— Да не так уж и сложно, машиной дернуть, — предложила владелица Bosco.
— Это ж какая нужна машина! Вы представляете, сколько там веса?
— Ладно, ну несколько машин... тросами прицепиться и дернуть одновременно!
— Так она на вас же и упадет, тросы-то короткие!..
— Милая моя, у вас тройка, что ли, по физике была? Это механика вообще-то, седьмой класс. Она в другую сторону упадет, мы же за низ будем дергать.
Спор был деловитый, почти будничный, а паники, как ни странно, в этот раз не случилось. Эта стадия была как будто пройдена, и даже в разговорах про канареек в шахте просто не стало смысла. В ход пошли рассуждения о том, как именно упадет решетка, сколько придется связать тросов и стоит ли использовать, к примеру, польский тягач, если, допустим, отцепить от него рефрижератор. И все это время — Мите видно было поверх голов — чиновница из Мерседеса молча, не слушая листала свой исписанный блокнот, а ее бледный крошка чекист так же, не слушая, торчал над кучкой сваленных на асфальте ружей. И там же, за головами, где-то между ружьями и блокнотом, наверняка была Аська, только он не мог ее разглядеть.
— Про автобус не забывайте, кстати, там триста пятьдесят лошадей, и весит он минимум тонн пятнадцать...
— Пойдем отсюда, — вдруг сказала Саша.
Дышала она неглубоко и часто, и шел от нее незнакомый странный жар.
— Куда? — спросил Митя и взял ее за руку. — Тебе плохо?
— Нет, я просто... Пожалуйста. Душно.
Стоявшая впереди кудрявая девушка в зеленом платье оглянулась; глаза у девушки были круглые и тоже зеленые, как у русалки. А душно и правда было очень, причем давно, потому что вентиляторы уже пять или нет — шесть, целых шесть часов работали еле-еле, мы просто решили не замечать, подумал Митя. Даже смотреть на них перестали.
— ...Вы понимаете, сколько воздуха они сожгут? Им еще доехать же надо, между прочим...
— Ну хорошо, а вы что предлагаете? Или нам лечь, по-вашему, лапки кверху?
— А я не говорю ничего не делать, я говорю, продумать надо сначала всё. А не прожекты какие-то самоубийственные. Вот последнее, что нам сейчас нужно, извините, — это воздух последний сжигать...
— Знаете что? Вот так сидеть дальше — самоубийство. Насиделись, хватит. Давайте думать, значит! Это же не дураки строили, сложное все-таки сооружение, тут на все случаи предусмотрено. Должен быть выход. Какая-нибудь лестница аварийная, лифт, я не знаю, или способ связи хотя бы, мы же не искали толком. Надо разобраться просто. Пройти еще раз, все как следует осмотреть...
— Господи, сколько можно притворяться! — крикнула Саша так громко, что Митя тут же отпустил ее, а лысоватый в жилетке и его оппоненты умолкли и обернулись. — Нет отсюда никакого выхода. Его нет. Ничего тут нет — ни лестниц, ни лифтов. Там река наверху. Тридцать метров воды, а вокруг бетон. Сверху, снизу, справа, слева — везде. Со всех сторон. И сломать его не получится. Никак, вы же понимаете, да? Не получится. Его можно только взорвать. Мы отсюда не выберемся.
Она была такая красивая. Такая красивая, даже когда говорила вещи, которые никто не хотел слышать, и надо было обнять ее и увести до того, как начнется новый галдеж и скандал. Ему тоже все это ужасно надоело. Но лица вокруг стали скорее смущенные, как если бы его жена вдруг разделась или спела неприличный куплет. Все даже как будто отошли немного, и наступила неловкая тишина. Слышно было, как в оттаявшем рефрижераторе капает с потолка.
Наконец лысоватый заморгал и сказал обиженно:
— Почему взрывать-то сразу. Бетон, между прочим, разбить можно. Были бы инструменты. Перфоратор, к примеру. Или, там, ударная дрель...
— И где мы перфоратор возьмем, скажите на милость? — перебили его.
— У меня шуруповерт есть в машине, — мрачно пошутил кто-то, но никто не засмеялся. Настроение стремительно падало.
— Ну они же крутятся! Крутятся, вон! — русалка в зеленом ткнула пальцем вверх и сразу зарыдала — с открытым ртом, как делают дети.
— Ой, да прекратите вы истерику, без вас тошно, — сказала какая-то женщина в очках, но русалка тряхнула кудрями и продолжала рыдать.
— Стоп! — раздался взволнованный крик, по толпе прошла рябь, и в самой гуще ее возник молодой полицейский, как если бы вынырнул из-под воды. — Стоп, — повторил он. — Погодите. Короче, есть инструменты. Всё есть, я видел.
ПОНЕДЕЛЬНИК, 7 ИЮЛЯ, 20:13
— ...То есть они стену пробили? — резко спросила баба из Мерседеса. В блокнот свой она уже добрых пару минут не смотрела. — И вы только сейчас решили доложить?
— Как это — пробили? Где? — ахнул лысоватый в жилетке, хрустнул пальцами и глянул вверх, как если бы ожидал, что именно оттуда сейчас хлынет вода, прямо ему на голову.
— Да не пробили они, — с тоской ответил лейтенант. — Не насквозь, говорю же. Так, раскрошили немножко.
Про трещину в бетонной стене и брошенные у выезда отбойный молоток, компрессор и генератор он не то чтобы забыл, а просто старался не думать. Как и про мертвого пацана из Гольфа, убитого капитана и тем более — про сломанный воздух. Пока не начали падать птицы, про воздух думать вообще не хотел никто. В конце концов, прошла уже куча времени, а вентиляторы продолжали работать, и запросто могло оказаться, что дядька из Тойоты напрасно всех закошмарил, поэтому лейтенант отвлекся. Как все — отвлекся, а всякие неприятные мысли отложил в сторону. Но тут все поехало по новой, а то и набирало обороты, особенно учитывая одиннадцать новеньких, непонятно откуда взявшихся дробовиков. И все инстинкты подсказывали лейтенанту, что лезть ни во что не надо, а следует, напротив, прямо сейчас валить отсюда подальше. Он и сам не понимал, зачем высунулся и ляпнул про чертовы инструменты, от которых толку все равно никакого не вышло, и раскаялся мгновенно. Но было, разумеется, поздно.
— Отбойный молоток... — проговорил лысоватый, растерянно улыбаясь, и огляделся с видом человека, который не мог поверить, что молитвы его исполнятся так скоро и так буквально. — И генератор! Слушайте, ну совсем же другое дело... А где это все? Покажете?..
— Да у выезда прямо, где решетка, — ответил лейтенант и махнул рукой в сторону раздавленного Фольксвагена Гольф. Координаты были вполне четкие, и забрезжила надежда, что обойдутся и без него.
— Секунду! — сказала баба из Мерседеса, которую новые обстоятельства, наоборот, привели как будто в сильнейшее раздражение. — Значит, кто-то. У нас за спиной. Затеял бездумную, безответственную авантюру. Подверг нас огромному риску...
— Господи! Вы не понимаете, что ли? — перебил лысоватый. — Всё! Всё! Золотой вы мой, да что ж вы молчали! — Похоже было, что он заплачет сейчас или бросится к молодому полицейскому на грудь.
Зараженная его восторгом, толпа очнулась и забурлила. Ясно было, что попытка разломать стену и выбраться наконец наружу больше никому здесь авантюрой не кажется.
— Ай, молодцы! Ну красавцы вообще, давно пора было! — раздался чей-то веселый голос. — Только что ж не доделали-то, народ? Обеденный перерыв, что ли?..
— Так это, наобедались уже, пошли доделаем! — предложил мордатый владелец УАЗа Патриот и звонко хлопнул лейтенанта по спине. — А, мужики?
Лейтенант вспомнил запах горелой проводки, застрявшую в стене пыльную пику, вялые кольца кабеля на полу и мысленно похвалил себя за то, что не вдавался в детали. Там все было мертвое: и машина, и четыре ее пассажира, и даже воздух. Такое уж было место, и дорогие японские железяки, которыми кто-то хотел пробиться на свободу, а вместо этого только сильней всё испортил, тоже конечно были уже мертвые и пользы никакой принести не могли, их потому там и бросили. Однако про это рассказывать лейтенант точно не собирался. Не только из-за ружей, но и потому, что все ужасно обрадовались и отменить эту радость должен был кто-то другой. Не он. А например тот, кто сверлил стену.
Шестеро строителей из микроавтобуса, однако, ни к каким заявлениям были не готовы. Рассказ лейтенанта слушали с большим беспокойством, в любой момент ожидая появления растрепанного человечка, на глазах у которого воткнули в стену отбойный молоток и перебили силовой кабель. В отличие от лейтенанта, они как раз знали точно, что пика отбойного молотка при встрече с кабелем расплавилась в пятку и застряла в стене навсегда.
— Доедайте там, кто не успел! — смеялся лысоватый в жилетке. — Ужинать дома будем! — и раскинул тонкие незагорелые руки, как чуть потрепанная рок-звезда из 80-х перед тем, как прыгнуть со сцены в зал.
— Секунду! Се-кун-ду! — повторила женщина из Майбаха и тронула лысоватого за плечо, а затем и тряхнула довольно неделикатно. — Можно вопрос? Вы, извините, кто по профессии?
— Что? — обернулся тот, все еще улыбаясь, потому что ни про какую начальницу с блокнотом, конечно, уже не помнил. — Я не понял, при чем здесь?..
— Это простой вопрос, — звучно сказала чиновница, которая зал держать умела точно не хуже, и остальные голоса стихли. — Ну? Пожалуйста. Можете удовлетворить мое любопытство? Я могу сама, конечно, посмотреть, — тут она погладила свой блокнот, — но к чему время тратить, правильно? Так кем вы работаете?
— И зачем это сейчас? — спросил лысоватый и огляделся по сторонам, ища поддержки, но зал уже смутился и ждал следующей реплики. — Ну, допустим, в «Пятерочке» я работаю. Старший мерчендайзер. Совершенно неважно, по-моему...
— А заканчивали что? — продолжала чиновница с интересом, хотя ясно было, что ответ ей как будто уже известен, и даже лысоватый почуял наконец, что дальше отвечать не надо, нахмурился и погас. — А, то есть нету, да, высшего образования у вас? Я просто думала, может, вы конструктор. Проектировщик. Метростроевец, нет? Инженер-строитель? И поэтому так хорошо всё понимаете про тоннели.
Лысоватый молча смотрел на свои ботинки. Макушка у него пылала.
— А вы? — спросила чиновница, высматривая в толпе владельца УАЗа Патриот. — Где работаете?
— Где надо! — сказал тот, мрачнея. — Ваше какое дело!
— А я думаю, наше, — женщина из Майбаха сложила руки на груди. — Чтобы оценить уровень вашей экспертизы. Оно как-то связано с подземными конструкциями, это ваше место работы? Со сложными подземными конструкциями. Расположенными под водой, — она обвела взглядом примолкшую свою аудиторию. — Вы операцию на сердце позволите делать почтальону? Или может быть, товароведа из «Пятерочки» мы пустим в операционную, дадим ему скальпель? (В этом месте лысоватый мужчина в жилетке вскинул голову и шумно задышал носом.) А это, извините, именно операция на сердце. И что, мы доверим ее людям без образования, квалификации, без опыта, которые решили, что можно сломать несущую стену огромного (тут она воздела руки) тоннеля и он не обрушится при этом нам с вами на голову? Мы серьезно готовы доверить им свои жизни?..
Последний вопрос (впрочем, как и все предыдущие), несомненно, был риторический, и хотя грубый водитель УАЗа Патриот явно этого не понял и даже собирался ответить, возможности такой ему не представилось.
— Но гораздо хуже другое, — сказала женщина из Майбаха, повышая голос. — Одну попытку, между прочим, кто-то уже предпринял, а мы даже не знали. Подумайте об этом. Мы могли погибнуть тут все, причем неизвестно из-за кого, из-за каких-то авантюристов, которые даже нас не спросили. И вот этого мы больше не допустим. Это мы сейчас возьмем под контроль.
Все было как раньше — она говорила, ее слушали, и никто пока не возражал, и все-таки женщина из Майбаха была собой недовольна. Она чувствовала, что слишком торопится и начинает срезать углы. От нее снова требовалась импровизация, очередной какой-нибудь маневр, а она даже не успела толком просмотреть список. И еще ее сильно отвлекали ноги. Ее собственные раздутые ступни, щиколотки, а теперь уже и колени. Ткань на брюках натянулась и расходилась по швам, и неясно было, почему ей совсем не больно, а напротив, кажется, что она стоит по пояс в воде или медленно тонет в болоте или даже что ног у нее вообще больше нет, причем до самого бедра.
— А я не поняла: и чего дальше-то? — спросила владелица Bosco. — Типа всё, ничего не будем делать?
— А по-моему, стоит попробовать, — сказал вдруг очкастый инженер из Тойоты. — Я, конечно, не строитель, но там же сетка, по идее. Бетон льют на сетку из арматуры, она все и держит. Не должно там развалиться ничего, там кусок-то вынуть достаточно небольшой, с краю.
— Правильно, вот я и говорю! — снова оживился лысоватый.
— По идее? — повторила женщина из Майбаха. Нет, она все-таки их не убедила. Вот что получается, когда срезаешь углы. — Не должно развалиться? Это и есть ваше экспертное мнение?
— Слушайте, дамочка, ё-моё, ну чего ты душнишь-то, а! — взорвался наконец водитель УАЗа. — Экспертное, хуертное, ты чего там заканчивала, школу КГБ? А он технарь, на инженера учился, ну наверно побольше понимает! — он оглянулся на владельца Тойоты и, казалось, схватит его сейчас под мышки и гордо поднимет над головой. — Так, ну, короче, понятно, сетка, и чего делаем?
— Я энергетик, — сказал инженер осторожно. — Не мой профиль, но я почти уверен. Надо сходить посмотреть хотя бы. Тем более… ну раз есть инструменты... глупо же не попробовать. Вот решетку как раз ломать без толку, но если сверлиться, то именно там. Вообще-то грамотно место выбрано, я бы тоже так сделал. Выезд же не под рекой, он наверху. Это вообще единственный шанс, по-моему. Просто пробить внешнюю стену, ну грубо говоря, дырку проделать насквозь, на улицу. Понимаете? Пускай даже маленькую. То есть выбраться, скорей всего, не получится, конечно, но можно будет хотя бы сигнал подать какой-то.
— Да чего ж не получится-то? — с обидой произнес крупный дядька в зеленой майке «Мегафон», в котором женщина из Майбаха узнала одного из своих ополченцев. — Ну сколько там толщина, полметра? Да если метр даже. И ничего там не посыпется, чему там сыпаться, бетон же! Ну вынуть аккуратненько...
Его дочерна загоревшие товарищи, которые первыми вместе с ним вызвались под ружье и вообще держались вместе, как члены одной семьи, состоящей из одинаково рослых крепких мужчин, при этих словах переглянулись с непонятной тревогой. И женщина из Майбаха увидела вдруг, что шестеро из ее наспех завербованного отряда покрыты такой же мелкой каменной пылью, как и беглый крошка-стоматолог. Вот что она еще упустила — пыль, которую заметить было легко, хотя, в отличие от доктора, эти шестеро предприняли-таки не очень успешную попытку очистить одежду и волосы. Но она не заметила, а сейчас разоблачать их было поздно, потому что толпа свое решение уже приняла и слова неизвестного работяги в зеленой майке впитывала теперь с жадным вниманием, как Нагорную проповедь. Этой ошибки женщина из Майбаха уже себе не позволила и оказалась абсолютно права, так как буквально в следующую же минуту выяснилось, что шестеро пыльных ее ополченцев не просто профессиональные строители, но еще и, конечно, бывшие подземные проходчики, которые пятнадцать лет как с куста оттрубили на шахте «Бужанская» под Нововолынском. Каковая новость мгновенно вознесла их (а с ними и мямлю-инженера) еще выше и превратила не просто в героев — а сразу в титанов. В Прометеев, какими они до сих пор никогда себя не чувствовали. Безрадостная шахтерская каторга, украденные зарплаты, сердитые жены, вынужденная полугодовая вахта в чужой стране — все это оказалось не напрасно, и стену они тоже, выходило, раскурочили не зря. Надо было просто закончить начатое и вернуть людям воздух. И пускай они же этот воздух сами недавно и поломали, а отбойный молоток, на который вокруг возлагались основные надежды, безвозвратно погиб в схватке с силовым кабелем, оставался еще перфоратор. Старая надежная «Макита» с набором из десяти победитовых насадок по бетону, которая лежала пока в микроавтобусе вместе с лазерным уровнем, паспортами, спальниками и коробкой «Доширака», но дырку на улицу тоже проделать могла запросто. Конечно могла, хотя возиться пришлось бы подольше.
— А солярку с автобуса можно слить, кстати! Если не хватит, — прикидывал Патриот.
— У меня еще литров двести там! — кричал водитель автобуса из задних рядов. — Я ж на смену только вышел!
— А по времени сколько займет? — задыхаясь от нетерпения, спрашивал лысоватый.
— Часов за шесть управимся, — обещал румяный симпатичный дядька-Мегафон, коротко переглянувшись с товарищами. Те уверенно закивали.
План оформлялся и креп с каждой минутой. Женщина в очках обнимала зареванную русалку. Бывший подводник с мохнатыми плечами уверял всех, кто готов был слушать, что шесть часов — нормально, да и восемь нормально, кубатура-то вон какая, и потом, подается же воздух, ну пускай не на полную, а птицы, ну птицы, ну да, главное ж — воздух не отключился, работает воздух, помедленней просто.
— Господи, Митька, — сказала Саша. — Мы что, правда выберемся? Только не ври сейчас, пожалуйста. Не вздумай. Мы выберемся или нет, Митя?
Она стояла близко, и глаза у нее блестели, как будто она готова была и засмеяться, и заплакать, все зависело только от его ответа. И в голосе у нее звучала такая надежда, что надо было, конечно, сказать — да. Просто сказать — да, чтоб она засмеялась, потому что идея ведь была вполне рабочая и все могло получиться. Должно было получиться. Но ответить Митя почему-то не смог. Он смотрел на чиновницу из Мерседеса, которая прислонилась спиной к борту грузовика и снова быстро, как перед экзаменом, листала свой блокнот.
ПОНЕДЕЛЬНИК, 7 ИЮЛЯ, 20:43
Шестеро проходчиков с шахты «Бужанская», инженер из Тойоты, подводник в тесной борцовке и даже водитель автобуса, который уж вовсе низачем был не нужен, в спасательную экспедицию вошли по умолчанию. Тут у женщины из Майбаха особенного выбора не было. Десятого, пузатого мужика в клетчатой рубашке из прежнего своего отряда она тоже взяла наугад, потому что выходить надо было поскорее, пока следом не увязалась еще сотня-другая горе-экспертов, паникеров и просто зевак, которые первыми хотели увидеть солнце. Ей стоило немалого труда убедить их в том, что группы для предстоящего дела достаточно небольшой и вместо того, чтоб бегать толпой по тоннелю и понапрасну тратить оставшийся воздух, всем остальным не только разумно, но и жизненно необходимо остаться возле грузовика. И там по возможности тоже дышать экономно, а лучше всего — лечь спать. Словом, если б она так не спешила, группу точно набрала бы совсем другую. Но главное у нее все-таки получилось: пять без малого сотен человек, которые недавно еще кишели повсюду, как муравьи, перестали наконец путаться под ногами и все послушно сидели теперь вокруг польского рефрижератора, а тоннель впереди был пустой. Идеально безлюдный. И с каждым шагом ей становилось легче, тем более что ноги по-прежнему совсем не болели. Просто не надо было смотреть вниз.
Рябого охранника она выпустила перед собой, и мелкий мудила со своим «глоком» наперевес рыскал между рядами, играл в рейнджера, хотя сбежавший психопат, где бы ни прятался, остался один, без оружия и был уже не опасен. Толстый Валера ковылял где-то в хвосте и с разговорами тоже больше не лез. Список, готовый, полный, лежал у нее в кармане. Сорок минут — и все опять вернется на рельсы.
— Не отстаем! — крикнула она. — Ждать не будем никого!
— Нельзя быстрее, — задыхаясь, ответил Митя и перевесил дробовик на другое плечо. — Опасно, воздух разреженный.
Кислорода действительно стало меньше, на ходу это особенно было заметно. Бутыль «Черноголовки» оттягивала руку, в висках стучало, по спине текло. Крепкие донецкие шахтеры плевались и кашляли, водитель автобуса перестал болтать и явно раскаялся, что вообще подал голос, подводник дважды уже споткнулся и свернул чье-то зеркало. На пожилого клетчатого дядьку вообще страшно было оборачиваться. И даже чугунная чиновница, если честно, шагала с трудом, как оживший памятник.
Это сколько мы прошли — метров семьсот? И километра не наберется. Проклятое ружье делалось все тяжелее. Он зачем-то сказал, что стрелял в армии, хотя вообще не служил и даже на сборах ни разу не был.
— Надо... приспособиться... просто, — пропыхтел подводник. — Не грудью дышать, а... диафрагмой. Как в горах, — он показал, как именно следует дышать диафрагмой, и щеки его слегка посинели.
А может, мы вообще не дойдем. Или дойдем и даже начнем сверлить, но все равно не успеем, потому что уже поздно и никаких шести часов у нас нет. Или там вообще ничего нет — ни инструментов, ни дырки в стене, а старлей все наврал, понял вдруг Митя и едва не выронил «Черноголовку». Ну конечно, наврал, кто ж молчит про такое полдня, зачем про такое молчать? Просто ляпнул, чтоб мы со страху друг друга не потоптали.
— Стойте, — сказал он. — Погодите, — и поставил воду на асфальт.
ПОНЕДЕЛЬНИК, 7 ИЮЛЯ, 20:58
Шестеро строителей из микроавтобуса надеялись, что неприятного разговора про дырку в стене можно избежать в принципе. Инструменты вообще-то могли быть чьи угодно. Но инженер спекся, засомневался, и возникла опасность, что сердитая тетка в костюме развернет экспедицию обратно, так что разговор состоялся, и действительно неприятный.
— ...То есть это вы? — спросил инженер из Тойоты. — Когда свет погас — это вы?
— И ни слова же никому, — недобро сказал могучий подводник.
Однако и на этом все, пожалуй, могло закончиться, если б у одного из строителей, жилистого дядьки с пшеничными усами, в этот самый момент некстати не сдали нервы.
— Да закоротило там потому что! — заорал он, забывшись. — Как ебануло, понял? Пика всмятку, решетка как скаканет! Ты попробуй подолби вслепую, когда у них там кабели везде!
— В смысле — пика всмятку? — нахмурился подводник.
— Вы же убили тут всех, — сказал инженер. Очки у него вдруг запотели. — Пятьсот человек.
— Бляди бандеровские! — ахнул клетчатый дед с какой-то даже радостью, словно узнал наконец ответ на давний мучительный вопрос.
— Прекратите бар-дак! — рявкнула тетка в костюме. — В руки возьмите себя все! — Росту она все-таки была громадного, и голос у нее был такой же. И двенадцать мужчин подчинились ему инстинктивно, как солдаты на плацу. — Значит, так, — продолжала она свирепо. — Я возиться с вами не буду. С этого момента вы делаете что сказано. Или сдавайте оружие и возвращайтесь назад.
Наступила неприятная пауза, какие бывают на ковре у начальства, когда и надо бы возразить, но никому не хочется заговаривать первым.
— Я про пику только не понял, — наконец сказал водитель автобуса. — Руками что ль стену будем разбирать?
Бригадир в зеленой майке открыл было рот, чтобы объяснить про оставшуюся в микроавтобусе «Макиту» и десять насадок по бетону и что в этот раз сверлиться надо пониже просто, аккуратненько, ближе к полу. А опять попадется кабель — еще отступить чуток, других вариантов все равно теперь нету.
Но сердитая тетка в костюме объясниться ему не дала.
— Мы не будем ее разбирать, — заявила она. — Стену трогать нельзя.
— Вы, наверно, не поняли, — сказал инженер особенным голосом, каким бригадир убеждал обычно хозяйку коттеджа, что трехтонный бассейн на втором этаже провалится к ней в гостиную. — Решетку нам резать нечем. Путь наружу у нас только один — через стену. Мы же с самого начала говорили про стену...
— Это вы не поняли, — перебила она спокойно. — Мы должны остаться в тоннеле. Нам вообще нельзя выходить.
ПОНЕДЕЛЬНИК, 7 ИЮЛЯ, 21:12
— ...Ну какие вам еще нужны объяснения? — спросила чиновница и вздохнула, как учитель, уставший от тупости учеников. — Давайте уже серьезно. Огромный тоннель, в нем заперты сотни людей. Это как взять в заложники аэропорт. Или ГУМ. Чрезвычайная ситуация государственного масштаба. В таких случаях мобилизуется все, через час все городские службы уже были бы здесь. А прошло двадцать два. Почему нас не эвакуируют? Где спасатели, полиция, медики? Где армия, наконец?
Добровольцы молчали. Все эти вопросы они себе задавали с ночи, и ответов на них действительно не было никаких.
— Перестаньте себя обманывать, — сказала она. — Вы не дети. Не спасают нас потому, что спасать нас некому. Это не фантазия и не версия, это факт. Города больше нет. Я не буду врать, что знаю причину, я не знаю. Это может быть бомба, химическая атака. Или биологическое оружие, например. Именно поэтому закрылись ворота — система автоматическая, она срабатывает только в случаях глобальных катастроф. Вы понимаете? И она сработала. Так что наверх выходить нельзя. И стены ломать нельзя. Эти стены сейчас — единственная наша защита.
Молодой водитель автобуса икнул. Раз, потом другой.
— Ёбаный кнехт, — непонятно, но с чувством сказал подводник.
А мы тут машины переставляли, вспомнил Митя. Все было как-то глупо, не по-настоящему.
— А зачем это все тогда? Для чего мы бегали вообще туда-сюда, как идиоты, можете мне объяснить? Раз вы знали с самого начала.
— С самого начала, — сказала женщина-Мерседес, и голос ее зазвенел, — я пытаюсь предотвратить панику. Вы, похоже, не очень себе представляете, как выглядит паника.
— Нам осталась пара часов, — сказал он вяло. Ни разозлиться, ни испугаться почему-то не выходило, и очень болела голова. — Ну, может, пять или шесть. А вы их спать уложили, как в детском саду. Чтобы что? Чтоб они во сне умерли? Знаете, вы, по-моему, ненормальная просто.
Бледный охранник в пиджаке качнулся и заступил ему дорогу.
— Я пошел, — сказал ему Митя. — Я жену хочу увидеть и дочь. Или вы меня что, не отпустите теперь?
— В рог ему дать, и всё, — сказал клетчатый дед, опять наливаясь кровью. — Не пустит он, — и положил красноватую лапу на ремень дробовика.
Водитель автобуса еще раз мучительно, громко икнул. Маленький охранник разглядывал теперь только ладонь на ремне. Морда у него была скучная, как если бы он просто считал пальцы, но даже горячий дед от этого взгляда несколько смешался. А вдруг они все-таки сумасшедшие, подумал Митя с внезапной надеждой. Наслушались своих политинформаций и устроили тут «Зарницу» на выживание. И тогда всё, что она тут наговорила, — вранье и бред. Ядерный взрыв, химическая атака, биологическое оружие, ну конечно — бред. Комикс какой-то, зомби-апокалипсис. И всё там в порядке наверху. А мы задохнемся, потому что два чекиста-параноика съехали с катушек и играют в войну.
— А я хочу сохранить порядок, — говорила в это время женщина-Мерседес. — И баламутить людей, которых я с таким трудом успокоила, я вам не дам. Вы уже достаточно натворили, самое время сделать что-нибудь полезное.
Она расхаживала перед добровольцами — большая и строгая, как фельдфебель, и вот-вот должна была спросить «вы со мной, ребята?» или что-то в этом же роде. Однако примерно такими же лозунгами она говорила весь день, у них, наверное, методичка была целая на такие случаи. И совершенно не вязался с этой ободряющей речью тихий рыбоглазый мужик в черном, явно готовый по первому слову начать отстреливать дезертиров. Но сильней всего портил картину третий — мордатый, в кожаном плаще, потому что начальницу свою он сейчас не слушал вовсе. А рожа у него была тоскливая. Нет, испуганная до смерти у него была рожа, как будто отчаливал где-то в эту самую минуту последний пароход и надо было бросить все и догонять.
— Извините, — сказал Митя. — Секунду. Вы нам чего-то недоговариваете, так ведь? Раз вы знали, что стену ломать нельзя, для чего вы нас сюда притащили? Ружья еще раздали нам... Куда мы идем?
Женщина-Мерседес прервала свое выступление и повернулась к нему. Без особенного даже гнева, а скорее как лектор, который дождался наконец вменяемой реплики из зала.
— Что-то другое там у вас, да? На той стороне, — сказал Митя. Какая-то еще была странная деталь, которая не вписывалась даже в эту безумную «Зарницу». Точно была. — И поэтому, — продолжал он медленно, — вам надо, чтобы все остались у въезда. Вы за этим их туда и сгоняли весь день, они вам мешают просто.
Вот теперь она, похоже, все-таки разозлилась, и лицо у нее стало очень неприятное. По-настоящему неприятное. Однако смотрела при этом не на него, а куда-то ему за спину.
— А вы что тут делаете! Вам кто разрешил?
— Не нужно нам от вас никаких разрешений, — сказала Саша.
ПОНЕДЕЛЬНИК, 7 ИЮЛЯ, 21:18
— Батюшке покушать надо отнести, — с вызовом сообщила патриотова жена. — Старый человек, ходит плохо.
В каждой руке она тащила по туго набитой клеенчатой сумке. Муж ее и оба щекастых отпрыска тоже были нагружены под завязку, так что голодная смерть одинокому батюшке точно не грозила.
— У меня там девушка одна в машине, — сказал белозубый владелец кабриолета. — Тут рядышком совсем, вон ее видно уже.
— Прекратите вы оправдываться, — сказала сердитая дамочка из Тойоты. — Мы не в армии, слава богу.
Лейтенант молчал, пораженный тем, что гребаная баба-Терминатор с ее гребаными дробовиками, от которых он старался отстать нарочно, никуда не делись и снова торчали у него на пути. В этом усматривался уже какой-то нехороший знак, будто поджидали они здесь именно его, лейтенанта. Он прижал к груди коробку с горошком и представил, как взлетает к бетонному потолку и приземляется прямо перед нимфой, а душный жлоб из кабриолета и вся прочая компания разбираются тут без него, между собой.
А вот девчонка из Тойоты, наоборот, при виде застрявшей на полдороге экспедиции страшно вдруг оживилась и кинулась вперед. Причем вовсе не к очкастому своему папаше, а прямиком к адской бабе.
— Вы забыли чего-то, да? — трещала она. — Принести? Или надо позвать кого-то? Давайте я, хотите я сбегаю! Вы отметьте мне просто в книжечке, кто нужен, я там всех знаю...
— Аська, — несчастным голосом начал инженер, который и так-то выглядел не очень, а при виде своего семейства почему-то раскис еще больше. — Не беги, нельзя бегать... — и тут вдруг осекся и вроде даже забыл про дочку. — Стоп, — сказал он и нахмурился. — Погодите... — А потом обернулся к чиновнице из Майбаха и спросил: — Господи, а это зачем вам понадобилось? Вы же всех переписали. Список вам для чего?
ПОНЕДЕЛЬНИК, 7 ИЮЛЯ, 21:25
В идеальных условиях, если б все шло по плану, этот по-настоящему откровенный разговор случился бы позже, в другом месте и определенно в другой компании. Шестеро донецких гастарбайтеров, тупица-полицейский и кучка бесполезных гражданских его точно не заслуживали. Однако условия давно были неидеальны, и женщина из Майбаха начинала к этому привыкать.
Не готова она оказалась к тому, что эффект ее откровенность произвела совершенно не тот, какого она ожидала.
Слушали они тихо, внимательно и вопросов не задавали. Но в конце ее предельно сжатого (она торопилась) и настолько же предельно откровенного рассказа наступила какая-то неловкая пауза, а потом рыжая хозяйка Тойоты RAV-4 вдруг прыснула — громко, как будто подавилась.
— Бункер!.. — простонала она. — Бу-у-ункер у них теперь, ну конечно. Извините меня, нет, простите, пожалуйста, Митька, только не обижайся! Вы бы лица свои... видели... — Плечи у нее затряслись, на глазах выступили слезы. — Ради бога, бун-кер! — она захохотала.
Подкаблучник-инженер не обиделся нисколько, а наоборот, смотрел на жену с собачьей нежностью.
— Это же бред какой-то всё... — слабым голосом сказал красавец из кабриолета и обернулся почему-то на лейтенанта. — Ну бред же, да?
Тощая инженерша закрылась ладонью и завыла с удвоенной силой.
— Хуюнкер! — сказал грубый здоровяк из УАЗа Патриот. — Ё-моё, вы чего там нюхаете в конторе у себя?
Даже мальчишка-старлей, который утром провел с ней в Майбахе добрую четверть часа и, казалось бы, слышал достаточно, сейчас тоскливо пялился на свои ботинки, словно только и ждал, когда закончится говорильня и его наконец отпустят. Хотя с тем же точно видом этот идиот сидел и в машине, так что ни тогда, ни сейчас, вероятно, просто не понял ни слова.
И пускай бездельника в форме она списала давно, а гражданские тем более ни на что не годились, однако и в ее добровольческом отряде назревала смута. Экс-шахтеры напряженно шептались в сторонке, а подводник, водитель автобуса и толстяк в клетчатой рубашке стояли хмурые и прежний свой запал тоже очевидно подрастеряли.
— Коль, пойдем, может, а? — устало сказала стриженая тетка, которая часом раньше устроила драку возле грузовика. Платье у нее спереди все было в кровавых вишневых пятнах, рука перемотана шейным платком. — Давление у меня что-то. Или сердце, не знаю. Я водички Чарлику взяла...
Клетчатый ополченец тут же скинул свой дробовик с плеча, как если бы мечтал от него избавиться давно, и сунул коротышке-охраннику.
— В смысле — пойдем? — спросил грубиян из УАЗа. — Эй, народ, вы чего. Мы же стенку вроде сверлить собирались?
— Посверлили уже, — буркнул пузатый Коля и метнул было острый взгляд в сторону провинившихся шахтеров, но на этом иссяк и тоже как будто устал. Подхватил стриженую тетку под локоть, отнял у нее бутыль «Черноголовки» и повел прочь вдоль ряда пустых машин. Шагали они тяжело, небыстро, похожие со спины на двух стариков. А еще через мгновение следом ушел и молодой лейтенант со своей коробкой, только ряд при этом выбрал соседний, потому что он-то наоборот, казалось, очень торопился.
Вот что бывает, когда срезаешь углы, снова подумала женщина из Майбаха. Правда только все портила — всегда, без исключений. Голые неприглядные факты мало кому оказывались по зубам. Да, инженерша больше не хохотала, а горластый Патриот заткнулся и морщил лоб, но и ополченцы стремительно падали духом, а новых собирать уже точно было некогда. Гнида-охранник играл с ружьем — приладил слева, потом справа, расправил ремень. Морда у него была злорадная.
— Так про стену я не понял сейчас, — сказал Патриот хмурясь. — Да идут они лесом, сами давайте сгоняем...
Шахтеры снова затосковали и приготовились к новому витку обвинений. Инженер из Тойоты вздохнул. Он все смотрел на свою жену — грустно, по-собачьи.
— Что? — спросила та. — Митя, что?
И тогда инженер с тем же траурным видом забубнил про замыкание и погибшую пику, а водитель автобуса начал икать, и в этот самый момент женщина из Майбаха почувствовала наконец свои ноги. Заживо сваренные ступни, мертвые пальцы, раздутые щиколотки и колени. Каждую строчку на брюках, каждую вену до самого паха.
— Значит, так. Всё, — сказала она. — У меня нет времени на эту ерунду. Здесь в списке пятьсот человек, которые заслуживают шанса, и мы выходим сейчас. Сей-час! — и оглядела свой отряд. — Или оставайтесь. И больше вы не моя проблема.
— Я пойду! — быстро сказала девчонка-регулировщица. — Я могу что хотите, давайте я с вами, можно?
— Куда? В секретный бункер? — спросила тощая инженерша.
— Ася, это неправда всё, — начал инженер горестно. — Аська, послушай меня. Не надо никуда ходить, понимаешь? Нет смысла ходить никуда...
— Ну и не ходи! — закричала девчонка. — Мне пофиг, да вали! Я вообще не хотела ехать! Я с тобой не хотела, понял?
— Извините, — сказал красавец из кабриолета и поднял руку. — А... можно мне тоже ружье, пожалуйста?
ПОНЕДЕЛЬНИК, 7 ИЮЛЯ, 21:33
Стариков из желтого Ситроена, которые наконец-то вспомнили про свою закрытую в машине собаку, лейтенант обогнал быстро и до полицейского Форда добрался первым. Он поверить не мог, что его просто так отпустили и погони сзади не слышно, но дело это явно было временное, так что двести или триста метров он почти пробежал — несмотря на тяжеленную коробку, разговоры про воздух и все остальное. Ему было плевать, потому что по самым смелым прикидкам в запасе у него оставалось всего минут пять или десять, а дальше загадывать было теперь незачем.
У Форда было так же тихо и пусто, машины выглядели заброшенными. И кузов, и поднятую крышу кабриолета закидало мелкой какой-то белесой пылью, и на краткий ужасный миг лейтенант уверился, что опоздал и девушки с голыми ногами и шоколадной родинкой над коленом внутри уже нет. Что время тут, возле Форда, текло по-другому и за мутными стеклами кабриолета тоже осталась только пыль, сухая и белая, как в египетской пирамиде. Он поставил дурацкую картонку на пол (банки грохнули), наклонился и стукнулся лбом в окошко. От громкого звука нимфа открыла глаза и повернула к нему сонную растрепанную голову. Взглянула безо всякого узнавания, как на чужого, но точно была живая и все так же непереносимо прекрасна — влажные завитки на висках, на смуглой щеке складка.
И, хотя даже окончательно проснувшись, бросилась нимфа вовсе не к нему, а к его коробке с горошком, следующие семь с половиной минут лейтенант был счастлив абсолютно.
Из Пежо выскочила заспанная круглолицая мамочка и встретила его, как любимого сына. Заохала, всплеснула руками. Бородатый поп в Лексусе принял баночку «Бондюэля» и ласково улыбнулся, а после не отверг и вторую. И нимфа, нежная похмельная нимфа зачерпывала горошек горстями и точно теперь его вспомнила. Счастье было в долг, как последний утренний сон перед очень поганым днем, и он только не мог понять, отчего не вернулся сюда раньше. Ни адской бабы с ее списком и ружьями, ни стены, ломать которую было нельзя и нечем, здесь еще не существовало, и потому рассказывать про это лейтенант не стал, а говорил, наоборот, про ананасы, которых в грузовике не нашлось, но зато клубника у поляков оказалась что надо, а вишня вообще улет, почти и не сладкая кстати, а кисленькая такая, и можно сходить, тут идти-то всего ничего. Он даже представил на секунду, что правда можно — взять босую нимфу за руку и утащить назад пробовать клубнику и все-таки разминуться как-нибудь с поганым неизбежным еще на час, например, или два.
Но тут проковыляли мимо старики из Ситроена, оглохшие уже и вялые, как зомби, к которым примотали зачем-то две пятилитровых бутыли с водой, а совсем скоро явилась и вся остальная компания, и заемное время кончилось.
При виде чиновницы из Майбаха и группы мужиков с дробовиками все тут же забыли и про лейтенанта, и про горошек. Мамаша-Пежо оскалилась и рванула наперехват — выяснять, куда это они, интересно, направляются и что это вообще за тайная вылазка, пока все спят, да еще с оружием. Зачем это им понадобилось оружие в тоннеле, полном детей, женщин и мирных граждан, и где они, хотелось бы, кстати, узнать, это оружие взяли. Седобородый батюшка в черном платье до полу выбрался из Лексуса, тяжело прошел пару-тройку шагов навстречу вооруженному отряду и тоже чего-то заговорил глубоким и важным голосом. А нимфа просто увидела своего лощеного жлоба и кинулась к нему на шею.
Только вот никаких ответов мамаша-Пежо и удивленный батюшка так и не дождались. Баба из Майбаха, злая и красная, как из бани, даже на них не взглянула. Сделала лицо кирпичом, рявкнула своим взмыленным коммандос не отставать и погнала дальше по проходу. Шагала она странно, коряво загребая ногами, загривок сзади у нее был мокрый, а пиджак на спине весь мятый, и ни на какого Терминатора была сейчас не похожа. Но выглядела почему-то еще опасней, и даже так, со спины, было ясно, что гнаться за ней без толку и только себе дороже, и это почуяли все, включая мамочку-Пежо. И потому, к большому облегчению лейтенанта, стремный отряд Апокалипсиса со стремным своим арсеналом просто проследовал мимо — неровным строем и безо всяких мрачных пророчеств. А затем судьба сделала лейтенанту еще один внезапный подарок: козлина-Кабриолет, который тоже успел разжиться дробовиком, вывернулся из объятий своей нежной подруги, наспех чмокнул ее в ухо и, что-то обещая через плечо, потараканил следом.
Самым последним ушел очкастый инженер, хотя ему-то идти явно никуда не хотелось. Вид у него стал теперь не просто несчастный, а какой-то уже предсмертный, словно его вели на расстрел, но он все-таки ушел, как и его дочка, а сердитая инженерша, наоборот, осталась и принялась выгружать сумки. Причем не в багажник, а прямо на асфальт в проходе между Тойотой и патрульным автомобилем.
— Может кто-нибудь объяснить нам? — спросила мамочка из Пежо. — Мы вообще-то имеем право. Что происходит? — голос у нее был неожиданно тонкий и слабый, детский.
Инженерша не отвечала и свирепо стучала банками. Среди этикеток мелькнула несладкая польская вишня.
— Я тебе овощей взяла, — сказала жена-Патриот. — Морковка там, свекла, еще чего-то. Знаешь, кубиками такие, в суп, несоленые вроде. Ест он овощи у тебя?
ПОНЕДЕЛЬНИК, 7 ИЮЛЯ, 21:42
Сильнее всего маленького стоматолога из зеленой Шкоды Рапид к половине десятого вечера мучила спина. Все остальное тоже было невыносимо: жара, прилипшая к телу рубашка, зловонный воздух, и собственный нечистый запах, и страх. Он давно уже догадался, что это не кончится никогда и что выбраться из этого адского места нельзя, и ему было очень страшно. Правда, очень. Но спина болела так, словно кто-то вставил ему в крестец железную спицу и давил на нее сверху, раздвигая позвонки, так что думать он мог сейчас только про ибупрофен. Две таблетки. Нет, три — и лечь. Набок или навзничь, вытянуть ноги или согнуть. Иногда помогало задрать руку за голову, как-нибудь вывернуть шею и найти-таки позу, чтобы боль отпустила. Иногда не помогало ничего, кроме новокаиновой блокады.
Оперироваться доктор боялся и с капризной своей спиной договариваться научился, но вот тяжести ему точно носить было нельзя. Никакие, это всегда заканчивалось плохо, а убитый террорист был тяжелый. Несмотря на то, что тело они несли вдвоем с мальчиком из Газели и щуплому доктору достались ноги в стоптанных ботинках, все равно — слишком тяжелый. И к тому же за последние сутки доктор не прилег ни разу. Он и ночь провел сидя, у решетки с умирающим водителем Фольксвагена — и не только потому, чтобы не ложиться на грязный пол; и поэтому тоже, но не только. Просто лечь тогда — он так чувствовал — было бы неправильно. Как-то нехорошо. И сейчас, снова сидя на асфальте возле белого Ниссана Кашкай, он тоже мечтал бы лечь, чтоб торчавшая в позвоночнике спица перестала его мучить, и плевать уже было на грязь, — но не смел, потому что чувствовал то же самое. Это было неправильно — лечь и избавиться от боли. Неприлично, хотя вот уже больше часа в Ниссане было тихо. Девочки на заднем сиденье перестали плакать — наверное, спали, а седой их горбоносый отец тоже молчал, не шевелился и ничего от доктора не хотел. Свою мертвую жену он донес к воротам сам и помощи не просил; там положил ее на пол между брошенным генератором и пыльными кольцами проводов, накрыл пиджаком, аккуратно расправил платье у нее на коленях, поднялся и повернул назад, и за все это время не сказал ни слова — никому, даже дочкам, и лицо у него было такое же мертвое, и помочь ему было нельзя. Даже если б он упал по пути или, скажем, сейчас в душной машине у него остановилось бы сердце — нельзя, он бы просто умер, и всё. Как молоденький Фольксваген и его пассажиры, мотоциклист со светлыми бровями, и сердитый пожилой азиат, и блондинка в цветастом платье. И помешать этому доктор не мог никак, он был просто свидетель. Бесполезный и бессильный. Он страдал от жары и от боли в спине, беспокоился за кота, которого оставил тетке в кроксах, и еще ему очень, очень хотелось есть. Но уйти при этом доктор все же не смел — во-первых, потому что боялся, в самом деле боялся большой женщины в синем костюме, которая словно бы поджидала теперь везде, кроме этого одинокого несчастливого места. А во-вторых, потому что он ведь тоже взял ружье. Когда она предложила — послушался, и взял, и направил внутрь баррикады. И неважно, что стрелять не умел, все равно выходило, что он виноват. И он тоже.
А еще оставался мальчик из Газели — худой, лопоухий, в шлепанцах и спортивных штанах. Кем он приходился убитому, который лежал теперь у ворот сердитым лицом вверх, не укрытый ничем, было непонятно: сын? Племянник? Может, и просто земляк или ученик, даже у террористов бывают ученики, вот такие — с каплей под носом и оттопыренными ушами. Но теперь он, похоже, решил следовать за доктором, терпеливо пристроился неподалеку и выглядел так, словно идти ему некуда, и вроде как ждал от него, доктора, каких-то следующих указаний. И хотя ни за каких больше мальчиков, доктор отвечать точно уже не мог, не имел такого права, объяснить это юному Газелисту не получалось, потому что русского тот не понимал.
Словом, примерно без четверти десять измученный стоматолог почти уверился в том, что ничего другого не заслужил и сидеть тут придется вечно — на липком асфальте, прислонившись спиной к борту чужого Ниссана. И как всегда бывает в таких случаях, со стороны въезда тут же послышались шаги и голоса, и буквально спустя минуту выяснилось, что наказан он еще недостаточно.
— Доктор, вот вы где. Очень хорошо, — сказала большая женщина в синем. Снизу она казалась еще огромней. — Вставайте, пойдете с нами.
— Зачем? Там же нет никого, — ответил доктор и все-таки, кривясь от боли в спине, поднялся на ноги — не затем, чтобы выполнить приказ, а просто чтобы немного сократить разницу в росте. Он увидел уже и ружья, и хмурые мужские лица, но пугала его только женщина, у которой всегда получалось заставить его делать то, чего он не хотел. — Никуда я с вами не пойду, — сказал доктор, скрестил руки и зачем-то оглянулся на мальчика. Мальчишка-Газелист замер, как заяц в свете фар, и выглядел так, словно готов прямо с корточек упасть в обморок.
— Ну что это за глупости еще. Послушайте, нам нужна ваша помощь, — начала женщина из Майбаха и шагнула вперед, представляя при этом, как берет строптивого недомерка под локоть и в конце концов просто тащит последние четыреста метров или даже несет. Да, несет под мышкой до самой двери, и как он машет слабыми ручками и пищит.
Доктор побледнел и отступил, потому что представил вдруг то же самое очень ясно и почувствовал даже, как хрустят его ребра. Голос у женщины в синем звучал устало и ласково, и слова она вроде тоже говорила нормальные, но глаза у нее были безумные. Белые, с крошечными зрачками, как если бы она сошла с ума, а никто пока просто этого не заметил, даже собственное ее мини-войско.
— Я с вами не пойду, — повторил он громче, стыдясь и своего глупого страха, и глупого мальчика в резиновых тапках. И глупого своего, бессмысленного и запоздалого протеста. — Не имеете права! Оставьте меня в покое!
Лицо ее переменилось, и гнев проступил наружу; в каком-то смысле так было лучше, по крайней мере глаза и лицо теперь выражали одно и то же, но он по-прежнему не знал, что делать, если она в самом деле схватит его — как тогда, у автобуса. Или натравит своего Азазелло в казенной пиджачной паре.
— Вы врач, — говорила тем временем женщина в синем. — Это ваша обязанность, между прочим. Вы что, отказываетесь помочь?
— Так, ну короче, Склифосовский, — скучно сказал Азазелло, протянул скучную бледную руку, положил доктору между лопаток и толкнул. Несильно и почти не глядя, как толкают сквозящую форточку или бильярдный шар по столу, но спина у доктора сразу онемела и перестала болеть.
И тут дверь Ниссана Кашкай распахнулась, и в проходе появился его седой горбоносый владелец. Мальчик-Газелист, получивший белой дверью по затылку, очнулся и то ли отполз, то ли перекатился в сторону и снова замер там, потому что немолодой визит-профессор был страшен. Не как остальные, а по-настоящему, первобытно страшен. Льняная рубашка спереди вся у него была испачкана кровью, и роста он был могучего, даже выше огромной чиновницы, но дело было не в этом. А в чем, доктор понять не успел, он съежился при виде этого оголенного гнева, как съежилась — пускай на секунду — и уверенная женщина в синем костюме, и даже ее карманный убийца с пластмассовым личиком.
— Если вы сию минуту, сейчас же не уйдете отсюда, я убью вас, — сказал седой визит-профессор поверх голов, и неясно было, кого он имеет в виду — только чиновницу с ее карательным отрядом или всех, и доктора тоже.
— Да чего их упрашивать, не хотят, и не надо! — сказала худенькая девочка в джинсах, которую доктор поначалу не заметил и которой здесь точно было не место. Выглядела она не старше профессорских дочек и смотрела на доктора так, словно он действительно был виноват, и теперь еще больше, чем прежде.
Женщина из Майбаха увидела на профессорской рубашке присохшую фасолину с бурым томатным бочком, и во рту у нее стало кисло, а лампы над головой задрожали и расплылись. Что-то с ней все-таки было не так. Не хватало сейчас только хлопнуться в обморок, в десяти минутах от двери. Крошку-доктора можно было скрутить. Нужно было скрутить и тащить силой, но еще нужнее было ей наконец добраться до двери, подышать и остыть. Не откладывая, как можно скорее.
— Бог с ним, ладно, потом, — сказала она, повернулась к Ниссану спиной и пошла первой как могла быстро, не оглядываясь даже проверить, послушались добровольцы или нет. Или даже надеясь как будто, что они не послушаются. Ей опять представилось, что тоннель позади пустой — ни людей, ни машин, — и достаточно просто дойти до двери и закрыть ее за собой. А потом лечь на пол и выключить свет.
Через пару шагов ее догнала девчонка-регулировщица и по-школьному просунула руку ей под локоть.
ПОНЕДЕЛЬНИК, 7 ИЮЛЯ, 21:46
— ...Точно ни одного? Попробуй еще подумать. А медсёстры хотя бы? Может, фельдшеры, ветеринары? — Со спины психопатка из Майбаха снова напоминала завуча старших классов. Даже голос у нее стал учительский — строгий, но ободряющий. Что-то вроде на секунду сломалось в ней там, у Ниссана. Митя видел, как она поплыла, и обмякла, и почти удрала оттуда, как если бы вдруг испугалась. Или черт его знает, опомнилась, наоборот, и в безумной программе случился сбой. Только белый Ниссан не скрылся еще из виду, а она уже встала обратно на лыжню. И тащила за собой его дочь.
— Фармацевт был, по-моему. Это ж тоже доктор какой-то? — отвечала Аська, как будто стояла у доски. — Подойдет фармацевт?
— Нет, не доктор, но подойдет. Хорошо, молодец. А как выглядит, помнишь? Сможешь узнать?
Аська тут же влюбленно вспыхнула и закивала. Она даже шагать старалась в ногу.
— Извините, — сказал Митя, и обе они оглянулись с одинаковой досадой. — У меня вопрос. А вот этот человек у машины, вы его знаете? Что у него случилось? Мне показалось, вы знакомы.
— У него случилась большая трагедия, — сказала женщина-Мерседес сухо. — Он попал в заложники к бандиту и только что потерял жену. Ему очень сейчас тяжело. Еще вопросы будут? Рассказать, как мы заложников освобождали? В чем еще перед вами отчитаться?
— Нет, — ответил Митя. — Нет вопросов. Вы не против, мне с дочерью надо поговорить. Ась, на минуту.
Ладонь у Аськи была горячая и сердитая. Лет с двенадцати ее и обнять нельзя было толком, а уж взять на улице за руку — тем более, он себе так всегда и объяснял: она выросла, а подростки колючие, особенно девочки. Ничего он про девочек-подростков не понимал, а спросить было не у кого — ни у Саши, ни тем более у бывшей жены, — так что он смирился и старался не лезть, соблюдать границы. Но сейчас держал крепко, как десятилетнюю, потому что остался уже позади и пассажирский автобус — распахнутый, с какими-то тряпками в окнах, — и строительный синий фургон, а значит, тоннель почти закончился и тянуть дальше было нельзя.
— Ася, послушай меня, — заговорил он быстро. — Пожалуйста. Эти люди опасны. Нам вернуться нужно с тобой обратно прямо сейчас.
— В смысле — обратно? — она вскинула голову. Вид у нее был такой, словно ей запретили кино с подружкой и отобрали планшет. Из подобных запретов и в десять ничего хорошего не выходило.
— Я объясню, — сказал он, стараясь звучать спокойно, не пугать ее и чтобы дылда из Майбаха не услышала. — Обещаю. Давай пойдем назад и поговорим, ладно? И я все объясню по дороге.
— Кто опасный? Ты опять начинаешь, ну пап! — Глаза у нее стали злые, щеки покраснели.
— Ну давай, хочешь, пойдем к той машине и спросим. Сама спросишь у доктора этого, почему он ее испугался. Ты же видела, да? Все не так, как она говорит, там другое что-то случилось. Ну подумай головой, ты же умная девочка...
— Не пойду я, пусти, руку больно!
Он и правда держал ее силой и, наверное, больно — обещал себе так не делать, гордился, что ни разу так не делал, а все-таки держал, и спокойным голосом этого было не поправить. Ничем этого было не поправить.
— Они что-то сделали, Ася, и погиб человек. Этой женщине верить нельзя, она врет. Мы не знаем даже, кто она, мы вообще ничего не знаем, все ее рассказы — вранье, Ася!
Ничего она, конечно, не слышала, ни единого слова. Закусила губу и оглохла, и лицо у нее стало упрямое и пустое. Ясно было только, что еще секунда — и дочь вырвется и помчится вперед, а он даже не сможет ее догнать, так он выдохся и устал. Или прямо сейчас придется сграбастать ее в охапку и утащить. Против воли, как ребенка от прилавка с мороженым, а она станет биться и рыдать. Он увидел, как это будет и как это все испортит насовсем, до конца, и забыл про все остальное, настолько вдруг рассердился — на нее, на себя, на Сашу. Да, и на Сашу, которая сказала: «Иди, конечно, я понимаю», хотя не понимала, ни черта она не понимала.
— Так чего ты пошел тогда, раз вранье!
— Не кричи, Ася, тише...
— Я просила тебя? Зачем ты пошел-то!
А вот это был хороший вопрос, и ответ сразу было не подобрать. Потому что я паршивый отец, а твоей матери здесь нет. Потому что ты маленькая, глупая и не боишься. Потому что мы, наверное, умрем здесь, детка, а я не могу придумать, как сказать тебе об этом.
Ни один из этих одинаково пошлых ответов ему, впрочем, уже не пригодился, потому что в эту самую минуту нестерпимо пахнуло казармой и толстяк в кожаном плаще, который отстал еще у автобуса, повис на нем сзади и просипел в затылок:
— Скажите... чтоб меня подождали... без меня чтоб... не открывали...
Митя оглянулся. Волосы у толстяка были абсолютно мокрые, по лицу струями лился пот. Лет ему оказалось не меньше шестидесяти, и очень похоже было, что прямо сейчас его хватит удар, но во взгляде светились такие надежда и восторг, словно посреди пустыни он увидел родник, наполненный чистой водой. А то и горящий божественный куст.
ПОНЕДЕЛЬНИК, 7 ИЮЛЯ, 21:52
Майбах был вот он, на месте — огромный, как якорь, и дверь в стене тоже никуда не исчезла. Спустя пять бесконечных часов снаружи Валера обрадовался и двери, позади которой прятались скафандры радиозащиты и жуткие двухъярусные койки. За время, проведенное в конвое белобрысой стервы, он едва не сварился заживо и вообще настрадался так, что почти уверился: уж дверь-то всяко ему померещилась и, если он даже не сгинет по пути и вернется обратно, стена будет гладкая, без единой щели.
Еще он боялся, что больше не нужен и что его бросят. Нарочно пойдут быстрее, чтоб он не успел за ними. И к слову, так ведь и вышло: когда он отстал — ненадолго, чтоб справить нужду, — никто его не хватился, и последние метров триста он правда почти бежал, сбивая ноги и глотая пустой горячий воздух. Однако расстояние между ним и остальным отрядом сокращаться никак не желало, как бывает в плохих мучительных снах, и это только поддерживало Валерину растущую уверенность в том, что он спит. Ну конечно, раскис на жаре, уснул за рулем и увидел кошмар. А значит, никуда не ходил и ничего не было, он только не мог придумать пока, в который момент проснуться, поскольку все моменты, как их ни перебирай, пугали его одинаково.
И все же, увидав наконец впереди родной Майбах, он испытал краткое облегчение, а то и триумф. Которые сразу, впрочем, сменились новым приступом паники, потому что он вспомнил про шефа. В том случае, если Валера таки не спал и долгие его страдания были наяву, такое же самое время старик прождал его внутри. Не стерву, не бестолковых ее новобранцев, а лично его, Валеру. И чем это пятичасовое опоздание в итоге для него, Валеры, обернется, представить было даже страшнее, чем то, что двери нет или что она не откроется.
А чертова дверь (которая определенно была) в самом деле, кстати, не открывалась. По крайней мере пока. И морды у столпившихся под ней новобранцев были унылые, как если бы они тоже надеялись до сих пор, что всё вокруг — сон, и только сейчас поняли, что проснуться нельзя. Так что обрадовалась ей, пожалуй, одна только девчонка, которая пристала к походу случайно и которую стерва взяла вообще непонятно зачем, разве чтоб заманить ее очкастого папашу. А вот очкастый наоборот — увидел крашенный в цвет бетона прямоугольник в стене, помертвел и сразу стал будто бы меньше ростом. Такая уж была эта дверь — на другие совсем не похожая, и даже в закрытом виде сомнений не оставляла.
— Вот, смотри, вот! — сказала девчонка и оглянулась на своего родителя, белого как бумага. — Все правда, видишь? А ты говорил, что неправда! А все правда! — и тут же принялась ощупывать запертую дверь с радостным нетерпением, как запакованный подарок на день рождения. И нетерпение это было противное, и радость тоже была противная и ни у кого не отозвалась, даже у толстожопой стервы. — А как она открывается? — спросила потом девчонка. — Надо что-то сделать, да? Нажать где-нибудь? Маленькая какая... мы точно там все поместимся?
— Нет, милая, — ответила стерва почти человеческим голосом, какого Валера еще у нее не слышал. — На всех там места не хватит. Нам очень непростая сейчас предстоит задача, но очень важная. И ошибиться нельзя. Ты же понимаешь, да?
Очкастый инженер при этих словах дернулся и побелел еще сильнее. Майка на нем поползла мокрыми пятнами.
— Она физматшколу заканчивает, — сказал он хрипло. — С золотой медалью. И со списком вам помогла. У нее английский прекрасный. И фармацевта — это она его нашла, помните? Она там всех знает, вы без нее не разберетесь.
Последнюю фразу он говорил уже стерве в спину. Та не слушала и стояла теперь задрав голову и сверля взглядом серую краску, словно хотела прожечь в ней дыру. Она не знает, как открыть, понял Валера. Ключ-то один, у деда. Хитрый какой-нибудь, в часах или в рукаве. А если он помер там? За пять-то часов, без капельниц, без ничего. С утра уже выглядел не очень, да чего там — паршиво он выглядел.
Новобранцы, и без того хмурые, начали переглядываться. Стерва яростно пучилась в стену, и казалось, у нее сейчас выпадут глаза.
Но тут дверь все-таки ожила и с шипением поехала в сторону. За ней показался знакомый Валере тамбур, и стеллажи с респираторами, и костюмы со стеклянными головами. И хлынули оттуда прохлада и свежесть, как если б зимой настежь открыли окно.
— Так, заходим! — скомандовала стерва и потащила девчонку внутрь.
— Пап? — пискнула девчонка, оглядываясь.
— Асенька, милая, — сказал инженер, не двигаясь с места, и сунул Валере свой дробовик.
— Быстро! — рявкнула стерва, и Валера с двумя теперь ружьями скорее перепрыгнул порог.
Следом, толкаясь, начали заныривать новобранцы, и в тамбуре сразу стало тесно, как в переполненном лифте.
— Папа! Пап! — завопила девчонка, которую за рослыми шахтерами Валере было не разглядеть.
Однако дверь уже снова зашипела и с мягким щелчком встала на место, а очкастый инженер так и остался снаружи.
ПОНЕДЕЛЬНИК, 7 ИЮЛЯ, 21:54
— Ну и почему вы остались?
Голос был спокойный и раздался совсем близко. Митя обернулся и увидел невысокого человека в заляпанной кровью рубашке, прямо как у седого водителя Ниссана, как если бы эти двое, например, участвовали в общей драке или вместе попали в какую-нибудь аварию. Лицо у человека было худое, усталое и сильно разбитое, но глаза смотрели живо, насмешливо, и по этим глазам Митя узнал его раньше, чем заметил следы на запястьях.
— Так и знал, что самое интересное у них где-то здесь спрятано, — сообщил человек и подмигнул — как вчера ночью, когда лежал в наручниках на сиденье патрульного Форда. — Так почему вы остались? Та девочка — это же дочка ваша, верно?
— Вам какое дело, — сказал Митя. Он повернулся к беглому преступнику и убийце полицейских спиной и пошел назад вдоль пустого ряда. Голову как будто набили ватой, и мыслей не было никаких. Совсем никаких, но хотя бы ружье тащить было уже не надо. По крайней мере, он избавился от ружья.
Убийца полицейских нагнал его и зашагал рядом.
— Ну не сердитесь, — сказал он примирительно. — Ладно, дело действительно не мое. Но расскажите, что там за пещера Али-Бабы? Не зря же я тут столько времени караулил. Или хотя бы попить дайте. Вы ведь не откажете человеку в глотке воды? Правда, очень пить хочется.
Только сейчас Митя понял, что по-прежнему несет тяжелую бутыль «Черноголовки». Рука совсем онемела.
— Вот, забирайте. И идите к черту, — сказал он, с трудом разжимая пальцы, а после зачем-то добавил: — Сами-то вы водой делиться не очень спешили.
— Бросьте, я не злодей, — сказал его собеседник. Он открутил крышку и прямо на ходу сделал пару жадных глотков. — Просто у меня, как бы вам объяснить, опыт с этими ребятами слишком неудачный. И когда наша общая с вами знакомая взялась тут лихо всем управлять, я, черт знает, занервничал, что ли. Не верю я им, понимаете? Нельзя было допустить, чтоб у нее так уж сразу все получилось, пока мы не разберемся, чего им на самом деле надо. Ну, хотите, считайте это попыткой сопротивления. Такая неудачная фронда, — он рассмеялся. Смех у него был приятный, легкий. — Вышло плохо, согласен, но времени было в обрез, пришлось импровизировать. Это был единственный рычаг, который пришел мне в голову. А вы поняли, кстати, что она тут не главная? Кто-то командует другой, точно вам говорю. Генералов они в поле не отправляют.
Все это было абсолютно теперь неважно, но против воли Митя вспомнил очки в золотой оправе и желтый брезгливый профиль в салоне Майбаха. Человек с разбитым лицом искоса смотрел на него.
— Так что у них там — запасной выход? — спросил он. — Коридор какой-нибудь для своих наружу? Что? Ладно, меня туда все равно не пустят, но хоть расскажите. Я три часа в засаде просидел, между прочим. Не томите, я с утра голову ломаю, что же они тут затеяли. Хоть убейте, не могу найти логику.
Впереди опять показался белый Ниссан, только совершенно теперь пустой. Ни горбоносого хозяина и его заплаканных дочек, ни доктора, ни водителя Газели там уже не было. Они тоже не знают, подумал Митя. Никто еще не знает, кроме меня.
Мимо, громко цокая когтями по асфальту, промчался рыжий ирландский сеттер, легкий как гепард, счастливый и очень мокрый, словно его облили водой.
— А нету логики, — сказал Митя. — Нет никакой логики.
ПОНЕДЕЛЬНИК, 7 ИЮЛЯ, 21:55
— Вам надо сейчас понять две вещи, — сказала женщина из Майбаха. — Первое: все вы попали сюда случайно. Обслуживать такие объекты могут только специалисты, и это не вы, не обольщайтесь. Здесь не надо водить автобус и штукатурить стены. Там снаружи пятьсот человек, и вот среди них такие специалисты есть. А у вас задача одна: сделать так, чтобы мы успели их найти и безопасно переправить сюда. Так что запомните крепко: вы свое место здесь пока ничем не заслужили. Вам просто повезло. Не справитесь — и вы здесь не нужны. Это ясно?
Девятерых ополченцев, бывших еще недавно спасательной экспедицией, такое резкое понижение в статусе в эту минуту даже не особенно задело. Они молча жадно дышали и глазели по сторонам. Полубезумная байка, в которую никто из них до конца не верил, оказалась правдой, и это надо было сначала переварить. Только передышки женщина в синем не позволила им никакой, и даже больше того — смотрела теперь так, будто бы не сама их недавно еще сюда притащила, да что там — считай, затолкала, а это они напросились и стали теперь обязаны ей и одновременно неприятны, как бывают неприятны лишние рты за столом и незваные дальние родственники.
— И второе, — продолжала она тем временем и после завела совсем уже грозную речь, из которой следовало в том числе, что место свое им придется не только заслужить, но и защищать, причем в смысле самом прямом — с оружием в руках. Что ради общего будущего придется пойти на жертвы, и если отдан будет приказ стрелять, то придется стрелять, не сомневаясь и не задавая вопросов. И что всякий, кто на эти высокие жертвы пойти не готов, может сразу, сию минуту отправляться обратно за дверь, в духоту и зловоние, драться за польские консервы. А на случай, если кому-то придет вдруг в голову воспользоваться оружием для другого — устроить, к примеру, переворот и трудных приказов не выполнять, — им стоит иметь в виду, что протоколы активации засекречены, а без них ни воду, ни еду, ни воздух просто так не получить — никому, так что вредные идеи любого рода следует оставить раз и навсегда, это ясно?
И прежде чем они успели понять, ясно им или нет, большая женщина в синем повернулась спиной, прошла через тесный тамбур к следующей двери и опять подставила лицо куда-то в самую ее середину.
— Пидарасы, — сказала дверь раздраженным старческим голосом. — Гондоны сраные, разогнать вас нахуй.
Однако после все-таки отъехала в сторону с тем же легким шипением, что и первая. Хлынул оттуда ослепительно яркий свет, от которого заболели глаза, и пахнуло озоном, как после грозы, когда выходишь из темного кинозала. Женщина из Майбаха схватила зареванную девчонку в джинсах за плечо, толкнула перед собой в сверкающий проем и шагнула следом. За ними поспешил толстяк в кожаном плаще, но у входа запнулся и прежде, чем войти, потной лапой одернул плащ и пригладил волосы. Лапа заметно дрожала.
Ополченцы, полупьяные от кислорода и свалившейся на них неожиданной и страшной задачи, потянулись было вдогонку.
— Куда, — сказал бледный в мятом костюме, три часа назад застреливший таксиста из Андижона и хозяйку Ниссана с цветами на платье, и встал на пороге. Голос у него был тихий и мертвый. — Сидеть.
ПОНЕДЕЛЬНИК, 7 ИЮЛЯ, 22:23
— Слушайте, мы тут сами прекрасно справимся, — сказала мама-Пежо. — Вы идите, отдыхайте. Ему скучно просто, ну сколько можно сидеть в машине. Еще пару кружочков сделаем, он в коляске заснет. Идите, правда.
Кружочек был уже третий по счету — мимо полицейского Форда до серого Лендровера и обратно, с разворотом у пожилого Вольво-универсала, — однако сонным мальчик не выглядел нисколько, а напротив, очевидно желал развлечений. Варенную кубиками морковку он отверг сразу, а клубнику в сиропе с негодованием забраковала его мать — еще не хватало, там сахара больше, чем в кока-коле, такое даже здоровым детям нельзя. Однако правильная детская еда в Пежо закончилась еще в середине дня, так что в итоге сошлись на консервированной свекле для борща. Которая у матери тоже, к слову, особенного восторга не вызвала, а вот мальчику неожиданно понравилась. Возможно, кстати, из-за цвета, потому что первую банку он съел с ложечки, нетерпеливо разевая рот, а вторую потребовал себе и с упоением передавил один кусочек за другим, как пластилин, размазывая по круглым щекам, майке с Человеком-пауком и наконец по серой обивке сиденья, явно очень довольный результатом. Господи, сказала жена-Патриот, надо ж тряпку было какую-то, не отстирается теперь, но мальчик смеялся, а с ним смеялась и мама-Пежо и свекольные разводы на велюре разглядывала любовно, как рисунки на конкурсе юных талантов.
Батюшка, отведавший вслед за горошком «Бондюэль» еще немного того и другого, снова почувствовал себя неважно и возвратился в свой Лексус. Молодой полицейский уволок голоногую нимфу в кабриолет и держал ее там за коленку. Дети-Патриоты уснули в УАЗе под присмотром отца, который вскорости тоже откинул голову и захрапел — в конце концов, была уже половина одиннадцатого. Длинный день закончился, и ровным счетом ничего больше сделать было нельзя. Устало жужжали лампы, воздух не двигался и продолжал густеть, однако мальчик был сыт и весел, и мама-Пежо, румяная, бодрая, выглядела так, словно катила сына по солнечному бульвару.
— И соки эти все порошковые, между прочим, — говорила она как раз. — Ничего там полезного, сахар и консерванты. Реклама одна.
— Ой, ну с ума не сходи, — отвечала ей жена-Патриот. — Соки у нее вредные, напридумывали себе, я не знаю. Всю жизнь пили, и ничего, слава богу. У нас на работе одна такая тоже, сама не жрет ничего и дочке не дает. Девять лет ребенку, она ей конфеты считает, совсем уже.
— И правильно делает, — сказала мама-Пежо, ловко разворачивая коляску. — Знаешь, сколько сейчас диабетиков? Со школы прямо, а всё еда потому что ненатуральная. Нечего лениться, трудно, что ли, компот сварить ребенку? Яблочек собрала и сварила. И сахара никакого не надо...
— Ты еще скажи, оладушки вредные, — перебила жена-Патриот. — Я знаешь какие пеку! В два пальца, как пышки.
Может, за этим и рожают детей, думала Саша. Чтоб точно знать, как правильно. В пустой Тойоте все было неправильно, совсем.
— Мы на даче в том году четырнадцать ведер антоновки собрали, — сказала жена-Патриот. — Мама еще покойница сажала. Половина попортилась, выкинули. А в этом не будет яблок. Год не яблочный, — голос у нее вдруг выцвел, губы задрожали.
— Так, ну-ка посмотри на меня, — сказала мама-Пежо. — Чего ты? Всё нормально, поняла меня? Нор-маль-но! Вот так! И не придумывай ничего...
Мальчик качнулся в своей коляске, вытянул перепачканные свеклой руки вперед и засмеялся. Вдоль ряда ему навстречу шел человек в заляпанной рубашке и широко, ласково улыбался.
— Это кто у нас тут такой чумазый? — спросил веселый человек и присел перед коляской на корточки.
А за ним в проходе стоял Митя — мокрый, как будто попал под дождь, и лицо у него было тоже мокрое и больное.
— Сашка, — сказал он.
ПОНЕДЕЛЬНИК, 7 ИЮЛЯ, 22:32
— Чего там, не пойму? Вернулись, что ли?
Нимфа подалась вперед и потерла запотевшее лобовое стекло. Что-то там творилось возле УАЗа, но из-за Тойоты видно было плохо.
— Да забей ты, — сказал лейтенант, ругая себя за то, что остался с ней в кабриолете. Не увел куда-нибудь подальше, дебила кусок, а тянул резину, рассиживал в белом кожаном кресле и тайком даже пару раз покрутил руль, потому что никогда еще в такой машине не сидел.
Нимфа не слушала. Она вырвала руку и искала под сиденьем свои туфли.
Надо было поцеловать ее. Взять в охапку и сжать, чтобы хрустнуло платье. В идеале — сразу, когда смылся трусливый жлобина, и она бы позволила. Или даже сейчас, например, — все равно бы позволила, а потом бы он вышел и разбил жлобу морду. Красиво, чтоб она видела. Он представил, как все будет, и очень обрадовался этому простому и ясному плану, и уже потянулся, чтоб не дать ей обуться. Задержать ненадолго и сделать как надо, как давно собирался. И тогда только заметил вдруг бывшего своего арестанта. Человек с разбитым лицом, который утром застрелил капитана и которого лейтенант почти полностью вычеркнул уже из памяти, возник в проходе между Тойотой и патрульной машиной. Поравнявшись с кабриолетом, он взглянул оцепеневшему лейтенанту прямо в глаза, показал ему большой палец и быстро прошел мимо.
А жлоба никакого, кстати, возле УАЗа не оказалось. Из всего отряда Апокалипсиса, час назад прошагавшего к выезду, возвратился только очкастый инженер. И появлением своим навел, похоже, порядочный шухер, потому что рыжая инженерша стояла белая как бумага, а мамочка из Пежо, наоборот, вся покрылась пятнами, и единственным, кого шухер никак не затронул, был пацан в инвалидной коляске, неожиданно очень бодрый и даже веселый. Губы и подбородок были у него почему-то фиолетовые, как если б он съел фломастер.
— А где... все-то? — спросила нимфа и огляделась. — Чего так долго?
Ей никто не ответил.
— Короче, еще раз, — сказал Патриот, всклокоченный и помятый со сна. — Ты же внутрь не заходил, так? Ну может, подсобка там у них, не знаю. Пожарная какая-нибудь байда! — Он явно начинал уже вскипать, хотя все еще старался говорить шепотом, чтобы не разбудить своих румяных детишек. — Ты ж не заходил.
— Это не пожарные костюмы, — тускло сказал очкастый инженер. — Пожарные по-другому выглядят.
— Да так же, блядь, они выглядят! — заорал Патриот. — Вот эти новые — такие же точно!