, расправил его на столе. — Если да, то вы должны это подписать.

Мы снова молчим, и я думаю о том, всегда ли священники говорят с теми, кто сидит здесь, о тяжких преступлениях и самоубийствах. Что он хотел сказать своей историей? Это история из жизни или притча из Библии, призванная вызвать у меня ответную реакцию? Но, несмотря на мое нежелание подыгрывать ему, я задумываюсь о своем чувстве вины. Я не бессовестный психопат, совсем наоборот. Моя душа болит от тщетных попыток загладить все мои поступки.

— Сначала я должен узнать, в чем будет заключаться моя работа?

– Мне стыдно, – говорю я наконец. – За то, что я сделал. И я боюсь, что моя семья не простит меня.

— Все очень просто, — сказал врач совершенно трезвым, но теплым голосом. — Несколько дней назад погиб наш водитель, ты должен его заменить. Туда ты едешь на «Лендровере», обратно приведешь машину с товаром. Ты справишься с большой машиной?

— Да фуры я в загранку водил, пока по пьяному делу не уволили, — сказал Максим Данилович. — Куда будет ездка?

– Вы не можете отвечать за поступки других людей, – продолжает Чейз, – но вы можете искупить свою вину. Если вы попросите прощения, это будет значить, что вы раскаялись и хотите исправиться. Затем вам нужно уяснить, что никто из людей не совершенен, все иногда совершают ошибки.

— Товар, который ты доставишь, сейчас находится на складе в городе Припять.

Несмотря на то что обычно подобные заготовленные утверждения о жизни вызывают у меня аллергическую реакцию, слова Чейза проникают мне прямо в душу.

— В зоне АЭСки, что ли? — Там!

– Все ли можно простить? Я хочу сказать, неужели можно простить даже самые ужасные поступки?

— Что-нибудь серьезное или барахло?

Я никогда раньше об этом не задумывался, но теперь с волнением жду ответа Чейза. Он меняет позу, стул под ним поскрипывает.

— В основном барахло.

– Бог прощает все, но, если вы ощущаете вину, возможно, вам хочется, чтобы вас кто-то простил, а для этого нужно раскаяться.

Ощутив легкое прикосновение боли, Максим Данилович решил свернуть затянувшийся разговор.

– Как?

— Согласен! — сказал он, не глядя больше на собеседника. — Какая, к чертям, разница, по какой дороге машину гонять. Был бы асфальт в три слоя. И еще одно условие: достаньте мне еще таких папирос. Привык к ним. Мне друзья из Мурманска всегда присылали, а теперь, раз я умер, не пришлют больше.

Впервые за время нашего разговора взгляд Чейза твердеет. Он наклоняется еще ближе ко мне, кажется, будто он почти падает на меня.

— Ты должен это подписать! — напомнил Александр Алексеевич, подвигая листок.

– А это, Даниель, – говорит он, – станет возможным, если вы признаетесь в совершенном преступлении.

— А что это?

Вероятно, он очень ослаб, и теперь после коньяка, строчки, напечатанные на машинке, разъезжались перед глазами, не ухватить смысла.

Глава 28

— Эта бумага позволит без особых сложностей перечислить заработанные вами деньги на счет вашей семьи. Не бойтесь, никакого другого договора между нами не будет.

Я избегал Каспера и остальных, как только мог, и делал все, чего от меня ждали. Я рано вставал, ехал на автобусе в школу, посещал уроки, возвращался домой, делал домашнее задание, помогал с приготовлением пищи. В субботу утром я проснулся оттого, что кто-то стучался во внешнюю дверь барака. Там стоял Бенгт, одетый в джинсы и высокие зеленые сапоги. Он сказал, что я должен убрать коровник, и дал мне пять минут на то, чтобы одеться. Я слышал, как остальные в своих комнатах стонали, когда слышали свои задания.

Я никогда еще не убирал коровник и понятия не имел, насколько это трудно. Влажная солома была очень тяжелой, а когда я погрузил ее на тележку, нос и горло заложило от резкого запаха.

— Я и не боюсь… Кто сказал, что я боюсь?.. Я в Чехословакии, между прочим, воевал. Ранение имею… — Приняв из руки доктора авторучку, Максим Данилович подмахнул листок, так и не сумев его прочесть.

Я осторожно работал в центральной части коровника, стараясь не наступать на лепешки навоза и держаться подальше от жвачных животных. Казалось, они следят за мной своими пустыми глазами, словно знают, что мне здесь не место, от их взглядов мне становилось жутко.

Ингегерд сказала, что она переговорила с Уллой-Бритт и что завтра, возможно, ко мне приедет папа. Я равнодушно ответил «хорошо», но внутри меня все затрепетало. От мысли о том, что сюда приедет папа, что я увижу кого-то из домашних, мне стало тепло. Я бы очень хотел, чтобы приехала еще и Лидия, но я помнил, каких слов наговорил ей перед расставанием. Что ненавижу ее больше всех людей на земле, что никогда больше не хочу ее видеть.

Подмахнув, он с трудом выпрямился у стола. Голова кружилась. Наверное, он пьяно улыбался.

Наступил вечер воскресенья, я стоял у ворот и ждал. Ингегерд сварила кофе и достала из морозилки булочки, я вытер стол на улице и поставил его возле внешней стены сарая, откуда открывался красивый вид на поля.

Желтый автобус я заметил издалека, темная точка приближалась ко мне. Чем ближе она становилась, тем больше я нервничал. Да, я очень волновался о том, как пройдет моя встреча с папой, я так по нему соскучился.

— Мне надо прилечь!.. Спать хочу. Помнишь, как в той мультяшке: «Поели, теперь можно поспать».

Я болтался по маленькой остановке, не зная, куда девать руки, и наконец засунул их в карманы. Водитель автобуса включил фары и просигналил мне, чтобы я отошел. Я забрался в высокую траву, пытаясь заглянуть в блестящие окна, разглядеть папу среди всех этих лиц.

6

Автобус фыркнул и, присев, открыл двери. Кто-то пробирался по проходу. Я улыбался до тех пор, пока не понял, что это женщина с выкрашенными хной волосами. Я подождал, пока она выйдет, а потом взбежал по лестнице в автобус и уставился на пассажиров.

– Папа?

В головах постели радио играло. Негромко звенел клавесин, потом нежные женские голоса. Очень долго, проснувшись, он лежал на спине совершенно неподвижный, не открывая глаз. Он помнил все, происшедшее накануне. Во рту даже сохранялся вкус вчерашнего коньяка. Темная этикетка — золотые горы, латинские буквы.

Я осмотрел всех, но его не было. Водитель торопился ехать дальше.

«Я умру скоро, — подумал он. — Мне предложили хорошую работу? Кажется, я согласился? Точно, я согласился, я что-то подписал. Деньги достанутся Ольге. То, что я подписал, было, наверное, доверенностью. Бред какой! Но лучше такой бред, чем такая жизнь. — Покопавшись немного в себе, он не без удовольствия отметил, что вовсе не испытывает страха, не боится этой самой смерти. Всегда ее боялся, а теперь почему-то перестал. Пахло розами и пролитым кофе. Слух обволакивали нежные голоса. — Если все это не шутка, то я, конечно, согласен. Почему я должен отказать себе в последнем удовольствии. Потребую, конечно, пусть покажет результаты анализов, снимки, если правда- опухоль на верхней стенке, я с ним и на брудершафт выпью. Золотые горы были ничего, крепкие, и голова после коньяка не болит».

– Ты едешь или как? – спросил он, я покачал головой и спрыгнул на землю.

Он открыл глаза. Музыка стихла. Передавали последние известия. Дверь открылась. С подносом в руках вошла знакомая медсестра. Он припомнил: доктор говорил, сестру зовут Алевтина. С подушки трудно было разглядеть, что там, на подносе, но большой желтый бок апельсина ни с чем не перепутаешь, и, судя по запаху, на этот раз все будет съедено, прежде чем успеет остыть.

Ингегерд встретила меня во дворе. Она сказала, что позвонила Улла-Бритт и сообщила, что у папы возникли непредвиденные обстоятельства и он не смог приехать, но он точно навестит меня в следующие выходные.

— Я смотрю, завтрак у нас похлеще вчерашнего, — дергая за рычаг кровати и приподнимаясь, весело сообщил он. — Хотя и вчера было неплохо. Вы каждый день меня так кормить собираетесь?

Меня хватило еще на два раза, а потом я сдался и перестал ждать автобуса. В последний раз, когда Улла-Бритт обещала, что папа приедет, я улегся в своей комнате и слушал музыку. Мою голову словно сжимал невидимый шлем, слишком тесный для моей головы, я задернул покосившиеся шторы.

— Это опять ужин, — сказала Алевтина, опуская поднос на стол. — Поешьте и одевайтесь. Я вернусь через пятнадцать минут, вы должны быть готовы.

Около четырех часов пришла Ингегерд с подносом с булочками и сказала, что многим родителям бывает трудно смириться с тем, что их дети живут не с ними. Что они чувствуют свою вину за это и не знают, как с ней справляться.

— К чему готов?

Позже тем же вечером у меня зазвонил мобильный. Определился наш домашний номер, и я уставился на девять цифр на экране. Я не разговаривал с папой с тех пор, как переехал сюда, да и мы не разговаривали по-настоящему с тех пор, как заболела мама. Звук телефона врезался в меня, но я заставил себя подождать до тех пор, пока телефон не замолчит. А потом я лег на кровать и вжался головой в матрас так, что стало больно.

Но дверь уже затворилась, знакомо щелкнул ключ. На стуле рядом с кроватью лежала аккуратно сложенная синяя пижама. Максим Данилович выбрался из-под одеяла, облачился. Пижама была не совсем его размера, но зато она была теплой, и штаны не падали, широкая резинка туго охватила живот. За окном ночь. Шоссе освещено, но окна в новостройке не горят. Он опять проспал, похоже, целые сутки.



Он еще не успел закончить свой ужин (бифштекс на этот раз оказался вполне приличным, а кофе просто раскаленным и крепким), когда опять появилась Алевтина.

Я пытался быть невидимкой, и в школе, и на хуторе, ни с кем не разговаривал без особой необходимости. Через пару недель весна вступила в свои права.

— Покойников не боитесь? — спросила она.

Однажды, в особенно теплый день школьный внутренний дворик стал настоящей раскаленной сковородкой. Я стоял в тени и увидел черный «БМВ» с тонированными стеклами. Что-то было знакомое в этой машине, а когда из нее вылез Джексон, я не поверил собственным глазам. Он кивнул и широкими шагами подошел ко мне. Я подумал, что его вычурная одежда и картинные жесты смотрятся здесь совершенно неуместно.

— Нет, а почему я должен их бояться?

– Привет, малыш, – сказал он, пожимая мне руку.

— Если не боитесь, тогда пошли. Предстоит большая работа, а у нас с вами всего три часа времени.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я озадаченно.

— Какая работа будет? — послушно следуя за ней по полутемному высокому коридору, спрашивал он. — Нет, я согласен на любую. Просто хотелось бы знать, что за работа.

– Приехал проверить, как у тебя дела.

— Натурщиком! — Она надавила кнопку. Бесшумные, как и их собственные шаги, растворились двери скоростного лифта. — Устраивает?

– Как ты меня нашел?

В лифте оказалось прохладно и в сравнении с коридором очень светло. Прямо перед Максимом Даниловичем было большое зеркало, и, пока продолжался спуск, он имел возможность изучить свое отражение. Оказывается, он сильно похудел, щеки бледные, запали, скулы вылезли уродливо вперед. Сопутствовавшая все последние годы его собственному изображению пьяная опухлость начисто отсутствовала, только губы дрожали так же, как и всегда с похмелюги.

– Шёбо довольно маленькое местечко. – Он улыбнулся. – Пошли пожрем.

Желтый квадратик скользил по узкому световому табло над дверью, лифт двигался вниз. На цифре «один» включила что-то на щитке, и кабина пошла дальше.

– У меня шведский через десять минут.

«Конечно, вниз. В подвал… Куда же еще меня ночью везти? В морг!»

– Да ну брось, твои друзья приехали тебя навестить. Прогуляй, и все! Есть тут какой-нибудь «Макдоналдс»?

— Мы в морг? — пригибаясь, иначе было под трубами не пройти, спросил он, снова следуя за своей провожатой.

– Нет.

— В морг! — подтвердила она.

– Ладно, значит, возьмем кебаб. Пошли.

Метров через двадцать Алевтина остановилась. Сухая длинная ладонь нажала на ручку двери, металлические створки распахнулись, и Максим Данилович оказался стоящим посреди большого низкого зала. Алюминиевые эмалированные дверцы, гудение. Холодок, идущий от белого кафельного пола. Морг был обширный, в таком можно разместить и семьсот, и тысячу человек, еще место останется.

Я залез в машину и поздоровался с остальными парнями. Казалось, они все были очень рады меня видеть. Они говорили «Привет» и хлопали меня по плечам, а я даже не знал, как их зовут. Я был знаком только с Аднаном.

Мы поехали в пиццерию в центре, и Джексон угостил всех кебабом. Всего несколько минут спустя я снова почувствовал себя в своей тарелке и перестал думать о том, что произойдет, когда Бенгт и Ингегерд узнают, что я прогулял урок. Мы смеялись и пили колу, никто не говорил о Мустафе и о поножовщине на кладбище. Солнце светило через окно, а пиццайоло улыбался нам.

7

Должен признаться, так хорошо мне давно уже не было. Хотя я решил полностью прекратить общение с Джексоном, я позволил себе порадоваться тому, что он и остальные ребята проделали весь этот путь, чтобы увидеться со мной. Что я не был просто «козлом отпущения», о котором все забыли.

В кафельной стене оказалась еще одна металлическая дверь, они вошли в небольшой хорошо освещенный бокс. Посредине бокса стоял металлический стол, на столе лежал голый человек. Не сразу, не в первую секунду Максим Данилович сообразил, что этот человек давно уже мертв. Сбили с толку щетина на щеках и длинные свалявшиеся волосы. В углу он заметил груду одежды, вероятно, ее недавно разрезали и содрали с мертвого тела. Какое-то коричневое кашне клубком. Кожаная куртка. Торчал вверх двумя расходящимися черными лоскутами распоротый сапог. Рядом валялись дешевые часы.

Мы вернулись к школе так, чтобы я успел на последний урок. Машина дрожала от бассов, а когда я вылез из нее, остальные закричали мне, что мы скоро увидимся.

По дороге к школе я встретил Каспера.

Кроме металлического стола и грязной одежды были еще два высоких табурета на колесиках. На одном из табуретов лежала плашмя небольшая грязная палитра и запечатанная коробка с краской, там же несколько скальпелей, тюбики с клеем и набор кисточек. Среди кисточек валялся скальпель. Рядом со столом стоял небольшого роста худой человек. В синем фартуке, туго повязанном на халат, он выглядел настоящим мясником.

— Я пошла! — сказала Алевтина, прикрывая снаружи дверь. — У вас в распоряжении два часа!

– Мои друзья, – сказал я, заметив, что он смотрит на машину.

— Макаренко! — представился молодой человек, похожий на мясника. — Я ваш скульптор.

Каспер кивнул. Я заметил в его взгляде что-то новое – уважение. Это придало мне силы. Я знал, что Джексон и его приятели выглядят солидно, сразу понятно, что они серьезные ребята.

Он не протянул руки, и его нисколько не задело то, что Максим Данилович никак не ответил на приветствие. Имя вызвало неожиданную ассоциацию, картинку, лицо из прошлого. Макар Дмитриев. Сколько лет назад?! Этот скульптор совсем не был похож на лейтенанта. Что только в трезвую голову лезет?

– Здорово, что они приехали, – сказал Каспер.

— Вы когда-нибудь позировали на портрет? — спросил мясник-художник, демонстрируя крупные желтые зубы.

– Это мои братья, – ответил я и ударил кулаком в грудь.

— Только в фотографии!

Каспера не было в автобусе, на котором мы обычно возвращались в Хагу, но, когда я пришел в комнату, моя бейсболка Philipp Plein снова висела на спинке кровати, а когда я уже почти заснул, в дверь постучал Кваме.

— Правила простые, — сказал он. — Пока я работаю, вы сидите неподвижно. У нас с вами маловато времени, а работа большая. Вот из этого сырья, — он указал на обнаженное тело, лежащее на железном столе, — я должен создать ваш портрет. В живописи, как и в скульптуре, что главное, знаете? Сходство! Должно быть абсолютное сходство. Так, чтобы ваша жена не догадалась! — Он гадко подмигнул, левый краешек его губ загнулся вниз. — Так что не будем терять драгоценных минут.

– Пошли-ка, хочу тебе кое-что показать.

Я надел куртку и вышел вслед за Кваме из барака. Над полем лежала тонкая полоска тумана, заходящее солнце освещало небо в теплые золотые тона. Никогда раньше я не видел такой красоты, и мне захотелось, чтобы Лидия тоже была здесь и увидела это.

Послушно Максим Данилович устроился на предложенном табурете, противный скульптор вынул из кармана своего грязного фартука резиновые перчатки, натянул их и только после этого, взяв свою модель одной рукой за затылок, а другой за подбородок, поставил голову в нужное положение.

– Куда мы идем? – спросил я, но Кваме не ответил, за его широкой спиной мне ничего не было видно.

— Вот так будете сидеть. Еще раз повторяю, не двигаться! — Он, как хирург перед операцией, поднял руки, плотно упакованные в желтую резину, указывая растопыренными пальцами в потолок, и наклонился к трупу. — Ну что же, пожалуй, начнем!

Мы прошли по неровной дорожке, вьющейся между полями, и чем дальше мы удалялись от хутора, тем больше я сожалел, что не взял с собой никакого оружия. Что я буду делать, если Кваме и остальные набросятся на меня? А потом я подумал, что это совершенно не важно. Пусть изобьют меня до смерти, если хотят.

Только теперь Максим Данилович заметил, что из тощего желтого горла мертвеца неприятно торчала стеклянная трубка. Небольшими щипцами с резиновыми насадками Макаренко прихватил эту трубку за конец и коротким движением выдернул.

— Глаза закрыть можно? — спросил Максим Данилович.

Мы пробирались через заросли, влажная дымка окутывала лиственные деревья. В сумерках все вокруг казалось нечетким, и я подумал о том, что не найду дорогу назад. Под ногами был мягкий мох, я прислушивался к голосам. Наконец я кое-что услышал. На полянке горел костер, а вокруг на поваленных бревнах сидели остальные.

— Закройте!

– Здоров! – сказал Каспер, пожимая нам руки.

Судя по скребущему звуку, скульптор-мясник сдирал скальпелем с мертвых щек щетину. Желая голосом перекрыть этот гадкий шорох, Максим Данилович спросил:

Мы с Кваме сели рядом с ним, и Каспер протянул нам рюкзак, набитый бутылками пива. Кваме дал мне одну из них, я открыл ее и отхлебнул.

– То есть ты знаешь кое-кого? – спросил Робин. У него были светлые жидкие волосы, закрывающие прыщавое лицо.

— Его вместо меня похоронят?

– Робин тоже из Мальмё, – объяснил Каспер.

— Помолчите, я должен сосредоточиться! — зло сказал скульптор. — Я скажу, когда можно будет говорить!

– Ты хочешь сказать, Джексона? – ответил я, потягиваясь. – Да, он мой приятель.

«Может, не надо было мне бумажку подписывать? Может, зря я все это? Ведь так и не спросил снимки. Может, ничего у меня нет. Просто дурят они меня с опухолью. Хотят использовать для своих целей и дурят. Им нужен для чего-то опытный водитель, понятно, но не слишком ли большие затраты? Нельзя, что ли, проще? Что-то здесь другое, а что вот, понять бы? Обратного пути у меня нет. Потерплю пока. Там посмотрим, что за работа будет. А то, что меня официально похоронят, это неплохо даже, как ведь в молодости мечтал на собственных похоронах погулять. Все плачут, а мне смешно. Дурак, конечно, был, молодой, но все равно любопытно».

– Ты ему продаешь? – спросил Робин.

Шея в неподвижности затекла, и, не имея возможности подвигать головой, он открыл глаза. Скульптор, оказывается, уже закончил свою работу. Лицо мертвеца на столе изменилось совершенно. Губы стали ярче, щеки выдувались туго вверх, уложенные и покрашенные волосы влажно блестели. Мясник теперь занимался кистями рук, он смазывал чем-то пальцы мертвеца по одному и потом прилепливал что-то. Максим Данилович обратил внимание, что скульптор боится каждого своего прикосновения.

– Хмм…

— Снимите крестик, — попросил он. Не глядя, протянул руку.

Он кивнул, зажег косяк и затянулся, а потом передал его мне.

Максим Данилович снял крестик и положил его на резиновую перчатку.

– За что ты здесь?

— Теперь кольцо!

– Драка.

«Надо было мне все это возвращать, — подумал он. — Или доктор просто не понял, что без кольца меня жена не опознает? Нет, все этот доктор знает, психолог. Цветы, коньяк, бифштекс. Все он правильно рассчитал. Куда я денусь? А этот чего-то сильно боится. — Наблюдая за тем, как мясник надевает на безымянный палец трупа его обручальное кольцо, Максим Данилович утвердился в своей догадке. — Работает, будто заразы боится. Будто живая чума перед ним в пробирке. А ведь по виду бывалая сволочь. Интересно, чего же он может так бояться? Что в этом мертвеце такого неприятного, что у художника аж сопли от страха потекли?»

– Серьезная или как? – спросил Каспер.

Когда работа была закончена и мясник-художник отступил на несколько шагов, желая оценить ее со стороны, Максим Данилович наконец также увидел все в целом. Бросилась в глаза татуировка на руке трупа. Синий якорь в объятиях морского зверя.

Я зажал косяк губами и втянул дым, пытаясь удержать его внутри как можно дольше, а потом выдохнул.

«Сказать?»

– Порезал кое-кого, – сказал я и протянул косяк Али, но тот покачал головой.

Но ничего сказать он не успел. Вошла Алевтина.

– То есть ты малолетний бандит. Мне такие нравятся. – Робин улыбнулся и достал начатую банку энергетика. – Где ты живешь?

— Пойдемте.

– В Соргенфри.

Он слез с табурета и наконец покрутил головой.

— Хотите проститься с женой?

Вокруг нас стало совсем темно, небо сделалось черным и непривычным. Каспер и Робин сидели, вытянув ноги. Я знал, что они ходили во второй класс гимназии в Шёбо, но подозревал, что оба старше, чем кажутся.

— А можно?

— Только издали. Ей уже, к сожалению, сообщили о вашей смерти.

– Люди совершенно не понимают, как хорошо им живется, – сказал Кваме и состроил мину. У него был странный акцент, он спотыкался на согласных. – Они не представляют себе, что значит быть по-настоящему бедным.

Они вышли из лифта на первом этаже, и Алевтина длинным окольным коридором повела Максима Даниловича вокруг приемного покоя. Ольга сидела на банкетке с опущенной головой. Коленки сомкнуты, даже издали сквозь маленькое стекло окошечка регистратуры он смог разглядеть, что на чулке у нее дырочка, а щеки дрожат, мокрые от слез.

– Кваме приехал сюда аж из чертовой Нигерии, чтобы угонять машины, – объяснил Каспер.

8

Проснувшись все в той же кровати, он дернул за рычаг и, когда спинка поднялась, сразу включил радио. За шторой было еще светло. Диктор объявил время, и Максим Данилович понял, что случайно выиграл несколько часов. Наверное, на этот раз Алевтина ошиблась, что не мудрено при подобной измотанности, и вколола ему недостаточную дозу снотворного. Он должен был проснуться только ночью, здесь вообще все делалось только ночью. Алевтина сказала, что, когда он проснется, все ему окончательно объяснят и можно будет приступить к работе, так что эти несколько часов могли оказаться вообще последними.

– Это же win-win[8], – Кваме улыбнулся. – Я получаю кэш, а они – страховку.

– А где живет твоя семья? – спросил я.

На стуле рядом с кроватью лежал уже приготовленный комплект одежды: белье, костюм, рубашка. Возле кровати стояли ботинки. Все новенькое, из магазина, нитки от ярлыков торчат. Он не стал одеваться. Пижама исчезла, и опять пришлось завернуться в одеяло. Он ходил по палате, пытаясь сообразить, как же использовать это случайно полученное время, и не мог ничего придумать. В раздражении выключил радио и так же в раздражении на всякий случай хлопнул пальцем по кнопке вызова.

Кваме замолчал. Подобрал палочку и начал ворочать ей костер.

— Дежурная сестра. Что у вас случилось, больной?

– Они остались в том городе, где он вырос, – ответил Каспер. – Живут там в какой-то лачуге.

— Дверь! — сказал он негромко, еще не веря в свою удачу. — Кто-то случайно запер дверь в мою палату снаружи. Нельзя ли открыть?

– Заткнись, – прошипел Кваме.

— Какая палата?

С трудом он припомнил номер на двери.

Между нами повисла тревожная тишина, я посмотрел на костер. Я видел, как огонь облизывает большие бревна. Каждый раз, когда Кваме задевал их палочкой, в воздух поднимались икры.

— Семьсот седьмая. Пожалуйста. Откройте, а то я тут как узник замка Иф, уже подкоп собираюсь делать.

Бутылка шла по кругу, я отхлебнул несколько раз. Единственным, кто не пил, был Али. Он сидел, сложив руки на груди, и смотрел в землю. Я подумал, почему он вообще здесь, но потом решил, что, если он на самом деле такой псих, как рассказывал Каспер, возможно, остальным нужно за ним присматривать.

— В семьсот седьмой у нас никого нет! — Было слышно, как она перелистывает журнал. — Какая-то ошибка в записях, извините. Сейчас я подойду. Вы можете потерпеть еще пару минут, больной?

– Тебе повезло, что ты сюда попал, – сказал наконец Робин. – Бенгт и Ингегерд нормальные, и в этом долбаном мире они наш единственный шанс.

Телефонные аппараты находились в маленьком холле возле лестницы. Идти через весь коридор замотанным в одеяло показалось неловко, и Максим Данилович все же воспользовался одеждой, лежащей на стуле. Галстука он, конечно, не повязал, также не надел и пиджака. Только трусы, майка и брюки. Под кроватью он нашел вполне подходящие к данному случаю шлепанцы. Открывшая дверь палаты дежурная сестра пожимала плечами и что-то пыталась объяснить, но он вежливой шуткой легко спровадил эту молодую дурочку.

– Что ты имеешь в виду? – спросил я и сделал еще один глоток, из-за чего желудочный сок поднялся мне в горло.

«Теперь я могу позвонить, — уже позаимствовав у сухонького дрожащего старичка жетон и сняв трубку, соображал он. — Но кому? Домой? Дома они думают, что я умер. Наверное, уже съездили, договорились об отпевании в церкви. Произведение искусства, изготовленное из какого-то нечистого бесхозного трупа еще теперь будут по всем правилам отпевать в храме божьем, будут свечи ставить за упокой души под моим именем. В гараж? Это зачем я буду звонить в гараж? Что я им скажу? — И вдруг в памяти всплыл, казалось, давно утерянный, забытый телефон. — Интересно, он в Киеве сейчас? Вроде у него здесь мать была? Сколько я его не видел? Глупо. Но как-то я должен воспользоваться этим последним телефонным звонком».

– Все предрешено, – продолжил он, пожимая плечами. – Кто-то рождается богатым, а кто-то бедным. Так должно быть. Ты что, думаешь, что общество существовало бы, если бы все были банкирами и предпринимателями?

От звука голоса, вдруг возникшего в телефонной трубке, у него даже что-то больно шевельнулось в груди, перехватило дыхание.

Я покачал головой:

— Лейтенант? — выдохнул он, другого слова просто не нашлось.

– Обществу нужны мы, отребье.

— Вам кого? — жестко отозвалось в трубке.

– Именно так. А иначе кто им колу подаст? – Каспер захихикал.

— Не узнал меня, лейтенант. Не узнал! Нехорошо старых друзей забывать, нехорошо. — Он с трудом справлялся с дыханием. — Ну, ты теперь, я слышал, большой человек…

— Кто говорит?

– Но иногда нужно напоминать им об этом. У меня был покупатель – приходил каждую неделю. Очень богатый, но жадный, как черт. Он считал себя умнее меня и всегда пытался выбить у меня скидку. И однажды мне это надоело. У меня был плохой товар с примесью всякого дерьма, и я продал его ему. Со скидкой. У него случилась аллергия, и он попал в больницу.

— Макарушка, это же я! Ну я, Макс! Помнишь Чехословакию? Градусник, зеркальце?

— Максим?

Кваме и Каспер захохотали, запрокинув головы к верхушкам деревьев, их лица изменились от отблесков костра. Я взял еще один косяк и в этот раз затянулся поглубже. Я почувствовал, как расслабляется мое тело, и подумал обо всем том, от чего Улла-Бритт хотела меня спасти, помещая сюда. Видела бы она меня сейчас!

— Ну наконец-то. А я уж думал, вообще боевого друга позабыл, журналист!

Робин продолжал допрос, пытаясь выяснить, кого я знаю в Мальмё. Я подыгрывал изо всех сил и надеялся, что ему этого хватит. Я никогда не участвовал в делах Джексона, связанных с наркотиками, но теперь, когда другие меня зауважали, я не хотел лишиться их уважения.

— Да, неожиданно как-то получилось. — В голосе Макара обозначилась знакомая нотка, очень он не любил попадать в неловкое положение. — Я здесь случайно. Приехал на несколько дней. Сижу, понимаешь, над статьей, и вдруг звонок. Ты вообще как сам-то, жив? Тянет чешская пуля?

Мы сидели так долго, что я потерял счет времени. Но обнаружив, что костер погас, я все-таки очень удивился. От большой кучи поленьев осталась лишь маленькая кучка серо-белого пепла. Воздух стал прохладнее. Под одеждой моя кожа покрылась мелкими пупырышками, я сложил на груди руки, чтобы стало теплее. Робин полил костер водой, поднялся белый пар. Шипение углей было похоже на механический звук мотора.