Она подлетела ближе.
А если Проклятому городу будет грозить опасность? Если люди и наши сородичи двинутся на восток, к нашим границам – ты будешь бороться? Тогда ты станешь драться?
– Джинния, – произнес он, – я знаю, что ты хочешь от меня услышать. Но…
Договорить она ему не дала.
Перехватив восходящий поток нагретого воздуха от горна, она закрутила его в циклон, который оторвал джинна от пола и заодно взметнул вверх вихрь пыли и золы. Джинн барахтался, пытаясь освободиться. Она подняла его высоко в воздух, чтобы взглянуть ему в лицо, и увидела ровно то, что хотела увидеть: страх.
Ну что, хочешь полетать? спросила она и швырнула его о платформу.
От удара завибрировало, кажется, все здание. Джинн упал; она снова подняла его в воздух. Он морщился от боли, глаза его были полузакрыты. Джинния улыбнулась. У нее не было намерения расправиться с ним. Она лишь хотела освежить его память.
Она заставила его перевернуться в воздухе и швырнула в стену за горном. По штукатурке побежала трещина – и труба, шедшая к водонапорной башне, лопнула пополам.
Из стены фонтаном хлынула вода, заливая горящий горн. Над углями с оглушительным хлопком, от которого задрожал даже воздух, расцвело облако пара. Полуоглушенная, джинния потеряла ветер. Что произошло? В воздухе было полно воды, она не могла понять, где находится, нигде не было видно неба – где же небо?
Ослепленная, насмерть перепуганная, она полетела прямиком в поток воды.
Боль привела Джинна в чувство.
Он лежал у стены в луже воды. Лужа была неглубокая, но вода постоянно прибывала. Он усилием воли заставил себя подняться, радуясь, что успел натянуть ботинки. Из лопнувшей трубы футах в десяти над его головой по-прежнему хлестала вода. Прорыв был выше вентиля, так что остановить воду, пока водонапорный чан не опустеет, было невозможно.
В дальнем конце горна в облаке водяной пыли парила джинния, оглушенная и израненная.
– Джинния! – закричал он.
В ее бесформенном теле там и сям зияли дыры, мерцавшие по краям. Он хотел броситься к ней, но чем это помогло бы, если он не мог даже прикоснуться к ней?
Он посмотрел на бьющую фонтаном воду, потом стиснул зубы, обхватил трубу и полез по ней вверх.
Он поднимался все выше и выше, точно вор-домушник, цепляясь за трубу пальцами и помогая себе ногами и вопреки всему надеясь, что труба выдержит его вес. Из прорыва хлестала вода, окатывая его облаком брызг. Все его тело светилось от боли.
Он преодолел последние несколько футов, собрался с силами – и, сделав рывок, обхватил трубу над прорывом.
Вода хлынула на него, но он принялся закручивать трубу вокруг своей оси. Ноги у него тряслись, руки начинали неметь. В глазах было темно, но его работа была уже почти закончена, оставалось всего несколько дюймов…
Труба под ним зашаталась. Мир померк.
Бесформенное тело джиннии превратилось в клочья.
Она плыла вверх, пытаясь сосредоточиться. Каждая частичка ее существа исходила криком от боли. Горн темнел внизу квадратом мертвой золы, но из скрученной узлом трубы больше не била вода. Лишь тоненький ручеек сбегал с рваного края.
Закованный в железо джинн лежал на полу под ней.
Она камнем полетела вниз, воя от ужаса. Неужели он мертв? Это все ее вина, она не нарочно… ох, надо же было, чтобы все пошло настолько наперекосяк…
В дверь внезапно заколотили, так что джинния вздрогнула от неожиданности.
– Эй! – послышался чей-то голос. – Мистер Ахм… э-э… мистер аль-Хадид?
Она посмотрела на своего любовника, потом подлетела к двери и из последних сил приняла человеческий облик, едва не закричав от боли, пронзившей все тело. Дрожащими пальцами она повернула замок, надавила на ручку и потянула ее на себя.
На пороге стоял юноша – или мужчина? – в фуражке с блестящей металлической кокардой. При виде джиннии он потрясенно разинул рот.
– Помогите ему, – взмолилась она и исчезла в воздухе.
* * *
Очень скоро историю Крейндел Альтшуль и ее спасителя на велосипеде знал весь Воспитательный дом.
Ее с порога рассказывали ребятишкам, группа за группой неохотно возвращавшимся из своих вылазок. Она курсировала по дортуарам наряду с контрабандным уловом дня: шоколадками и жвачкой, коллекционными карточками от сигаретных пачек, игральными костями и крадеными апельсинами. С каждым пересказом история обрастала все новыми и новыми впечатляющими подробностями, пока не оказалось, что Тоби одной левой разделал под орех десяток ирландских молодчиков, а Крейндел поклялась ему в вечной любви у ворот Воспитательного дома.
Девочки из третьей спальни второго дортуара не могли говорить ни о чем ином: все до единой торжественно поклялись, что когда-нибудь выйдут замуж за посыльного из «Вестерн Юнион». Сгрудившись в кучку, они в очередной раз по кругу обсуждали произошедшее, когда дверь распахнулась и вошла Рейчел Винкельман. Улыбнувшись, она продемонстрировала примолкшим девочкам блестящий четвертак.
– Кто хочет подзаработать? – спросила она.
* * *
Шарлотта Леви шла по Двенадцатой авеню под виадуком Риверсайд-драйв под аккомпанемент монотонного шороха шин наверху. Отправив Тоби с посланием к Ахмаду, она поняла, что не может сейчас вернуться в квартиру. Ей нужно было пройтись и подумать.
Тоби Блумберг. Повзрослевший, вытянувшийся, явно уже начавший бриться – и с полной головой мыслей о том, что она попыталась навсегда оставить в прошлом. И Крейндел! Ее образ, сияющий в его сознании: худенькая темноволосая девочка, идущая рядом с его велосипедом. Напал бы Йосселе на тех мальчишек, если бы не вмешательство Тоби? Сколько жизней Тоби спас сегодня, сам того даже не подозревая?
На 129-й улице виадук заканчивался, и дальше дорожное полотно шло через парк на холме. У подножия насыпи там и сям виднелись кучки прелой слежавшейся листвы, оставшейся с осени. Повинуясь какому-то порыву, Шарлотта стянула перчатки и набрала несколько влажных пригоршней в карманы, потом двинулась вверх по лестнице, огибавшей холм, и, пройдя мимо могилы Гранта и таверны Клермонт-инн, очутилась в парке.
Справа серебрилась река. Постепенно лужайки сменились деревьями: кленами, вязами и вишнями; листва уже радовала глаз яркой свежей зеленью. Она двинулась между ними, глядя на кроны, потом протянула руку и погладила одно из них по шершавой коре. Шарлотта Леви никогда себе такого не позволяла. Она построила себе новую жизнь, но жизнь эта, точно растение, лишенное корней, была хилой и чахлой и, кажется, засыхала на глазах. С чем она останется, когда этой жизни придет конец?
Она опустилась на корточки перед деревом, выгребла из карманов прелые листья и пальцами закопала в землю. Какая-то девочка, шедшая по дорожке, остановилась и с удивлением на нее посмотрела. Шарлотта улыбнулась девочке, потом поднялась и отряхнула грязь с ладоней. А ведь в подвал хочешь не хочешь придется вернуться, подумала она: инспекция назначена на понедельник. Глупо надеяться на то, что директриса просто не заметит его тайного обитателя. Но, если она сделает в комнате перестановку, возможно, ей удастся замаскировать нишу так, чтобы ее было не видно. Тогда у них всех будет некоторое время на то, чтобы придумать решение получше, как только ее послание дойдет до адресата.
«Хава Леви не должна знать». Интересно, она правильно догадалась, что это был за призрак, которого Тоби почувствовал в гостиничном номере? У нее не было ровным счетом никакого права на ревность, которая охватила ее при этой мысли, как не было и права просить его о помощи – после всего, что между ними произошло. Но она боялась, что никогда не сможет сама открыть медальон и уничтожить Йосселе. Она будет колебаться, изобретать всевозможные отговорки, оправдывать в нем все то, чего не выносила в себе. В ее руках медальон был бесполезен – необходим был тот, кто его создал.
«Это был всего лишь сон», – твердила себе Джулия Уинстон.
Несмотря на головную боль, которая не проходила с самого утра, она сидела в кабинете, пытаясь заниматься обычными субботними делами: инспекцией приходо-расходных книг и написанием писем дальним родственникам, которые исправно писали ей в надежде, что она упомянет их в завещании. Придуманные дела, призванные чем-то заполнить пустые часы ее пустой жизни.
Головная боль меж тем становилась все сильнее и сильнее. Джулии очень хотелось прилечь, но перспектива возвращения ночного кошмара слишком пугала. Он неотступно преследовал ее весь день с самого утра, и страшнее всего было воспоминание о женщине, склонившейся над Софией, точно какой-то вампирский призрак, готовый высосать из нее жизнь.
«Это был всего лишь сон, – повторила она себе в очередной раз. – Это все было не по-настоящему».
В дверь постучали, и в комнату вошла горничная с конвертом.
– Только что принесли, мэм. Сказали, что дело очень срочное, но ответа дожидаться не стали.
Джулия распечатала конверт и прочитала:
Дорогая миссис Уинстон!
Прошу прощения за то, что пишу Вам подобным образом. Управляющий отеля «Эрл» на Уэверли-Плейс сообщил мне, что одна из постоялиц использует имя Вашей дочери. Она заперлась у себя в номере и уже довольно долгое время оттуда не выходит. Управляющий имеет законное право войти в номер и намеревается воспользоваться им сегодня в четыре часа дня в моем присутствии. Возможно, это просто недоразумение, но все газеты послали в отель репортеров, и они не побрезгуют ничем, чтобы раздуть эту историю. Я пишу исключительно с целью предупредить Вас, чтобы Вы могли предпринять любые действия, какие сочтете обоснованными.
Искренне Ваш,
лейтенант Оскар Галлоуэй, 15-й полицейский участок
Джулия бросила взгляд на часы. Они показывали четверть четвертого.
– Распорядитесь, чтобы подали машину, – велела она горничной. – Мне необходимо выехать как можно скорее – и в полном траурном туалете, не в полутрауре.
Ошеломленная горничная поспешила прочь.
Возможно, подумала Джулия, газетчики посмеются при виде знаменитой вдовы в черном вороньем наряде. Но если она собирается вступить на вражескую территорию, ей необходима самая надежная ее броня. Пусть эта нахалка, кем бы она ни была, посмотрит Джулии Уинстон в глаза и попробует что-то сказать в свое оправдание.
* * *
Йосселе в своем закутке силился следить за своей хозяйкой, но события дня крутились в его голове, настойчиво требуя осмысления.
На его хозяйку напали. Она почти позвала его на помощь, если бы не помешал тот мальчишка на велосипеде. Даже сейчас, когда Крейндел в одиночестве сидела в дортуаре, какая-то часть его по-прежнему настороженно прислушивалась в ожидании призыва. Кроме того, был еще тот факт, что мисс Леви оказалась големом, и это обстоятельство приводило его в восторг ровно в той же степени, в какой неосведомленность о нем его хозяйки приводила в растерянность; и все это вместе настолько обескураживало, что ощущалось как независимая боль.
Осознание того, что он – отдельное от хозяйки существо, всколыхнуло в нем бурю возмущения. Почему Крейндел не знает, что мисс Леви – голем? Почему он не может сказать ей об этом? Почему она который уже час после возвращения в приют думает об этом мальчишке, который украл место Йосселе? Она даже сейчас о нем думала. Он не хотел этого видеть. Но и не смотреть не мог.
Негромкий стук в дверь хранилища заставил его вскинуть голову.
Ручка двери повернулась, и внутри него всколыхнулась надежда. Да, это она! Он уже начал узнавать ее манеру движения, ее шаги. Два шага внутрь, потом за ней закроется дверь. Глубокий вдох на пороге, несмотря на то что ей не нужно дышать. Подойдет ли она к нему? Возьмет ли снова за руку?
Прости, произнесла она негромко, не приближаясь. Я не могу подойти к тебе. Мне очень бы этого хотелось, но я не могу. Я пришла только потому, что мне нужно переставить…
Но надежда его уже превратилась в горькое разочарование. Зачем она вообще пришла, если не собиралась сидеть с ним? Его одолевало такое множество вопросов! Он представления не имел, что с ними всеми делать, и если так будет продолжаться дальше, в конце концов что-то произойдет – он не знал, что именно, но чувствовал, как нарастает напряжение….
Ох, Йосселе, прошептала она и начала пробираться сквозь завалы к нему.
Парты, кровати, вешалка, последний угол. Она преодолела этот лабиринт так быстро, как только смогла. Ему плохо, и это опасно. Она должна сделать все, что в ее силах, чтобы помочь ему.
Он сидел на полу в косых лучах мутного дневного света, пробивавшегося сквозь окошечко под потолком, и ерзал, точно человек, одолеваемый роем насекомых. Едва она приблизилась, как он потянулся, взял ее за руку и привлек к себе.
И вновь ее накрыло лавиной их единения. Она ощутила, как его разум изнемогает под грузом знания. Оно было непомерно велико для него, он не понимал смысла, он не хотел ничего этого знать…
Все хорошо, сказала она ему. Я здесь. Вдвоем мы справимся.
Она принялась разбирать запутанный клубок его мыслей, подбирая их одну за одной и бережно держа в руках. Некоторые были отрывочными и неполными – такие она дополняла новым знанием и придавала им завершенность. Крейндел теперь девушка. То, что она испытывает подобные чувства по отношению к мальчику, совершенно естественно. Это вовсе не означает, что она стала любить тебя меньше. Я расскажу Крейндел о себе, как только смогу. Вместе мы придумаем, что делать дальше. Затем, когда все его мысли пришли в спокойное состояние, она медленно вернула их обратно, находя для каждой подходящее место, словно наводила порядок в кладовой, следя за тем, чтобы все было аккуратно разложено по полочкам и находилось на виду. И наконец отстранилась, оценивая свою работу.
Ну вот, сказала она. Так лучше?
Крейндел в одиночестве сидела на кровати, прижав колени к груди.
Лицо Тоби весь день не давало ей покоя. Она снова и снова проигрывала в памяти каждое мгновение их прогулки, словно сознательно нажимая на больное место: то, как она незаметно для самой себя перешла от застенчивого немногословия к непринужденному разговору, как он вдруг заполнил собой все ее поле зрения, хотя они шли рядом друг с другом. Его теплая ладонь на ее локте, когда он не дал ей упасть. Он ничего не знал о настоящих сиротах. Он говорил с ней и даже прикасался к ней, как будто она была самой обычной девочкой.
Скрип входной двери заставил ее вскинуть голову. На пороге стояла одна из девочек из третьей комнаты второго дортуара. Торопливо пробравшись между кроватями, она подбежала к Крейндел, сунула ей в руку сложенную записку – и с хихиканьем снова скрылась за дверью.
Крейндел развернула записку.
Мне понравилось с тобой разговаривать. Я жду тебя в оркестрантской. Ты придешь?
Тоби
Это был какой-то розыгрыш, иначе и быть не могло. Откуда он вообще мог знать о том, что у них есть оркестрантская и где она находится? Да, почерк, твердый и угловатый, походил на мальчишеский. Но любая девчонка тоже могла так написать, если бы захотела.
И тем не менее в душе ее затеплилась крохотная упрямая надежда. Ей вспомнились его слова про униформу – про то, что она была ключом, способным открыть перед ним любые двери в городе. Проникнуть в приют он мог без особого труда, возможно, даже через калитку на 136-й улице, а оттуда до входа в подвал было всего два шага. Оркестрантская располагалась практически напротив лестницы. Возможно, это просто была первая дверь, в которую он ткнулся.
А вдруг это и в самом деле был Тоби?
Она никогда не прокрадывалась в подвал в дневное время, слишком велика была опасность, что ее застукает уборщик или даже кто-нибудь из учителей. Но в экскурсионные дни колокол не звонил, а правила смягчались. Если она отправится туда прямо сейчас, то будет всего лишь одной из множества воспитанниц в коридоре, спешащих воспользоваться временной вольницей. А если станет думать, то никогда не решится.
Так лучше? – спросила его мисс Леви.
Это было как будто Йосселе всю жизнь провел, скорчившись в тесной каморке, а потом мисс Леви пришла и подняла потолок, чтобы он мог распрямиться. Он изумленно огляделся по сторонам, радуясь своему спокойному и упорядоченному сознанию. Теперь он все видел и мог в свободное время сколько угодно рассматривать свои мысли. Ни одна из них не скрывалась в темном углу, настойчиво требуя, чтобы ее тоже заметили. А в центре всего этого находилась его любимая Крейндел, и его связь с ней была прочна как никогда.
Спасибо, сказал он мисс Леви.
Она по-прежнему присутствовала в его мыслях золотистым сиянием. Он потянулся к ней, и она заискрилась вокруг него, точно облако пылинок в солнечном свете, каждая пылинка – отдельная ее часть. Он восторженно смотрел, как они проплывают мимо, и каждая была каким-то человеком, местом, воспоминанием. Бруклинское кладбище, горящее здание. Ее руки, заплетающие халу. Высокий мужчина, которого он уже видел в снах Крейндел, лежащий почему-то не на кровати, а в переулке на мерзлой земле, которая разошлась под ним. Серебряная цепочка и подвешенный к ней стальной медальон – а внутри него… внутри…
Смерть, у нее на шее…
Она пыталась его уничтожить. Она вошла в эту комнату, и стояла всего в нескольких футах от него, и пыталась его уничтожить.
Его сознание потемнело от гнева.
Погоди, сказала она, отстраняясь. Йосселе, пожалуйста. Это была всего лишь мера предосторожности, я…
Он окружил ее. Дремлющие инстинкты стремительно поднимали голову, все мысли отступили, заглушенные потребностью защитить себя. Но и она тоже была сильна; она противостояла его гневу, удерживая его в узде таким образом, чтобы не дать вспыхнуть собственному. Ни один из них не мог получить преимущества, они застыли на одном месте, и лишь его связь с Крейндел сияла между ними. А Крейндел…
Стоп. Чем занята Крейндел?
Знакомый запах сырости приветствовал Крейндел на входе в подвал.
В прачечной – ни души, в обувной мастерской не горит свет, и она заперта. До Крейндел доносились крики с площадки, где доигрывали младшие, спеша насладиться последними минутками вольницы, – но в самом подвале, судя по всему, никого не было. Если Тоби и в самом деле ждет ее здесь, они будут только вдвоем. Она скажет ему, что ему не следовало приходить сюда, что она не может встречаться с ним вот так, тайком. Что такое никогда больше не повторится.
Света в оркестрантской не было, но кто-то оставил дверь приоткрытой. Крейндел на цыпочках подошла к ней, положила руку на дверную ручку.
– Тоби? – прошептала она.
Где-то в глубине зала послышалось какое-то шевеление, потом раздался ответный шепот:
– Крейндел?
Она медленно открыла скрипучую дверь…
Големы, безнадежно застрявшие в мертвой точке, могли лишь беспомощно наблюдать из своего закутка за тем, как…
…на Крейндел сверху обрушился поток мутной соленой воды, воняющей потом.
Ослепленная и задыхающаяся, она выскочила обратно в коридор, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Из оркестрантской донеслись взрывы хохота и лязг упавшего на пол металлического ведра. Она смутно узнала Рейчел Винкельман, Гарриет Леб и еще нескольких девочек. Глаза щипало, мир окутала красная пелена. Она упала на колени, давясь тошнотой, ее начало выворачивать.
Ею овладела ярость.
Йосселе, подумала она. Покажи им.
…и Голем вырвалась из разума Йосселе за мгновение до того, как он полыхнул, точно костер.
Девчонки поначалу ничего не замечали, продолжая давиться хохотом. Потом Рейчел вдруг насторожилась.
– Чш-ш, – прошипела она, и теперь уже и другие тоже услышали это: грохот стеллажей, которые один за другим валились набок, точно костяшки домино, засыпая пол своим содержимым, расшвыриваемым в стороны чьими-то гигантскими ногами.
– Это еще что такое? – растерянно произнесла Рейчел.
Крейндел, стоявшая на полу на четвереньках, мрачно улыбнулась.
– Это Йосселе.
Дверь распахнулась, но на пороге показался не Йосселе. Это была женщина, и она мчалась к ним быстрее, чем Крейндел когда-либо доводилось видеть.
«Мисс Леви?» – подумала она ошеломленно.
И тут стена за спиной женщины разлетелась на куски.
Сквозь серую пыль к ним, громоподобно топая, приближалась исполинская серая фигура. Угловатая бесформенная голова по-бычьи висела между громадными плечами, бугрящиеся горами мышц руки были увенчаны похожими на кувалды кулаками. Рот походил на великанскую утробу, разверстую в безмолвном рыке, как будто он намеревался проглотить всех их разом.
Девочки, парализованные ужасом, стояли остолбенев, а потом Крейндел завизжала.
– Уходите, живо! – крикнула мисс Леви.
Колдовство рассеялось. С громким криком Рейчел и остальные девочки бросились по лестнице вверх, но Крейндел, точно примерзнув к месту, стояла и ошеломленно смотрела на голема. Это не мог быть ее Йосселе, который баюкал ее на руках, когда она плакала. Это было попросту невозможно – и тем не менее это он. Это существо, которое задумал и создал ее отец, а она оживила его и спрятала здесь, среди детей, – и теперь он обагрит стены их кровью…
Мисс Леви встала перед Крейндел, заслоняя ее собой.
– Крейндел, прикажи ему остановиться, – сказала она, силясь перекрыть грохот шагов Йосселе.
Девочка всхлипнула. На лестнице за спиной у нее послышался какой-то шум, потом кто-то вскрикнул.
– Крейндел! – закричала мисс Леви. – Ты его хозяйка, возможно, он тебя еще послушается! Прикажи ему остановиться!
Господи, так она знает? Только этого еще не хватало!
– Йосселе, – прошептала она. – Остановись.
Он даже не замедлил шаг.
Она сделала еще одну попытку. Голос у нее дрожал:
– Не трогай их, Йосселе. Остановись. Пожалуйста.
Он наморщил лоб, потом медленно остановился, по-прежнему не спуская глаз с лестницы, по которой убежали девочки.
– Этого недостаточно, – сказала мисс Леви и, сорвав что-то с шеи, выставила вперед руку: в ней был зажат медальон на цепочке.
Йосселе! – крикнула она.
Громадная голова медленно повернулась в ее сторону. Стеклянные шарики глаз увидели медальон.
Попробуй-ка отбери его у меня! – закричала мисс Леви и бросилась к двери.
День клонился к вечеру, нагретый асфальт струил весеннее тепло. Ребятишки на площадке Воспитательного дома уже собирались закругляться с играми и идти внутрь, когда дверь в подвал внезапно распахнулась и оттуда выскочила их преподавательница кулинарии. Путаясь в подоле темно-синей юбки, она бросилась к калитке, выходившей на 136-ю улицу. А за ней, точно гора, вздымающаяся из земных недр, показался… какой-то громадный зверь? Шутник в карнавальном костюме? Или, что казалось совершенно невероятным, человек? Впоследствии свидетели расходились во мнениях по этому вопросу, но поступь его, звучавшую так, как будто в землю паровым молотом вбивали бетонные сваи, запомнили все.
Она добежала до калитки, сорвала замок и помчалась по направлению к Бродвею. Ярость Йосселе, точно волна, преследовала ее по пятам. На перекрестке 136-й и Бродвея, как обычно субботним вечером, было не протолкнуться от транспорта. Она без раздумий бросилась в этот поток и принялась лавировать между таксомоторами и повозками, страшась обернуться назад и увидеть его посреди улицы. Но где он сейчас? Послышался крик, потом женский вопль, потом визг тормозов. Голем прибавила ходу.
Она пересекла Риверсайд-драйв, вихрем пронеслась мимо скамеек, перескочила через балюстраду и съехала по травянистому склону к отвесной подпорной стене. В двадцати футах внизу лежала Двенадцатая авеню и железнодорожные пути, дальше начинались угольные склады и пакгаузы, а за ними была река. Наверху собравшиеся на тротуаре зеваки в ужасе взирали на безумную женщину, стоящую на стене. У нее в голове промелькнула мысль, что возврата к прежней жизни для нее теперь быть не может и с Шарлоттой Леви придется попрощаться навсегда, – а потом послышался крик, и в следующее мгновение у балюстрады вырос Йосселе. Туча его гнева, опережая его самого, покатилась на нее по склону. Он был такой огромный, что заслонял собой все небо.
Голем улыбнулась и бросилась со стены вниз.
Йосселе ни на мгновение даже не сбился с шага. Он перемахнул через балюстраду, промчался по склону и прыгнул следом за ней.
Его прыжок перенес его разом через Двенадцатую авеню и железнодорожные пути, так что приземлился он уже на угольном складе с другой стороны. Земля вздрогнула. По-прежнему пылая яростью, он выбрался из кучи угольной пыли и принялся озираться по сторонам в поисках мисс Леви. Она бежала по направлению к близлежащему пирсу.
Он бросился за ней, не обращая ни малейшего внимания на крики, доносившиеся из парка наверху. Единственное, что имело значение, был его гнев. Мир сузился до туннеля с мисс Леви в конце; даже его хозяйка теперь занимала в его сознании место размером с булавочную головку. Промчавшись между кучами угля, он побежал по пирсу, чувствуя, как трещат у него под ногами доски, но видя только ее – он почти уже ее нагнал, она была все ближе, ближе, а потом вдруг куда-то исчезла, а от пирса осталась самая последняя доска…
Он ухнул в воду и погрузился в зеленоватую мглу, которая в считаные мгновения стала непроницаемо-черной.
22
– Я… тебя… помню, – выдохнул умирающий мужчина. – Ты приносил мне телеграмму.
Тоби поднимался по спиральной лестнице, одной рукой придерживаясь за центральную колонну. Второй он поддерживал мистера Ахмада, который висел у него на плече. Тоби сосредоточенно переставлял одну ногу за другой по узким ступеням, практически волоча мистера Ахмада на себе. Тот оказался легче, чем можно было предположить по его виду, – настолько, что это даже пугало, как будто он полый изнутри. Когда Тоби вытащил его из воды, голова у него безжизненно болталась на шее, и он застонал при виде залитого горна. «Наверх», – велел он Тоби и тут же потерял сознание. Поэтому они сейчас поднимались по лестнице. Тоби очень хотелось остановиться и осмотреться, но он боялся, как бы мужчина не умер прямо у него на руках. Ему казалось, что он забирается в гигантский стальной домик на дереве.
– Мистер Ахмад? – Живой он вообще или нет? – Это вы построили всю эту красоту?
Мужчина так долго молчал, что Тоби уже начал беспокоиться, но потом послышалось тихое:
– Да.
– Это потрясающе. Для чего оно?
– Я теперь… сам… не знаю.
Это было очень странно, но Тоби решил не уточнять.
– Кто была та обнаженная дама? – спросил он вместо этого. – Ваша подруга?
Слабый смешок.
– Нет… не… подруга.
– Ну, в общем, она исчезла. Прямо у меня на глазах.
– А-а.
– И часто она так делает?
– Когда… необходимо.
Они все шли и шли, круг за кругом. Тоби пытался подниматься так быстро, как только мог, хотя не знал ни зачем они туда идут, ни что там, наверху. Жаль, нельзя просто перекинуть мужчину через плечо, но лестница была очень узкой, не дай бог, кто-нибудь из них свалился бы. Вниз он пока ни разу не посмотрел, эта идея казалась не очень хорошей. Впереди медленно показалась очередная платформа, серебристо поблескивавшая в мутном свете.
– Ступенек тут у вас многовато, вот что я вам скажу, – произнес он исключительно ради поддержания разговора. – Не думали установить лифт?
Снова слабый смешок.
– Раньше… я… каждый день… на крышу поднимался…. С Арбели… Чтобы размяться.
– Арбели. Он же был вашим партнером, да?
Мужчина напрягся.
– Откуда ты… знаешь?
– О, я навел о вас справки. – Они были уже почти наверху. Он что, соорудил там, за арками, что-то вроде мостков? – Кстати, я должен кое в чем вам признаться.
– Да?
– Я подсмотрел. В вашу телеграмму.
– О. И от кого… она была?
– От Софии Уильямс.
Подозрительная пауза.
– …Уильямс?
Тоби издал смешок, больше похожий на пыхтение.
– Вот и миссус Хава точно так же сказала.
Голова вскинулась, мужчина впился взглядом в Тоби.
– Кто… ты… такой?
– Тоби Блумберг. Я сын Анны.
Мужчина переварил услышанное, потом усмехнулся.
– А ты… подрос.
– Да, я знаю. Люблю удивлять людей.
Они прошли через стальную волну у вершины колонны – и за ней в самом деле оказались мостки, ведущие к старой двери.
– Туда? – уточнил Тоби.
– …Туда.
Тоби поудобнее примостил своего пассажира на плече и двинулся к двери, изо всех сил стараясь не думать о том, что никакого ограждения, по сути, у мостков нет, если не считать двух натяжных тросов на уровне его пояса. «Не смотри вниз, не смотри вниз, не смотри вниз…»
К небольшому его разочарованию, за дверью оказалась самая обыкновенная крыша, обитая рубероидом с обильными следами голубиного помета.
– Куда? – спросил он.
– Куда… угодно. На солнце.
Тоби выбрал местечко на восточном краю крыши и усадил мистера Ахмада у стены. Солнце начинало сползать за реку – рыже-золотое пятно в пелене облаков. Глаза мужчины были закрыты, он не шевелился. Дышит ли он вообще? А до этого дышал? Тоби настороженно наблюдал за ним, пока тот вдруг, напугав его, не спросил:
– Значит, ты видел Хаву?
Тоби кивнул, потом, вспомнив, зачем пришел, вытащил из кармана записку.
– Она просила меня передать вам это, – сказал он, протягивая сложенный в несколько раз листок.
Мистер Ахмад взглянул на маленький бумажный квадратик. На лице его отразилась тревога, быстро сменившаяся замешательством. Он кое-как уселся повыше и развернул послание. При виде того, что было внутри, глаза его расширились.
Он устремил взгляд на Тоби.
– Она показала тебе, что внутри?
– Нет. И я не подглядывал.
Мужчина снова сложил листок и сжал его в руке. Из его стиснутого кулака пошел дымок. Тоби почувствовал себя задетым за живое. Да, эти двое были любовниками, и это было личное послание, но в то же время – часть головоломки, скрытая от него.
Мистер Ахмад внимательно наблюдал за ним.
– Сколько тебе известно?
О нет, только не очередной раунд игры в угадайку.
– Давайте так, – произнес Тоби. – Вы расскажете мне все, что известно вам, а я скажу вам, что стало для меня неожиданностью.
Мистер Ахмад сокрушенно улыбнулся.
– Боюсь, твоя мать меня за это не поблагодарит. И Хава тоже. – Тоби отметил, что его голос успел немного окрепнуть. Мужчина некоторое время смотрел на заходящее солнце, потом сказал: – Та телеграмма, которую ты подглядел. Я так ее и не прочитал. Что там было?
Тоби дословно воспроизвел текст, завершив его словами «Хава Леви не должна знать». Мужчина ненадолго задумался, потом сказал:
– Ты же видел Софию, так ведь?
Тоби кивнул, слегка ошарашенный. Признаваться миссус Хаве в том, что он решил немного пошпионить, почему-то было легче.
– Я пошел в отель, – сказал он. – И там был… Погодите. – Он некоторое время молчал, напряженно думая. – В номере был кто-то еще, только я его не видел. Мне показалось, что это призрак. Это и была ваша исчезающая дама, да?
– Да, почти наверняка. – Он нахмурился. – Как София себя вела? Тебе не показалось, что… что она подчиняется чьей-то воле или что кто-то удерживает ее силой?
– Да вроде бы нет… хотя наверняка утверждать я не могу. Но она плохо себя чувствовала и сильно дрожала. Едва не грохнулась в обморок прямо у меня на глазах. Это ваша исчезающая дама такое с ней сделала?
Мистер Ахмад отвел взгляд.
– Нет. Это был кое-кто другой. – На мгновение выражение лица его стало невыразимо печальным. Потом он спросил: – Ты не против доставить кое-кому записку?
Тоби вытащил чистый бланк и карандаш и протянул ему.
– Куда нести?
Мужчина написал несколько слов и вернул бланк с карандашом Тоби.
– Здесь недалеко, на этой же улице. В кофейню между Ректор- и Моррис-стрит. Я не знаю точного адреса.
– Ничего, я найду.
– Передашь ее Мариам Фаддул или ее мужу, Саиду. Больше никому. А потом иди домой, Тоби.
– Как, и просто бросить вас здесь?
– Мне скоро станет лучше.
Тоби фыркнул:
– Ага, держите карман шире. Ваша печка сломана, а солнце уже садится. – А потом, к изумлению мужчины, сказал: – Послушайте, конверт загорелся у вас в руке у меня на глазах, помните? Я в состоянии сложить два и два. Вам нужно тепло, или свет, или то и другое вместе. – Он немного помолчал. – Вы демон?
Мужчина улыбнулся.
– Нет. Я не демон. И нет, я не могу тебе рассказать. Твоя мать никогда меня не простит. А теперь ты обещаешь мне сходить к Фаддулам, а оттуда прямиком домой?
Тоби сунул бланк в карман и поднялся. Потом с беспокойством посмотрел на мужчину.
– Отнеси записку, – сказал мистер Ахмад, – а со мной все будет в порядке.
Вся израненная, джинния медленно летела на север.
Она сражалась с воздушными потоками, с трудом удерживая себя в целости и упрямо рисуя передо собой Вашингтон-сквер, отель «Эрл» и открытое окно. Если ей удастся добраться туда, она сможет исцелиться – но что дальше? Скованный железом джинн умирает, возможно, уже умер. А даже если он и останется в живых, то все равно теперь никогда уже не вернется с ней в Проклятый город. Зачем ему любовница, которая сотворила с ним такое?
Она упорно летела дальше. Солнце немного помогало, хотя уже и клонилось к горизонту. Наконец впереди показались парк и знакомая арка, и она вздрогнула от облегчения. Ей представилась спящая София, отчаянно пытающаяся найти выход из своего сна, – и, к изумлению своему, она вдруг ощутила совершенно несвойственный ей и пугающий укол совести. Пожалуй, она слишком жестоко обошлась со своей спутницей. Она освободит женщину, решила джинния, а потом, когда София соберется назад через океан, тайно за ней последует. Таким образом она сможет найти обратный путь в Проклятый город и остаться в живых.
София в одиночестве блуждала по пустыне.
Сколько времени она уже пыталась найти выход? Несколько дней? Несколько недель? Вода кончилась сто лет назад. Иногда пустыня превращалась в бальный зал в особняке ее родителей, только паркетный пол почему-то был занесен песком. Иногда она оказывалась на рынке в Дамаске, но, кроме нее, там не было ни одной живой души, пустые лотки заброшены. Иногда она вспоминала, что все это ей снится, что Дайма заперла ее внутри ее собственного сознания, но потом все вокруг затуманивалось, и она вновь куда-то брела лишь затем, чтобы осознать, что она уже где-то в другом месте, но по-прежнему что-то ищет и не может найти, и конца этому не видно, так что, судя по всему, здесь ей и суждено было умереть…
Неожиданно перед ней возникла обнаженная женщина, державшаяся за бок, как будто зажимала рану. Поморщившись, женщина потянулась, схватила небо и рванула его вниз. Весь пейзаж начал облезать клочьями, точно апельсиновая кожа…
За последние сутки градус интриги в атмосфере вестибюля отеля «Эрл» заметно вырос.
Портье исчез, уволенный разъяренным управляющим за неосмотрительный и неблагоразумный звонок в «Геральд». Но молва все равно распространилась, и к репортеру «Геральда» за это время успело присоединиться в вестибюле еще с полдюжины других газетчиков, охочих до сенсаций. Никаких веских доказательств того, что постоялица из номера 812 и в самом деле назвалась фамилией Уинстон, не обнаружилось, но это обстоятельство было отброшено в сторону как несущественное. Она была или наследницей собственной персоной, или самозванкой, выдающей себя за нее; и то и другое вполне тянуло на материал в газете.
Управляющий ломал руки и поглядывал на часы, слабо улыбаясь проходящим мимо гостям. Лейтенант из полицейского участка сидел рядом, начищая шляпу обшлагом рукава. Лишь они с управляющим вдвоем имели право войти в номер 812 и призвать к ответу его обитательницу, прежде чем вернуться в вестибюль и дать репортерам полный и правдивый отчет о представшей их глазам картине. Газетчики пытались возражать, но безрезультатно. Теперь они, оккупировав диваны, строчили черновики, оставляя место для подробностей, которых пока не знали.
Дверь распахнулась, и в вестибюле появилась вдова собственной персоной.
Управляющий со всех ног бросился к ней, рассыпаясь в извинениях. Она удостоила его ледяным взглядом из-под широкого черного чепца из crepe anglaise. Черные агатовые бусины, украшавшие его ленту, поблескивали ослепительно и остро, точно бриллианты.
– Давайте не будем терять времени, – обронила она.
Кто-то грубо тряс Софию за плечо, пытаясь растормошить.
Что происходит? Она все еще спит? Она попыталась высвободиться, но все ее тело окоченело от холода. Она с трудом разлепила глаза и увидела перед собой бледнокожую женщину, которая нетерпеливо хмурилась.
Дайма.
Собрав остатки сил, София отпихнула ее – и была ошеломлена, когда джинния отлетела назад, морщась и держась за бок. София попыталась сесть, бежать, но ее плотно укутывало одеяло…
Джинния толкнула Софию обратно на постель. На ее лице гнев мешался с раздражением…
В замочной скважине заскрежетал, поворачиваясь, ключ, скрипнула дверная ручка…
…и мир ушел у Джулии Уинстон из-под ног, потому что она очутилась в своем ночном кошмаре.
…А ну отойди от нее!
Лежа на кровати, София смотрела, как ее мать, облаченная в роскошный траурный плащ и шляпу, набросилась на обнаженную джиннию и вцепилась ей в горло. На пороге застыли двое мужчин, один из которых был в полицейском мундире. Их ошеломленные лица выглядели прямо-таки комично.
«Я все-таки еще сплю», – подумала София.
Она выпуталась из одеяла и выскользнула из кровати. Потом попыталась встать, но споткнулась о перевернутый чемодан и рухнула на пол – ровно в тот миг, когда джинния вырвалась из рук ее матери и сшибла ту с ног. Траурный чепец отлетел в сторону, черные бусины раскатились по ковру.
Напряжение, похоже, не прошло для джиннии даром: морщась, она согнулась пополам. Мать Софии лежала у ее ног, прижав пергаментную, в старческих коричневых пятнах руку к запавшей щеке. Волосы, выбившиеся из тугого узла, полупрозрачным серебристым венчиком окружали ее голову – и тут София поняла, что она не спит. Никогда, даже в своих кошмарах, она не могла бы представить себе, что ее мать может выглядеть такой хрупкой, такой старой.
Протянув обе руки, София ухватила джиннию за лодыжку и что было силы дернула на себя. Джинния, выругавшись, рухнула поверх чемодана.
Джулия с трудом поднялась на ноги.
– Сделайте что-нибудь! – рявкнула она на мужчин, по-прежнему бестолково стоявших на пороге, потом обернулась к дочери…