— Что за имя такое Пия? — насмешливо протянул кто-то еще.

Фыркнула одна девочка, засмеялась другая.

— Меня назвали в честь прабабушки, — объяснила Пия. Она собиралась сказать, что имя у нее немецкое, но запнулась: кто знает, какие глупости внушали девочкам, прежде чем они попали в приют.

— Вот спасибо маме с папой, — проговорил насмешливый голос.

Некоторые захихикали.

— Не слушай их, — раздался голос Дженни.

Пия приподнялась на локте и напрягла зрение, пытаясь разглядеть ее, но было слишком темно.

— Можно мы будем звать тебя Пипи? — съязвила одна девочка.

— Или Пись-Пись?

— Наверно, мама считала тебя настоящей зассыхой.

Все покатились со смеху.

— Перестаньте! — одернула девочек Дженни. — Ее мама умерла от «лиловой смерти».

Кто-то ахнул, и смех поутих.

— Ты видела, как она умирала? — поинтересовался первый голос.

— Ага, расскажи нам, как это было, — добавил насмешливый голос. — Кровь из глаз текла по всему лицу?

— Прекратите, — снова вступила Дженни. — Вы пугаете маленьких.

— Да брось ты, — отозвался насмешливый голос, — мы все видели, что произошло с сестрой Энн.

— Но незачем об этом вспоминать, — возразила Дженни. — После того как она упала в рекреации, у меня целую неделю были кошмары. И у Джиджи тоже.

— А у кого не было? — поддержал ее кто-то еще.

— Я не видела, как она умирала, — призналась Пия. — Когда я проснулась утром, мама уже скончалась.

— Сочувствую тебе, — проговорил тоненький голосок.

— И я, — подхватила другая девочка.

— А моя мама скоро приедет за мной, — заявил тоненький голосок.

— Как же, жди, — разуверил ее насмешливый голос. — Я сто раз тебе говорила: сестра Эрнестина врет. Она наплела тебе баек, чтобы ты перестала плакать. Она всем такое говорит.

— Нет! — воскликнул тоненький голосок. — Мама вернется! Она мне обещала!

— Тихо, — попыталась успокоить их Дженни. — Хотите, чтобы вас снова наказали?

Все замолчали, и на комнату опустилась тишина, только железные кровати скрипели да тела елозили на матрасах.

Потом Дженни прошептала:

— Пия!

— Что?

— Если сестра Эрнестина услышит, что кто-то разговаривает или плачет после отбоя, провинившиеся получат три удара кожаным ремнем. И не пугайся, если среди ночи она заявится загнать нас в туалет. Она иногда так делает, когда у нее плохое настроение.

— Ага, — подтвердила насмешливая девочка. — И заставляет садиться по двое над дыркой и сидеть, пока что-нибудь не вылезет. — Теперь в голосе сквозили грусть и горечь.

— Спасибо, что предупредили, — поблагодарила Пия.

— Пожалуйста, — ответила Дженни.

Комната снова погрузилась в тишину.

Пия легла на бок, повернувшись к окну. Слезы катились у нее из глаз. Нужно как-то отсюда выбираться.



Наутро сестра Эрнестина ворвалась в комнату со швабрами и плетеной корзиной. Оставив их около двери, она прошагала мимо ряда кроватей, сдергивая с девочек одеяла и шлепая тех, кто не вскакивал сию же минуту. Она еще не успела дойти до окна, когда Пия потрясла Джиджи за плечо, чтобы разбудить ее, и в то же время почувствовала, что ночная рубашка сырая с одного бока. Пия заглянула под одеяло. По простыне расплылось желтое пятно. Другие девочки уже встали и убирали кровати. Пия вскочила, стащила Джиджи с матраса и поставила на ноги. Малышка что-то бормотала в полусне. Ее маленькая мятая ночнушка была вся желтая и влажная. Пытаясь спрятать пятно на простыне, Пия натянула одеяло до самой подушки, но сестра Эрнестина уже остановилась в ногах кровати, грозно взирая на ее мокрую рубашку.

— Разберите постель, мисс Ланге! — заорала она.

Пия откинула одеяло, и сестра Эрнестина схватила Джиджи за руку и потащила в проход.

— Ты знаешь, что бывает с теми, кто писается? — рявкнула она.

Джиджи заплакала и попыталась вырваться. Сестра Эрнестина вынула из-под сутаны ремень и занесла его над девочкой. Пия рванулась к ней, заслоняя собой Джиджи, и крикнула:

— Стойте! Это не она!

Сестра Эрнестина застыла на месте и уставилась на нее.

— Что вы сказали, мисс Ланге?

— Это не она.

— Я слышала, но вы, видимо, забыли, как надо ко мне обращаться.

— Извините, сестра Эрнестина. Это не Джиджи описалась, сестра Эрнестина.

В глазах монахини заплясала свирепая радость.

— Кто же тогда?

— Я, сестра Эрнестина, — сказала Пия. — Это я.

Монахиня отпустила Джиджи, и та, всхлипывая, кинулась к Пии.

— Тогда приготовьтесь к наказанию, мисс Ланге.

— Но это была… это была моя первая ночь здесь, сестра Эрнестина, — пролепетала Пия. — Я устала, была напугана новой обстановкой и не знала, разрешается ли вставать, чтобы облегчиться. И не понимала, куда идти. Я старалась сдержаться, но…

— Это не оправдание, — возразила монахиня и, потрясая ремнем, жестом велела девочке приблизиться. Остальные воспитанницы застыли в молчании. Несколько малышей заплакали. Пия подошла ближе и, закрыв глаза, собрала волю в кулак. Кожаный ремень свистнул в воздухе, опустился на влажную ночную рубашку, и заднюю часть бедер обожгло болью. Колени подкосились, и она упала на пол. По горячим щекам ручьями полились слезы; кожу на ногах, казалось, жалил целый рой ос. Пия развернулась и протянула вперед руки, чтобы защититься. Монахиня снова занесла над ней ремень.

— Прошу вас, сестра Эрнестина, — умоляла Пия, — простите! Это больше не повторится.

Монахиня нехотя опустила ремень.

— Смотрите у меня, мисс Ланге, — проворчала она. — Я наказала вас за ложь. Джиджи каждую ночь мочится в постель. Теперь скажите: вы усвоили урок?

Пия кивнула, от боли сжав зубы.

— Да, сестра Эрнестина, — удалось произнести ей.

— Отлично, — ответила та и убрала ремень под сутану. — Сейчас вам трудно в это поверить, но позже вы поблагодарите меня за строгость. Чем быстрее вы научитесь на своих ошибках, тем легче вам будет в жизни. — Она огляделась вокруг. — Правда, девочки?

— Да, сестра Эрнестина, — отозвался стройный хор.

Монахиня удовлетворенно кивнула и решительным шагом направилась к двери. Там она оглянулась и приказала:

— За работу!

Некоторые девочки взяли швабры и корзину, а остальные стали с грохотом и скрежетом толкать кровати к середине комнаты, отчего зазвенели оконные стекла. Пия с трудом поднялась на пульсирующие болью ноги и сняла влажную ночную рубашку. Коснувшись нежной кожи на задней стороне бедра, она ожидала почувствовать пальцами кровь, но ее не было. Джиджи со слезами на глазах смотрела на свою спасительницу, отчаянно прижав к груди куклу. Между тем старшие девочки подметали за кроватями и протирали подоконники, другие снимали белье с постелей и клали его в корзину. Дженни стянула мокрую рубашку с Джиджи и бросила ее к простыням, предложив Пии сделать то же самое.

— Как ты? — шепнула она.

Пия молча кивнула и кинула рубашку и сырые простыни в корзину.

— Извини, что тебе пришлось спать там. Сестра Эрнестина злится, когда мы меняемся постелями.

— Ты не виновата, — ответила Пия.

— Она отправит вас с Джиджи в прачечную за свежим бельем, — предупредила Дженни. — Но сначала тебе придется проходить весь день в мокром. — Она слегка улыбнулась Пии и вернулась, чтобы помочь остальным.

Под бдительным взглядом сестры Эрнестины две девочки вынесли плетеную корзину в коридор. Как только кровати расставили по местам, все оделись, и выстроились к завтраку.

Садясь в столовой, Пия поморщилась: боль была почти невыносимой. Она сдвинулась на край табуретки, но это помогло лишь отчасти. Доев холодную комковатую овсянку, девочки встали в ряд вдоль стены. Появились другие монахини, чтобы отвести их на работу — кого в прачечную или швейную мастерскую, кого на кухню, на мытье комнат и коридоров. Пия не знала, что ей выпадет — скрести полы, чистить картошку или мыть посуду, — и не смела спросить об этом сестру Эрнестину.

К ней подошла с фонарем в руке маленькая дородная монахиня с добрым лицом и большим родимым пятном винного цвета на щеке.

— Здравствуй, — сказала она. — Я сестра Агнес. Как ты, наверно, знаешь, здесь, в приюте Святого Викентия, все, кроме самых маленьких, работают. И ты не исключение.

Пия кивнула:

— Да, мадам. Я хотела сказать, сестра Агнес.

— Не волнуйся, дорогая. Мать Джо нашла тебе подходящее место. — Монахиня поманила девочку пальцем. — Иди за мной.

Пия последовала за монахиней по лестнице в коридор, стараясь отвлечься от сосущей боли на бедрах. Сестра Агнес, несмотря на свой неуклюжий вид, двигалась очень проворно, и ее сутана развевалась за спиной, как плащ. Она словно скользила по коридору, оставляя позади ароматный шлейф с запахом лавандового мыла и корицы. Пия хотела подойти к ней поближе, чтобы хоть ненадолго спастись от тяжелого духа беды и нечистот, пропитавшего каждый уголок приюта. Они повернули направо и пошли вверх по широкой лестнице. Особняк представлял собой лабиринт коридоров, комнат и лестниц. Как же отсюда выбраться?

Вскоре они ступили в темный, похожий на туннель коридор, который, видимо, вел из главного здания во флигель. В конце прохода сестра Агнес открыла дверь и пропустила вперед Пию. Девочка перешагнула каменный порог и вошла в помещение, похожее на больничную палату. Здесь ее ждал настоящий кошмар.

В зале с высоким потолком стояли ряды железных детских кроваток, и в каждой находились малыши разного возраста и цвета кожи, кое-где по двое и по трое. Некоторые стояли, схватившись пальчиками за белые перекладины кроваток, и безутешно плакали. Другие лежали на боку или на спине, завернувшись в одеяла, или сидя пили из бутылочек и сосали пальцы.

Пия сразу же стала выискивать взглядом Олли и Макса, отчаянно моргая и проклиная себя за непрошеные слезы, мешающие смотреть. Большинство детей были изможденные и невероятно худые, а кое-кто выглядел откровенно больным. Годовалый ребенок с залысинами на головке стоял на одной ножке, поджав вторую, искалеченную и немощную. Одна девочка была слепая, с белыми мутными глазами, полуприкрытыми веками. Сестра Агнес пошла по центральному проходу, не обращая внимания на маленькие ручки, тянущиеся к ней из-за металлических перекладин. Потом она остановилась и оглянулась на Пию:

— Ты идешь?

Та кивнула и поплелась следом; сердце колотилось в груди, налитые слезами глаза метались между кроватками, оглядывая маленькие личики детей возраста ее братьев. Один ребенок был слишком худеньким, у другого было меньше волос, чем у Олли и Макса. У того ямочки на щеках, этот рыжий. Вон там у мальчика слишком широкий нос, у следующего слишком пухлые щечки. Потом она увидела светловолосого голубоглазого младенца и схватила его на руки. Но сердце у нее упало: это была девочка. Сестра Агнес поспешила к ней, забрала у нее малышку и положила в кроватку.

— Что ты делаешь? — спросила она. — Ты пришла сюда работать, и нужно следовать правилам.

Пия потупилась и пробормотала:

— Да, сестра.

— Пойдем скорее, — поторопила сестра Агнес. — Некогда прохлаждаться.

Пия проглотила подступивший к горлу ком и последовала за монахиней в другой конец зала, изучая каждое личико в поисках знакомых черт. Когда миновали последнюю кроватку, новые слезы набежали на глаза, грозя политься ручьями: братьев здесь не было.

В дальнем углу комнаты старшая девочка, почти девушка, с бледным лицом и копной темных кудрей меняла на покрытом одеялом столе подгузник малышу. Она выглядела года на два старше Пии, но была ниже ростом и крепче. Закатанные рукава обнажали тонкие мускулистые руки, ноги крепко стояли на полу. Девушка быстрым и уверенным движением подсунула подгузник под попку ребенка, протянула ткань между ножек и завязала концы. Потом надела на младенца рубашку и взяла его на руки. Только тогда она заметила сестру Агнес и Пию.

— Эдит, — обратилась к ней монахиня, — это Пия Ланге, я привела ее тебе в помощь.

— И чертовски вовремя. — Она понесла дитя в кроватку.

— Эдит! — взвизгнула сестра Агнес. — Сколько раз тебе говорить, что браниться такими словами недопустимо!

Эдит вернулась и устало взглянула на монахиню:

— Извините, сестра. Вырвалось. Я прочту десять раз «Аве Мария» и дважды «Отче наш», — скучным голосом пообещала она.

— Прочитай обе молитвы по десять раз, — велела сестра Агнес. — И впредь не забывай следить за языком. У меня нет времени на бесконечные внушения. И горе тебе, если мать Джо услышит такие слова!

— Да, сестра, — кивнула Эдит. Она вынула с полки под столом чистый подгузник и направилась за следующим ребенком.

— Так вот, — проговорила сестра Агнес, наблюдая за работой Эдит, — мисс Ланге будет тебе помогать. Она уже достаточно взрослая, и у нее есть опыт ухода за младенцами. — Монахиня повернулась к Пии: — У тебя ведь были два маленьких брата, так?

Пия онемела, и сердце снова понеслось вскачь.

— Как… откуда вы знаете?

— От матери Джо, конечно же. Она рассказала нам твою историю. Бедняжка, потерять сразу всю семью!

— Что… что вы имеете в виду? — не поняла Пия. — Что рассказала вам мать Джо? — Она задрожала. Неужели монахиням что-то известно?

Сестра Агнес нахмурилась:

— Что твои родители и братья недавно умерли от инфлюэнцы.

Пия впилась ногтями в ладони, стараясь не упасть.

— Нет, — произнесла она. — Ничего подобного. У меня…

— Прости, девочка, — сказала сестра Агнес. — Я не хотела тебя расстраивать.

— Но почему… откуда мать Джо что-то знает о моей семье? О братьях?

Сестра Агнес пожала плечами.

— Ей сообщила женщина, которая привезла тебя сюда. Боже мой. Наверно, не стоило мне ничего говорить. Видит Бог, язык мой — враг мой. Может быть, та женщина что-то перепутала? — Она протянула руку, чтобы коснуться Пии, но девочка отстранилась, качая головой.

— Нет. То есть да. Наверно, она просто перепутала. Моя мать умерла, но отец на войне, а братья… они все еще могут быть живы. Я просто не знаю, где они.

Сестра Агнес перекрестилась.

— Боже мой, я и не представляла… Я помолюсь за них.

— Я думала, Олли и Макс могли попасть сюда, — сказала Пия. — Но я их не вижу. Вы не знаете, не привозил ли кто-нибудь на этой неделе четырехмесячных мальчиков? У них светлые волосы, голубые глаза и…

— Нет. — Глаза сестры Агнес погрустнели. — Близнецов не было.

Пия хотела еще что-то спросить, но Эдит подошла и сунула ей в руки младенца.

— Он мокрый, — бросила она и пошла за другим ребенком.

Пия застыла, прижимая к себе извивающегося и дергающего ногами малыша, совершенно голого, за исключением подгузника. Она еще не оправилась от потрясения, в голове роилась туча вопросов, и она совсем забыла о привычке избегать прикосновений. Потом мальчик заплакал, и Пия очнулась. Преодолев желание отдать его сестре Агнес, она понесла младенца к столу и стала менять подгузник. Нравится ей это или нет, нужно привыкать брать детей на руки. Потому что в детском отделении она сразу узнает, если сюда привезут Олли и Макса. Она сняла мокрый подгузник мальчика и потянулась за чистым. Отчего у нее трясутся руки? От слов сестры Агнес или оттого, что ребенку угрожает опасность? Заменив подгузник и надев на мальчика рубашечку, Пия взяла его на руки и машинально покачала вверх-вниз.

Сестра Агнес улыбнулась.

— Вижу, мать Джо не ошиблась относительно тебя, — заметила она. — Похоже, ты действительно умеешь ухаживать за детьми. Твоим братьям повезло, что у них была такая заботливая сестра.

Пия прикусила щеку изнутри и взглянула на ребенка, чтобы не смотреть в добрые глаза монахини. «Нет, ничего подобного, вовсе им не повезло, — подумала она. — Если бы вы знали, что я с ними сделала, вы бы на пушечный выстрел не подпустили меня к детям. И даже заявили бы в полицию, чтобы меня арестовали».

— Господи, — вздохнула сестра Агнес, — я снова тебя расстроила. Прости… Я думала…

Пия взглянула на нее.

— Вы знаете что-нибудь о мисс О’Мэлли?

Монахиня удивленно вскинула брови.

— Кто это?

— Женщина, которая привезла меня сюда, — пояснила Пия. — Вы ее знаете?

Ребенок захныкал и положил голову ей на плечо. Девочка нежно погладила его по спине, удивленная, что малыш уже готов доверять ей: Глаза Пии наполнились слезами. Она чувствовала его маленькую лопатку и крошечную грудную клетку, но, кроме того, ощущала, как что-то вздрагивает и подергивается у него внутри.

— Нет, — ответила сестра Агнес. — Никогда ее не видела. Мать Джо познакомилась с ней, когда эта ужасная эпидемия обрушилась на городи мисс О\'Мэлли начала привозить детей.

— Вы не знаете, она отправляет их только сюда?

— Не имею понятия.

— А можете узнать?

— Это еще для чего? — удивилась сестра Агнес.

— Может, мисс О’Мэлли что-нибудь знает о моих братьях. Вдруг она отвезла их в другой приют.

Эдит прошла мимо них к пеленальному столу с девочкой на руках. Некоторые дети начали плакать.

— Я попробую, — пообещала сестра Агнес. — Но сейчас у нас есть более неотложные дела.

Пия оглядела испуганные лица и маленькие ручки, протянутые между металлическими прутьями, и ужасная боль в груди усилилась.

Эдит снова подошла к ней.

— Ты пришла помогать или страдать? — поинтересовалась она.

Пия хотела подержать мальчика подольше, чтобы дать ему хоть каплю утешения, но другие малыши тоже нуждались в заботе. Она отдала подопечного сестре Агнес.

— Он нездоров, — сказала она. — Нужно показать его врачу.

Сестра Агнес взяла малыша и положила в кроватку.

— Конечно нужно, — проговорила она. — И всех остальных тоже. Но эпидемия еще в разгаре, и свободных врачей, которые могут навещать сиротский приют, нет. Попросим наших сестер из лазарета осмотреть мальчика. И будем молиться, чтобы Бог позаботился о его бессмертной душе.

* * *

Слабые лучи солнца проникли в зал через три узких окна детского отделения. Они чуть осветили тусклое помещение, но не смогли согреть его. Пия сидела в кресле-качалке и кормила из бутылочки хрупкую девочку, мечтая о теплом одеяле, чтобы укрыть их обеих, или хотя бы о подушке на твердое сиденье. С тех пор как в свое первое утро в приюте десять дней назад она получила удар ремнем, Пия спала на полу между кроватью Джиджи и окном, просыпаясь до прихода сестры Эрнестины. Джиджи отдавала ей свою подушку, но лежать на деревянном полу было жестко, бедра ныли, к тому же она каждую ночь дрожала от холода. Когда она долго не могла заснуть, то прислушивалась к звукам, доносящимся из других частей здания сквозь рассохшиеся доски: завывание, пение, крики ужаса, плач. Порой она не могла разобрать, спит или бодрствует.

Опустив бутылочку, Пия прижала девочку к плечу, чтобы вышел воздух, одновременно наблюдая, как Эдит ходит вдоль рядов кроваток. Девушка вынимала детишек, переворачивала испачканные матрасы и укладывала малышей обратно. Она работала как автомат, никогда не останавливалась, чтобы утешить плачущего малыша или улыбнуться тем, кто смотрел на нее умоляющими глазами, прося ласки. Пия не понимала, как Эдит удается игнорировать их. Возможно, девушка работала здесь слишком долго и сердце у нее окаменело, или равнодушие служило ей средством выживания. Пия надеялась, что не задержится здесь настолько, чтобы окончательно очерстветь.

Дверь в другом конце зала открылась, вошла сестра Агнес и бодро направилась к Пии, высоко держа голову.

— Доброе утро, — поздоровалась она. — У меня есть новости. — Монахиня улыбалась, рассеянно потирая родимое пятно на щеке.

Пия выпрямилась и хотела ответить, но слова застряли у нее в горле. Неужели сведения о братьях?

— Мать Джо разговаривала с монахиней, которая ухаживала за тобой в приходе церкви Святого Петра, — доложила сестра Агнес.

Пия кивнула. Надо бы положить ребенка, пока она не услышала дальнейшие слова. Если она узнает, что Олли и Макс мертвы, то может упасть в обморок или вообще свалиться замертво. Призвав на помощь все свои силы, она исступленно прижала локти к креслу.

— Монахиня сообщила мисс О’Мэлли, что ты потеряла всю семью, потому что во время болезни ты в беспамятстве звала их всех — мать, отца и Олли с Максом, и все время повторяла, что братья еще совсем маленькие. Никто точно не знает, что с ними произошло. Так что, видишь, это всего лишь домыслы. Монахиня из прихода поделилась догадками начет смерти твоих родных с мисс О’Мэлли, а та передала их матери Джо.

Пия откинулась на спинку кресла, почти потеряв сознание от облегчения. Девочка в ее дрожащих руках внезапно ощутимо прибавила в весе, но Пия продолжала механически похлопывать ее по спинке.

— Спасибо, сестра Агнес, — удалось произнести ей.

— Не за что, душенька. — И сестра Агнес направилась к выходу.

Пия снова выпрямилась.

— Подождите, — остановила она монахиню. — Как вы думаете, мать Джо согласится помочь мне выяснить, что случилось с братьями?

— Боюсь, что нет, — покачала головой сестра Агнес. — Приют Святого Викентия едва может прокормить тех детей, которые сейчас живут здесь, и мы не можем тратить время и силы на поиски новых воспитанников. К тому же мы даже не знаем, с чего начать.

— Например, с того, чтобы отпустить меня, и я сама разыщу близнецов.

Сестра Агнес так усиленно замотала головой, что щеки затряслись.

— Боже мой, это невозможно. Нравится тебе это или нет, голубушка, но теперь мы за тебя в ответе. А мать Джо очень серьезно относится к своим обязанностям и к репутации приюта Святого Викентия. Она ни за что не отпустит тебя на улицы Филадельфии, где юную девушку подстерегает столько опасностей, особенно когда в городе все еще свирепствует «лиловая смерть».

— А сможет она узнать, вернулся ли мой отец с войны?

Сестра Агнес уперла руки в пышные бока.

— Оглянись вокруг, душенька. Полагаешь, у нас есть возможность разыскивать родителей всех этих бедных детей?

Пия опустила глаза на девочку, сидящую у нее на руках, и покраснела.

— Нет, сестра Агнес, — произнесла она. — Видимо, нет.

Глава одиннадцатая

За две недели до Дня благодарения[20] Пия стояла около узкого окна на четвертом этаже в шестом отделении и смотрела на реку Делавэр, на берегу которой стоял сиротский приют Святого Викентия. Было воскресенье, день клонился к вечеру, время приближалось к ужину, и серые тучи зловеще нависли над окрестностями. Весь день шел дождь, поверхность разлившейся реки волновалась, деревья простирали с противоположного каменистого берега голые ветви, точно черные руки. Вверх по течению через реку был перекинут каменный мост, ведущий к беспорядочному нагромождению кирпичных домов и уходящим в небо дымовым трубам. Игровая площадка приюта — обнесенная оградой лужайка, простиравшаяся до самой воды, — покрылась серыми лужами, размякла; пустые качели и горка казались скелетом частично погребенного чудовища. Несмотря на тоскливую погоду, Пия отдала бы что угодно за возможность открыть окно и выгнать из комнаты неистребимый запах страха, одиночества и мочи. Неужели остальные восемнадцать девочек, шепотом переговаривающиеся друг с другом на десяти кроватях за ее спиной, не ощущают этой необходимости? Можно их спросить, но они вряд ли ответят.

Несколько дней назад одна из девочек попросила заплести ей косу. Пия никогда не призналась бы, что не любит прикасаться к людям, знай она, какой будет реакция. Надо было соврать, что не умеет, но Пия рассказала правду, и теперь остальные краем глаза наблюдали за ней и ограждали от нее маленьких девочек, включая Джиджи, словно от Пии исходила опасность. Даже Дженни стала избегать ее. Пия как будто снова вернулась в школу. Она убеждала себя, что ей все равно, что она привыкла быть изгоем и самое главное — поскорее сбежать отсюда, но все же такое отношение сильно задевало ее. Возможно, потому, что она считала остальных невольниц этого учреждения своими сестрами по несчастью. Но она ошибалась.

Каждый день она думала о том, сколько народу все еще умирает в городе, и там ли Олли, Макс и отец. На днях она подслушала разговор двух монахинь о том, что война окончилась и, несмотря на продолжающуюся угрозу заражения инфлюэнцей, тысячи жителей Филадельфии собрались на праздник вокруг копии статуи Свободы на Брод-стрит. Страх болезни и горе потерь удержали многих дома, но те, кто пришел (большинство были в масках), ликовали плечом к плечу; на домах развевались флаги Соединенных Штатов и стран-союзников, оркестры играли патриотические марши. С тех пор каждый раз, как открывалась дверь отделения, Пия молилась о том, чтобы фатер пришел забрать ее, хотя знала, что отыскать ее в приюте он мог только чудом.

Как и остальные девочки, каждый день она убирала кровать и подметала пол, произносила молитвы, получала скудную пишу и работала. Свободное время проводила во дворе или, в ненастную погоду, в большой рекреации в северном крыле. По воскресеньям все посещали часовню в задней части особняка и получали несколько часов отдыха перед обедом.

Пия же работала в младенческом отделении семь дней в неделю с перерывами на сон и приемы пищи и час отдыхала после ужина. Из всех воспитанниц разговаривала с ней только Эдит, да и та чаще молчала, если не считать указаний по уходу за детьми. Пия признавалась себе, что немного боится Эдит: девушка напоминала плотно закрытый крышкой котел, кипящий на медленном огне и готовый в любой миг взорваться. Только что Эдит сосредоточенно о чем-то размышляла, а уже через минуту последними словами поносила девочек, которые поставили корзину с чистыми подгузниками в неположенное место. Пия не хотела портить с ней отношения, а потому вела себя тихо и работала как можно усерднее.

Новые младенцы прибывали почти каждую неделю: одни из города, другие — с бутылочками с грудным молоком — из приюта Святого Викентия для незамужних матерей. Сестра Агнес как-то принесла в плетеной корзине ребенка с запиской: «Это дитя нашли на тротуаре между 50-й и 51-й улицей».

В пеленках одной новорожденной девочки лежало письмо: «Дорогая мать-настоятельница! Зная, что моя бедная крошка получит в вашем заведении лучшую заботу, чем я могу ей обеспечить, я покуда оставляю ее на ваше попечение. Родилась в понедельник в 7 часов утра. Некрещеная, я зову ее Мэри. С почтением, несчастная мать».

И каждый раз, когда вносили ребенка, Пия молилась о том, чтобы это был один из ее братьев.

Сейчас, стоя у окна и моргая от слез, она невольно вспоминала прошлогодний День благодарения, когда мутти была беременна, а отец еще не записался в армию. Все были уверены, что война скоро закончится, и жизнь представлялась полной надежд и возможностей. Семья не могла купить индейку, но в попытках соблюсти традиции мутти позволила Пии вырядиться вместе с Финном оборванцами, чтобы «стрелять пенни» на улицах и собирать угощение по домам соседей. Было весело, особенно если учесть, что обитатели переулка Шанк не особенно могли чем-нибудь поделиться и получение добычи не считалось самоцелью. Но они с Финном разбрасывали конфетти из газетной бумаги и ходили вместе со стайкой других детей в масках и с огромными руками из папье-маше или с щетками от швабры на голове и в родительской одежде не по размеру. У Пии и Финна масок не было, но они намазали лица углем и свекольным соком, и на несколько часов все забыли, что Пия немка. Это было самое захватывающее развлечение в ее жизни, и она заставила Финна пообещать, что они будут забавляться таким образом каждый год.

Теперь никого из них не было рядом: ни мутти, ни Олли с Максом, ни Финна. Возможно, и отец не вернется.

А ее засунули в приют.

Как получилось, что жизнь так быстро превратилась в кошмар?

Однажды в воскресенье после литургии Пия заметила, что окно за алтарем приоткрыто. Может, наконец удастся сбежать из приюта? Когда после службы все выходили из часовни, Пия пропустила остальных вперед, а сама спряталась под скамьей. Через некоторое время в часовне никого не осталось, и Пия вылезла из укрытия, ринулась за алтарь и попробовала открыть окно полностью. Она не знала, как перелезть через ограду двора, но надеялась что-нибудь придумать. Поначалу окно не поддавалось — может, из-за слоев старой краски, — но Пия глубоко вдохнула и налегла сильнее, кряхтя от усердия. Наконец рама со скрежетом наполовину раскрылась.

Девочка наклонилась и начала вылезать в узкую щель, вытянув вперед руки, чтобы смягчить падение в кусты за окном. Приземление будет не из приятных, но она справится. Пия высунула голову и плечи и уже протискивала под рамой туловище, как вдруг кто-то схватил ее за лодыжки и дернул назад. Ударившись подбородком о подоконник и оцарапав руки деревянной рамой, она больно упала на пол, ушибив грудную клетку. Хватая ртом воздух, Пия повернулась и взглянула наверх: там стояла мать Джо.

— Что, во имя всего святого, вы делаете, мисс Ланге? — пронзительно воскликнула она.

— Я… я… — забормотала Пия.

— Сию же минуту встаньте!

Пия, задыхаясь, встала и принялась отряхивать платье. Кожу на подбородке саднило, локти болели.

— Там была… ну… птица, — лепетала она. — Птенец. Он застрял в окне, и я…

Мать Джо подняла костлявый палец.

— Замолчите! — рявкнула она так, что Пия вздрогнула. — Ни слова больше, мисс Ланге. — Она закрыла окно, потом сложила руки на груди, спрятав узловатые кисти в рукавах сутаны, и гневно воззрилась на Пию. — Сейчас я задам вам вопрос. И помните: Бог все слышит.

— Да, мать Джо.

— Вы принимали только что святое причастие?

— Да, мать Джо.

— И это значит, что сейчас внутри вас находятся кровь и тело Христово?

— Да, мать Джо.

— Знаете ли вы, что лжец приговаривается к вечному проклятию, и я имею право подвергнуть вас любому наказанию, которое сочту необходимым, чтобы убедиться, что вы не повторите своего греха?

— Да, мать Джо.

— Очень хорошо, мисс Ланге. Теперь немного подумайте и ответьте мне снова, что выделали, высунувшись из окна.

Пия уставилась в красный ковер на полу и закусила щеку изнутри.

— Так что же, мисс Ланге?

— Я пыталась сбежать, — ответила Пия.

— Почему вы собирались это сделать? Вам здесь не нравится? Мы плохо заботимся о вас, давая вам крышу над головой и пищу?

— Нет, мать Джо.

— Тогда почему же, скажите на милость, вы не пошли после окончания службы, как и положено, в отделение для младенцев? Почему пытались вылезти в окно?

— Потому что считаю, что мои братья еще живы. Разве сестра Агнес не говорила вам об этом?

Мать Джо нахмурилась.

— Говорила, — признала она и скептически взглянула на Пию: — Так вы что же, хотели сбежать на поиски братьев?

Пия кивнула.

— Да, мать Джо.

— Понятно. — Монахиня вздохнула и в раздумьях отвела взгляд, а потом заявила: — Полагаю, ваш отъезд отсюда можно устроить. Но только после того, как закончится эпидемия и город оправится от ее последствий.

Пия изумленно заморгала, не веря своим ушам.

— Правда? — спросила она. — Вы серьезно, мать Джо?

— Слова у меня не расходятся с делом, мисс Ланге.

На глаза девочки набежали слезы, и она чуть не вскрикнула. Наконец-то она будет свободна и отправится на поиски Олли и Макса!

— Спасибо, мать Джо! — Ей даже захотелось обнять монахиню.

— А пока, мисс Ланге, попытка к бегству и ложь настоятельнице должны быть наказаны. Приведите себя в порядок и следуйте за мной.

* * *

Пия спустилась следом за матерью Джо по крутой лестнице в подвал, ощущая странное сочетание дурного предчувствия и облегчения. Как ее накажут за попытку вылезти из окна? Заставят чистить картошку или мыть посуду? Скрести пол в столовой или стирать простыни? Или три раза огреют кожаным ремнем? Какую бы цену ни пришлось заплатить, Пия не жалела, что ее поймали, ведь в итоге мать Джо согласилась отпустить ее. Ее беспокоило только одно: что она будет делать и куда пойдет, после того как заглянет домой узнать, получил ли отец у нынешних жильцов ее записку, и попробует разузнать про судьбу Финна. Денег у нее не было. Семьи и дома тоже. Но освобождение из сиротского приюта — это уже первый шаг в поисках Олли и Макса.

Спустившись в подвал, мать Джо пересекла столовую и вошла в кухню — помещение с кирпичными стенами, похожее на печь и пахшее холодной землей, скисшим молоком и сырым луком. Две краснолицые монахини помешивали похлебку в огромных котлах, стоявших на угольной печи, третья нарезала на деревянном столе буханки хлеба невероятно длинным ножом. В углу три мальчика лет пяти-шести чистили горы картошки, по щиколотку утопая в очистках. Еще один мальчик разливал молоко в кружки, расставленные в ряд на скамье. Он поднял на Пию глаза и случайно пролил чуть-чуть мимо. Монахиня, нарезавшая хлеб, отчитала его за невнимательность и отвесила такую затрещину, что мальчонка подскочил. Из кухни мать Джо и Пия вышли в узкий коридор и проследовали мимо комнаты с грязным постельным бельем и пустыми корытами. Пия терялась в догадках, куда ее ведут, если не на кухню и не в прачечную.

— Извините, мать Джо, — сказала она. — Можно спросить, куда мы направляемся?

— Скоро увидите, — ответила монахиня. — Помните, мисс Ланге: терпение — это добродетель.

Она остановилась в конце прохода возле старинной деревянной двери с ржавыми петлями и железным засовом, достала из-под сутаны кольцо с ключами, отперла дверь и пропустила Пию в другой коридор, с булыжным полом и массивными арками. Вдоль стен располагались закрытые двери с квадратными окошками посередине. Здесь висел пещерный запах плесени и сырости, с неровного потолка свисала паутина. Казалось, подвал не использовался веками.

— Что это за место? — дрожащим голосом спросила Пия.

— Изолятор для больных тифом, туберкулезом, желтой лихорадкой, полиомиелитом, а также для буйнопомешанных. А в последнее время здесь держат еще и жертв «лиловой смерти».

— Вы сажаете сюда детей? — удивилась Пия.

— При необходимости, — пожала плечами монахиня.

Пия обхватила себя руками, по коже у нее пробежали мурашки. Болезнь и сама по себе мучительный процесс, но если человека вдобавок поместить в такое холодное жуткое место, это уже просто пытка. Сколько несчастных страдали и умирали здесь? И зачем ее привели сюда? Чтобы ухаживать за каким-нибудь бедным ребенком?

В конце коридора мать Джо остановилась перед железной дверью, похожей на врата в ад.

— Ты побудешь здесь, пока не усвоишь урок.

От страха у Пии скрутило живот. Она подумала о том, чтобы развернуться и побежать — но куда? Снова наверх? В свое отделение? На игровую площадку? Ни выхода, ни надежды на спасение не было. Если ее снова поймают при попытке к бегству, наказание будет еще более суровым.

— Долго я здесь пробуду? — пролепетала она.

— Достаточно.

— Но я…

— Не пытайтесь спорить со мной, мисс Ланге, иначе ваше пребывание здесь только продлится. Мы ведь договорились: как только я сочту, что покидать приют Святого Викентия для вас безопасно, я это устрою. Но сначала вы должны искупить свои грехи.

Пия дрожала и ежилась.

— Да, мать Джо.

Монахиня кивнула и стала искать нужный ключ. Отыскав его, она отперла дверь; петли завизжали, как разъяренная кошка. У задней стенки помещения стояла прикрученная к каменному полу кровать с соломенным матрасом.

Мать Джо жестом приказала Пии войти.

Девочка на ватных ногах побрела внутрь. Сырое помещение было не больше спальни ее родителей. с крошащимися стенами и подслеповатым оконцем в нише под вспученным потолком. Пия слышала о темницах в подземельях крепостей; именно такими она их и представляла: кислый воздух наполнен памятью о человеческих страданиях, стены покрыты черной плесенью и пятнами крови. Скольких детей запирали здесь? Сколько из них здесь умерло? Пия оглянулась, чтобы взглянуть на мать Джо, надеясь, что это всего лишь угроза или предупреждение. Но монахиня сказала:

— Я пришлю вашу порцию ужина. Чтобы облегчиться, пользуйтесь ведром. И я очень советую провести это время в молитвах, мисс Ланге. Молите Бога о прощении за свои грехи и о возможности стать лучшей христианкой.

Во рту у Пии пересохло. Мать Джо всерьез намерена бросить ее здесь. Девочка попыталась что-то сказать, но язык прилип к гортани.

Монахиня оделила ее долгим укоризненным взглядом, затем вышла из камеры и захлопнула за собой дверь; лязг железа эхом разнесся по пустому коридору. Пия, оцепенев от ужаса, замерла. В замке загремели ключи, потом шаги матери Джо прогрохотали по каменному полу, раздался звук другой отворяемой и закрываемой двери, и все стихло. Если кто-то узнает о том, что она сделала с близнецами, подумала Пия, ей предстоит всю жизнь провести в подобном месте: в тюрьме или в лечебнице для душевнобольных. Может быть, она заслуживает того, чтобы ее заперли. В этом тесном холодном помещении она представила, что испытывали Олли и Макс в темном ящике, испуганные и не понимающие, куда делись любящие родичи и почему никто не приходит к ним на помощь. Девочка легла на заплесневелый матрас и свернулась клубком. Ее одолели слезы, за которыми последовали тяжкое чувство вины и горе. Пия закрыла глаза и попыталась ухватиться за мысль об обещании матери Джо. Пия обретет свободу и сможет всерьез приняться за поиски братьев. И не остановится, пока не узнает правду.

Если только ее саму не забудут в подземелье.

Глава двенадцатая

Декабрь



Глядя из окна своей новой комнаты на третьем этаже, как Филадельфия медленно возвращается к жизни, Бернис сощурилась на розоватое зимнее солнце, выглядывающее между зданиями на противоположной стороне улицы. По сведениям газет, инфлюэнцей заразились больше сорока семи тысяч жителей и больше двадцати тысяч скончались в течение первого месяца после парада в честь займа Свободы. Ко второй неделе ноября количество смертей от инфлюэнцы и пневмонии составило всего четверть от подсчетов предыдущей недели, и — вопреки желанию Департамента здравоохранения штата — стали вновь открываться церкви, школы, варьете и бары. Тем не менее праздник в честь Дня перемирия[21] и возвращение солдат из Европы вызвали новую вспышку заболевания, так что комитет Американской ассоциации здравоохранения рекомендовал, владельцам магазинов и фабрик ввести скользящий график работы, а жителям — избегать поездок на общественном транспорте и ходить пешком, чтобы не создавать условий для распространения инфекции. Трамваи, предупреждали медики, служат рассадниками заразы.

Похоже, многие филадельфийцы прислушались к рекомендациям. На слякотном тротуаре под окнами дома Бернис в западной части города мужчины в длинных пальто и черных шляпах торопились на службу с газетами и обедами в судках под мышкой; некоторые все еще носили маску. На углу к ним протягивала грязную руку нищенка в неопрятном платье, но клерки тщательно обходили ее.

Бернис поражалась, что у кого-то после всего случившегося жизнь может вернуться в прежнюю колею, ведь для нее все изменилось непоправимо. Обожаемые муж и сын умерли, а вместе с ними ушла и ее наивная вера в счастье. По совершенно непонятным причинам Бог отобрал у нее все лучшее и ценное. В иные дни она все еще цепенела от скорби, и грудь сдавливало горе от потери ребенка. Бернис больше не узнавала себя в зеркале: видимо, тяжкий груз несчастья раздавил ее. Ни на минуту не забывала она о своей утрате. Но благодаря близнецам у нее был смысл просыпаться по утрам, и молодая женщина напоминала себе, что теперь ее жизнь зависит исключительно от нее самой. Никакие молитвы не принесут тебе того, чего ты хочешь и заслуживаешь, будь ты хоть трижды хорошей христианкой.

Бернис повернулась и взглянула на малышей, спящих рядышком в ее кровати. Благодаря грудному молоку и детскому питанию их щечки пополнели, а кожа порозовела. Они лучше засыпали по вечерам и с каждым днем становились все более жизнерадостными; Бернис назвала одного Оуэном в честь своего покойного отца, а другого Мейсоном — это имя ей просто нравилось. Хорошие, сильные, простые имена, какие и должны быть у настоящих американцев.

Правда, новое жилище состояло всего из одной комнаты, куда вмещались только комод, кровать и стул. Зато Бернис была далеко от Пятого квартала, и здесь никто не мог узнать ни ее, ни мальчиков. А остальное неважно. Когда она скопит побольше денег, они переедут, а пока и этого достаточно. Вообще говоря, Бернис невероятно повезло: пожилая пара вывешивала на дверях дома знак «Сдается» как раз в тот момент, когда женщина проходила мимо, и близнецы сразу же очаровали стариков. Когда Бернис сказала, что она вдова и медсестра, которая пытается начать жизнь заново, хозяева с готовностью согласились предоставить ей комнату без задатка. Более того, они предложили присмотреть за близнецами, чтобы она смогла вернуться на работу. Бернис не верила своему счастью. Пока все складывалось в ее пользу, и такая удача доказывала, что, забрав мальчиков, она сделала доброе дело. Кроме того, Красный Крест просил истинных американок принять в семьи несчастных детей, оставшихся сиротами после эпидемии. А Бернис, без сомнения, была истинной американкой.

Если бы только перестать думать о том, как она оставила Уоллиса! Чувство вины камнем лежало на сердце, мешало спать, дышать и есть. Теперь уже соседи наверняка заметили две траурные ленты на дверях ее бывшей квартиры: белая сообщала о смерти сына, черная — о ее смерти. Тела младенца и медсестры уже обнаружили и отвезли в морг. На дверях квартиры Ланге она тоже оставила ленты, целых четыре: одну черную за миссис Ланге и три белые за Пию и близнецов. Никто и не заподозрит, что немецкие дети живы, разве что Пия вернется и обнаружит пропажу братьев. Но и тогда девчонка не сможет ничего сделать: ей никогда не узнать, кто забрал малышей. Бернис и до эпидемии ни разу не перекинулась с ней ни словом. А уж во время хаоса и смятения времен инфлюэнцы, когда люди умирают так быстро и ежечасно появляются все новые жертвы, никто не станет искать двух младенцев.

И все же она непрестанно видела в кошмарах свое преступление: как втащила труп медсестры в спальню, положила в кровать, которую делила с погибшим мужем, и попыталась натянуть на него свою ночную рубашку. Синее лицо с текущей из носа кровью, перекошенным ртом и вытаращенными покрасневшими глазами так и стояло перед глазами. Рядом с сестрой милосердия лежало неподвижное и холодное тельце Уоллиса. Бернис бросила его, оставив с незнакомой женщиной, и их, скорее всего, похоронят вместе, как мать и сына. Ей с трудом удавалось выносить такие мысли.

Она тряхнула головой и вытерла глаза. Это была необходимая мера, чтобы спасти близнецов и спастись самой. Медсестра все равно умирала от инфлюэнцы, и крысиный яд лишь избавил ее от лишних страданий. Бернис передала мальчиков на попечение мистера и миссис Паттерсон, облачилась в сестринскую униформу и отправилась на работу.

* * *

В районах северной Филадельфии, где проживали люди среднего и высокого достатка, сбор средств на приюты для сирот шел успешнее, чем предполагала Бернис. Вероятно, пережитая эпидемия подтолкнула людей к тому, чтобы помогать менее удачливым хотя бы несколькими монетами, а может, сердца жителей трогали ее рассказы о переполненных приютах. Какова бы ни была причина щедрости, в глазах Бернис это служило очередным доказательством того, что она не напрасно забрала близнецов. Вдохновляясь этим и обретя уверенность в униформе медсестры, она чувствовала себя практически неуязвимой.

Конечно, случалось, что люди, пугаясь медицинского одеяния, прогоняли ее, но Бернис понимала, что они боятся инфлюэнцы. Чаще всего жители встречали ее приветливо и с благодарностью, иногда предлагали чашку чая с печеньем или просили осмотреть хворых родственников, по большей части сраженных гриппом или пневмонией. Поначалу она неохотно оказывала медицинскую помощь, но, поняв, что это способствует более щедрым пожертвованиям, с радостью соглашалась измерить температуру и промокнуть лоб больному, рекомендовала чай из бузины или мяты, чтобы облегчить боль в горле и спазмы в желудке. Иногда при воспалении уха, гангрене, кори, сифилисе, эпилепсии и бессоннице она даже давала пациентам каплю настойки опия из бутылочки, которую нашла в чемоданчике мертвой медсестры. Но в те дни, когда ее целиком поглощала скорбь, Бернис по-прежнему просила Бога наслать на нее какой-нибудь недуг, чтобы она скорее воссоединилась с сыном. Она любила Оуэна и Мейсона, но не так, как Уоллиса. Непонятно, чего именно не хватало этому чувству: видимо, сказывалось отсутствие кровной связи или первобытного материнского инстинкта, когда мысль о возможности умереть и оставить ребенка одного леденит кровь. Бернис не готова была умереть за близнецов. Как она ни старалась, ей не удавалось ощутить такую же любовь к мальчикам, как к собственному сыну. Впрочем, если с ней что-то случится, о малышах позаботятся супруги Паттерсон.

После всех выпавших на ее долю испытаний и потерь Бернис не испытывала никаких мук совести, когда платила из пожертвований за комнату и покупала Оуэну и Мейсону еду, тем более что многие из доброхотов были приезжими. Количество иммигрантов, живущих в больших домах и престижных кварталах, и удивляло, и злило молодую женщину. Они отбирали работу у коренных американцев и не заслуживали воплощения американской мечты. По опубликованным в газетах сведениям, эпидемия ударила больше всего по беднейшим районам города, так что пусть богатые, где бы они ни родились, помогают бедным — это будет справедливо. И Бернис продолжала стучать в двери.

Обходя новый район в десяти кварталах к югу от того, который она посещала накануне, она сворачивала с главной улицы и, минуя парикмахерские и бильярдные, спешила к жилому массиву. Наслаждаясь скудным теплом зимнего солнца, Бернис прикидывала, какие подарки купит близнецам на Рождество: новую одежду и ботиночки, деревянные кубики и плюшевых медвежат. Если сбор средств и дальше пойдет столь же успешно, скоро она сможет снять целую квартиру. Женщине приходило в голову, что лучше уехать в другой город, где их никто не сыщет, но найти людей, которые согласятся бесплатно ухаживать за Оуэном и Мейсоном, вряд ли удастся. Сейчас она нуждалась в помощи Паттерсонов, по крайней мере до тех пор, пока мальчики не пойдут в школу. Кроме того, Филадельфия — ее родной город, и у нее больше прав жить здесь, чем у всего пришлого люда.

Проходя мимо лестницы, ведущей к расположенной в подвале мастерской, Бернис уловила какое-то движение. Она остановилась и оглядела железные перила и каменные ступени. Внизу сидел, упершись локтями в колени, мальчик лет семи в поношенной куртке и рваных штанах, с шапкой засаленных темных волос и грязными руками. «Еще один бездомный отпрыск иммигрантов», — подумала женщина. В городе их было полно. Бернис пошла дальше, но вдруг решила вернуться к лестнице.

— Что ты здесь делаешь? — окликнула она беспризорника. — Ты потерялся?

Мальчик встал и поднял голову. По чумазому лицу пробежала тревога.

Бернис стала спускаться по ступеням.

— Ты говоришь по-английски?

Парнишка, кивая, попятился.

— Немного.

— Как тебя зовут?

Он нахмурился.

Бернис остановилась и указал на мальчика пальцем:

— Твое имя?

— Нелек, — ответил тот.

— Хочешь есть, Нелек? — Бернис жестами показала, как едят.

Парнишка энергично закивал с отчаянием в широко распахнутых глазах.