Повышению авторитета великого князя московского способствовала женитьба Ивана III на племяннице последнего византийского императора Софии Палеолог. Отныне Московское государство рассматривается как преемник Восточной Римской империи (павшей в 1453 году) в мировой истории. В связи с этим Иван III принимает в качестве государственного герба России византийского двуглавого орла, вводятся новые, более пышные официальные одежды, напоминающие византийские императорские одеяния, появляется (по образцу византийского) чин коронования на великокняжеский престол (первым в русской истории был венчан на княжение 3 февраля 1498 года в московском Успенском соборе по византийскому чину внук Ивана III Дмитрий). Венчание подняло авторитет государя, который отныне ставил себя выше европейских королей.

Присоединение к Московскому княжеству великих и удельных княжений привело к тому, что князья и знать этих земель становились придворными великого князя. Отношения между различными группами знати регулировались при помощи системы местничества, при которой государственная должность была тем выше, чем старше и знатнее был род боярина. Знатность рода определялась как близостью того или иного рода к великому князю, так и давностью службы. Местнические порядки распространялись не только на процесс занятия должностей, но и на повседневную жизнь, например даже места рядом с государем за столом занимались боярами в строгом соответствии со своей родовитостью. Для того чтобы не возникало споров вокруг этого, заводятся специальные родословные книги. Если боярин считал себя ущемленным, то подавал царю челобитную с просьбой решить дело. Местничество было важной системой, благодаря которой распределялись посты, соответствующие им награды, права, обязанности и привилегии. Наиболее высокое место в этой иерархии занимали потомки русских и литовских великих и удельных князей – Рюриковичи и Гедиминовичи.

Главным органом власти по-прежнему была Боярская дума. Значительное влияние на политику московского государя также оказывали митрополит и Освященный собор – собрание высшего духовенства.

Существовали два общегосударственных органа – Дворец и Казна. Сначала это были органы вотчинного управления, но позже приобрели функции государственных. Дворец, возглавлявшийся дворецким, ведал личными землями великого князя. Впоследствии дворецкие рассматривали поземельные споры, судили население. После присоединения новых территорий или ликвидации уделов для управления этими землями создавались местные дворцы: новгородский, тверской, нижегородский и другие.

Казна, возглавлявшаяся казначеем, ведала не только финансовыми вопросами. Там хранились государственный архив и печать, так что Казна выполняла функции государственной канцелярии.

С усложнением системы государственного управления возникает необходимость в создании специальных учреждений, которые руководили бы отдельными группами дел: военными, финансовыми, иностранными, судебными и т. д. В органах дворцового управления начали образовываться особые ведомственные «столы», управляемые дьяками, впоследствии развившиеся в приказы, когда определенная группа вопросов поручалась («приказывалась») боярину с приданным ему штатом дьяков. Впервые приказы упоминаются в 1511 году, но, возможно, важнейшие из них, например Посольский, могли возникнуть и раньше. Для финансирования приказов им нередко давались в управление отдельные города и уезды, где они собирали в свою пользу налоги и пошлины.

Можно заметить сходство между словами «дьяк» и «дьякон» (младшая степень священства). Действительно, в дьяки, то есть чиновники приказа, не брали дворян и детей боярских, тем более выходцев из княжеских фамилий, а исключительно детей священников, и на протяжении XV–XVII веков эта практика сохранялась. Почему сложилась такая система? Во-первых, они все были грамотными: отец-священник, безусловно, знал грамоту сам (священником не мог стать неграмотный человек) и учил сыновей грамоте. Поскольку дети не всегда могли или хотели продолжить путь своих родителей, они, будучи грамотными людьми, представляли собой чрезвычайно ценный слой людей для чиновничьей работы. Боярин, который управлял приказом, фактически был только его главой и большую часть времени проводил в Думе. А непосредственную работу знал и вел дьяк.

На местах продолжала существовать старая система кормлений. Территория страны делилась на уезды, которые в основном совпадали с удельным территориальным делением. Уезды в свою очередь делились на волости и станы. Власть в уезде принадлежала наместнику, в станах и волостях – волостелям. В помощь им для выполнения судебных функций давались приставы и доводчики.

Судебник Ивана III

С целью введения единообразия в судебно-административную систему в 1497 году был составлен и принят общерусский Судебник. Выше говорилось о первом памятнике русского законодательства – Русской Правде. Нормы, зафиксированные в ней, действовали, скорее всего, с XII до начала XIV века, потому что ни о каких новых крупных юридических памятниках этого времени не известно. В XIV веке начинают появляться договорные грамоты великих московских князей с удельными князьями; помимо этого каждый князь оставлял и завещание – духовную грамоту. В XV веке появляются еще уставные и судные грамоты. Уставные – это Двинская и Белозерская грамоты, которые фиксировали вхождение данных территорий в Московское государство, подтверждали, что данная территория отныне является частью Московского государства. Судные грамоты содержат нормы судопроизводства, нормы наказания (в первую очередь следует отметить Новгородскую и Псковскую). Это основные юридические документы, созданные в XV столетии и предшествовавшие Судебнику 1497 года. Введение новой системы законодательства было необходимо еще и потому, что в конце XV века фактически существовало единое Русское государство и старые законодательные нормы Русской Правды стали уже не соответствовать требованиям времени.

Рукопись Судебника была обнаружена в 1817 году русским археографом и ученым П. М. Строевым. Любопытно то, что она сохранилась в единственном экземпляре, отсюда и значительный интерес к этому документу. В публикации 1873 года Судебник для удобства изучения был разделен на 68 статей, и это разделение сохранилось до настоящего времени.

Первая статья Судебника: «Судити суд боярам и околничим, а на суде быти у бояр и у околничих дьякам». Фактически дьяки вели все оформление дел, выдавали необходимые справки, в определенных ситуациях истолковывали закон. Следует отметить, что помимо приказных дьяков были думные дьяки, которые работали в Боярской думе.

Вторая статья говорит о том, что всех жалобщиков, которые приходят к боярам, не отсылать, а давать им управу, то есть все слои населения имели право требовать суда.

Третья статья: «А имати боярину и дьяку в суде от рублевого дела на виноватом, кто будет виноват. А боярину на виноватом два алтына, а дьяку осемь денег». Оплату судебных издержек было принято возлагать всегда на того, кто был признан виновным.

Судебник особо останавливается на посулах – денежных суммах, которыми оплачивался судебный процесс. К концу XV века посулы все чаще превращались в официальную форму взятки, в связи с этим в Судебнике посулы было установлено не принимать.

Ряд статей Судебника говорит о полевых пошлинах, взимающихся за «поле», то есть судебный поединок в виде кулачного боя. Вплоть до конца XV века сохранялся древний пережиток: кулачные бои были не просто забавой, а в определенных случаях разрешалось доказать собственную юридическую правоту в кулачном единоборстве. Существовали профессионалы кулачного боя, которые предлагали свои услуги по защите чести того или иного человека, если этот человек по различным причинам сам не мог биться. Православная церковь категорически выступала против таких поединков, считая их языческим обычаем, убитых не отпевали, а тех, кто убил, причисляли к убийцам. Судебник, фактически признавая правомочность «поля», определяет суммы, которые надо было платить за организацию поединка и ущерб, который понесли люди, так или иначе причастные к нему.

В Судебнике также содержатся статьи о «татьбе» (воровстве), неправом суде, бессудном списке, самопродаже в рабство, езде. «Татьба» делилась на две группы: просто воровство и воровство с элементами грабежа. Соответственно назначались и наказания: просто вор мог отделаться штрафом, тогда как грабители нередко бывали «казнены смертию». Статья «о езде» предусматривала выплату денег чиновнику из Москвы, отправленному для службы в другой город. Размер выплат зависел от расстояния.

Важнейшей статьей Судебника является известная 57-я глава «о крестьянском отказе»: «А христианом (крестьянам) отказыватися из волости, ис села в село, один срок в году, за неделю до Юрьева дни осеннего и неделю после Юрьева дни осеннего. Дворы пожилые платят в полех за двое рубль. а в лесех полтина. А которой христианин поживет за ким год да пойдет прочь, и он платит четверть двора, а два года поживет да поидеть прочь, и он полдвора платит; а три годы поживет, а пойдет прочь, и он платит три четверти двора, а четыре годы поживет, и он весь двор платит». Эта глава устанавливала Юрьев день (день памяти cв. Георгия) – 26 ноября, когда за неделю до этого дня и в течение недели после него крестьянин мог покинуть своего хозяина. В другие дни отныне это делать крестьянину запрещалось. Совершенно очевидно, почему в качестве перехода выделялся осенний Юрьев день: все полевые работы к этому времени уже завершались. Кроме того, за потерю работника крестьянин обязан был выплатить хозяину компенсацию. В лесах плата была дешевле, поскольку поставить двор проще: вокруг дров много. А в степную местность лес для постройки привезти надо издалека. Отсюда и разница в деньгах.

Разумеется, возникает вопрос: почему именно в это время возникает необходимость прикрепления крестьян к земле?

За огромный период, начиная с XIV и до конца XV столетия, в обществе произошли заметные изменения, среди которых самое главное – активное расслоение общества, выделение новых социальных групп. Часть удельных князей и их потомков в результате разрастания семей неуклонно беднеет. Шло бесконечное дробление уделов и вотчин, так как каждому наследнику должна была достаться хоть малая часть наследства. Уже в третьем-четвертом поколении закономерно должно было наступить обнищание определенной части знати. В результате к концу XV века сформировался довольно значительный слой общества, который, кроме благородного происхождения, больше ничего не имел за душой. Кроме того, с укреплением Московского государства все больше выходцев из Литвы и из Большой Орды едут в Москву на службу. Также большое количество удельных князей, теряя независимость в процессе присоединения их территорий к Москве, отправляется на службу к великому князю. На Руси начинает формироваться совершенно новое сословие – дворянство. Процесс складывания этого сословия окажется долгим и окончательно завершится лишь в XVIII веке.

Как начинался этот процесс? Все вышеуказанные категории людей – и обнищавшие, и лишившиеся земель, и приехавшие издалека – шли на службу к великому князю. Служба была трех видов: военная, придворная и гражданская. За службу жаловали землю или двор для получения дохода с крестьянских хозяйств, расположенных на этой земле, и человек именовался дворянином. Если дворянин покидал службу или умирал, то двор возвращался в государственную казну. Наследовать двор, в отличие от вотчины, было невозможно. Однако дворяне пытались закрепить двор за своей семьей. Если из-за старости, болезни или ранения дворянин освобождал место у великого князя, он старался устроить на это место своего сына. Таким образом, происходило наследование службы, а вместе с ней – и двора.

Как правило, в качестве двора выделялась одна деревня, в которой было 4–5 домов. Деревня в 20 домов считалась огромной. В таком дворе каждый крестьянин был на счету, и уход нескольких человек мог серьезно подорвать благосостояние дворянина. Поэтому, для того чтобы упрочить экономическое положение дворянского сословия, крестьян начинают прикреплять к земле. Следует подчеркнуть, что лично крестьянин оставался независимым, не превращался в раба конкретного хозяина. До определенной степени положение крестьянина и дворянина уравновесилось: крестьянин был отныне прикреплен к земле, дворянин – к государственной службе. Однако дворянин, в отличие от крестьянина, не платил подати в казну. Таким образом, 57-я статья Судебника явилась следствием зарождения новой социальной группы русского общества – дворянства.

Освобождение Руси от ордынской зависимости

Окончательное освобождение Руси от ордынской зависимости произошло ровно через сто лет после Куликовской битвы. Хотя указанная битва явилась причиной серьезных внутренних изменений в русском обществе, на политической ситуации это не отражалось еще несколько десятилетий. Следует напомнить, что лишь два года после Куликовской битвы Русь была относительно свободной, нашествие Тохтамыша на Москву и ее сожжение возвратило прежнюю зависимость. Ослабленная после Куликовского сражения Русь не могла сопротивляться. Затем в 1408 году был поход на Русь Едигея, и московскому князю Василию Дмитриевичу вновь пришлось платить дань и ездить в Орду. И только лишь после смерти Василия Темного в 1462 году происходит определенный перелом в отношениях с монголами.

Собственно Золотой Орды в княжение Ивана III уже не существовало. После ее распада возник ряд самостоятельных государственных образований. Та Орда, которая теперь фактически занимала место бывшей Золотой, была значительно меньше, но называлась Большая Орда. Исследователи также отмечают, что к этому времени монголы из кочевников постепенно становятся оседлым земледельческим народом. В это же время выделяются Крымская и Астраханская орды, появляются отдельно существующие Сибирские – Тюменская, Ногайская и другие, которые впоследствии будут еще долго представлять опасность для границ России.

В 1480 году хан Ахмат, властитель Большой Орды, заключив союз с польско-литовским королем Казимиром IV, решил совершить набег на Москву, чтобы восстановить прекращенную Иваном III за несколько лет до этого выплату дани. Положение усложнялось вспыхнувшим мятежом удельных князей – братьев Ивана III, недовольных усилением власти великого князя.

Иван III хорошо знал о планах Ахмата. Понимая, что хан вступил в союзнические отношения с Литвой и справиться с этим альянсом будет сложно, он постарался обезопасить себя прежде всего от литовского короля. Иван III проявил незаурядное политическое мастерство и сумел «побить одних татар при помощи других». Он заключил союз с противником Ахмата крымским ханом Менгли-Гиреем, который вторгся в украинские владения Казимира IV и тем самым не дал ему выступить на помощь Ахмату. Одновременно Ивану III удалось ликвидировать и опасный мятеж удельных князей.

Летом 1480 года, когда стало известно, что монголы двинулись к московским границам, русское войско заняло позиции на южных рубежах Московского государства, которые проходили по течению реки Оки. Крайним левым флангом стала Коломна, были укреплены Серпухов, Боровск, Кашира и все те места на Оке, где есть броды. Сам великий князь находился в Коломне, его сын – в Серпухове, прочие воеводы в других крупных городах. Монголы, подойдя к Оке, не смогли переправиться и были вынуждены продвигаться по правому берегу до литовских пределов, где перешли Оку. Затем двинулись уже вдоль берега Угры, а с противоположного берега им грозили русские отряды и заставы, которые не давали возможности подойти ни к одному броду.

В разгар этих событий Иван III неожиданно приехал в Москву, что вызвало большое недоумение. Он приехал один, без войска, и это породило тревожные предположения, что князь бежал. Было известно и то, что его старший сын Иван Молодой отказался ехать в Москву и остался со своим полком на театре военных действий. Оказавшись в городе, Иван III начал принимать меры для обеспечения безопасности Москвы, и самое гнетущее впечатление на московское население оставил его приказ вывезти из города казну, а великой княгине Софье Фоминичне ехать на север, к Белоозеру. Так обычно делали, когда город готовили к сдаче, и это вызвало единодушное возмущение горожан. Наиболее ярко выразил свой протест против действий великого князя архиепископ Ростовский Вассиан (Рыло). Он находился в тот момент в Москве, встречал Ивана III вместе с митрополитом и сказал князю очень резкие слова о том, что ему надлежит делать: заботясь о своем народе, своей земле, князь должен идти на врага, а ни в коем случае не уступать. Можно предположить, что в окружении Ивана III было немало людей, которые предлагали заключить с монголами мир или, как бывало, откупиться от них, то есть избрать традиционный путь и избавиться от ордынцев при помощи чисто дипломатических усилий. Ивану III пришлось возвращаться к войску.

Сам Ахмат, удерживаемый все это время русским войском, понял, что ему не удастся переправиться по воде, и решил ждать наступления морозов, поскольку уже пришла осень, а монгольской коннице гораздо легче было перейти реку по льду. Расчет Ахмата послужил толчком к очередной попытке переговоров между Иваном III и монгольской стороной. Однако, как только в Москве стало об этом известно, архиепископ Вассиан отправил на Угру свое знаменитое послание, в котором в непримиримом тоне потребовал от Ивана III боевых действий, ни в коем случае не уступок своим злым советникам. «Ты, государь, повинуясь нашим молениям и добрым советам, обещал крепко стоять за благочестивую веру нашу православную и оборонять свое отечество от басурман. Льстецы же нашептывают в ухо твоей власти, чтобы предать христианство, не считаясь с тем, что ты обещал. А митрополит со всем священным и боголюбивым Собором тебя, государя нашего, благословил на царство и к тому же так тебе сказал: „Бог да сохранит царство твое силою Честнаго Креста Своего“… Ныне же слыхали мы, что басурманин Ахмат уже приближается и губит христиан и более всего похваляется одолеть твое отечество. А ты пред ним смиряешься, и молишь о мире, и послал к нему послов. А он, окаянный, все равно гневом дышит и моления твоего не слушает, желая до конца разорить христианство. Но ты не унывай, но возложи на Господа печаль твою, и он тебя укрепит, ибо Господь гордым противится, а смиренным дает благодать. А еще дошло до нас, что прежние смутьяны не перестают шептать в ухо твое слова обманные и советуют тебе не противиться супостатам, но отступить и предать на расхищение врагам словесное стадо Христовых овец. Подумай о себе, о своем стаде, к которому тебя Дух Святый поставил. Что советуют тебе эти обманщики лжеименитые, мнящие себя христианами? Одно лишь: побросать щиты и, нимало не сопротивляясь этим окаянным… предав христианское отечество, изгнанниками скитаться по другим странам. Подумай же, великоумный государь, от какой славы к какому бесчестию сводят они твое величество».

Судя по данному отрывку, в окружении князя были люди, которые исходили из чисто личных интересов. Нужно помнить, что обстановка в то время на Руси была очень неспокойной: собственный сын Ивана III желал сражаться с монголами и был против переговоров, Москва после действий великого князя была на грани паники, а хуже паники в ответственную минуту ничего не могло быть. Вассиан понимал, что его «полемика» с великим князем привлекла огромное внимание, что его послание сделается достоянием очень многих людей.

Когда наступили холода, Иван III со своими воеводами, видя, что со дня на день река встанет и сделается проходимой для монгольской конницы, принял очень важное в стратегическом плане решение. По его приказу русские войска покинули свои места вдоль течения реки и, не теряя боевых порядков, отошли вглубь, объединившись в одно большое войско около Боровска. Великий князь опасался, что растянутая линия войск может не удержать массированного удара монгольской конницы, а собранное воедино московское войско будет успешно противостоять нападению.

Некоторыми людьми это отступление от Угры было принято за бегство, и кое-где среди населения и даже среди ратников возникла паника. Однако дальше произошло странное и удивительное событие. Когда Угра наконец замерзла и наступил момент для решающего удара Ахмата, монголы, развернувшись, начали стремительно отступать. Разграбив те литовские земли, которые оказались по дороге, Ахмат стремительно отошел к Донцу, чтобы встать там на зимовку. Вскоре к месту зимовки подошла Тюменская орда, возглавляемая ханом Иваком, и Ахмат был Иваком убит. Это событие явилось концом стояния на Угре и формальным окончанием монгольской власти над Русью. Однако, как уже говорилось, борьба с ханствами, появившимися на развалинах Орды (Крымским, Казанским, Астраханским), продолжалась еще длительное время.

Русская церковь

Русское государство со времени Крещения Руси было неотделимо от церкви, а церковь – от государства. Идеи православия с самого момента Крещения Руси стали не только неотъемлемой частью русского общественного сознания, но и главной опорой, на которой базировалось большинство направлений как внешней, так и внутренней политики Руси вплоть до начала XVIII века. Исторические судьбы русского народа всегда были связаны с историей православия, и это необходимо признать как аксиому.

Конец XIII – начало XIV века – это особый период, когда главную роль в сохранении Русского государства играли не столько князья, сколько митрополиты. После разгрома монголами основных городских центров Руси духовные и политические процессы, которые шли в русских землях, были сильно заторможены. Отдельные княжества были просто стерты с лица земли, другие находились в сильном упадке, истреблены и уведены в рабство тысячи людей, захирели ремесла, разрушилась торговля. Связи между княжествами настолько ослабли, что Юго-Западная Русь откололась от остальной части единой некогда Руси. И Церковь в этот период стала силой, которая сохранила единство и влияние во всех землях, продолжая духовно объединять их. В этих условиях особая ответственность за судьбы православной церкви, людей и всего Русского государства легла на плечи тех, кто возглавлял Церковь, – митрополитов Кирилла, Максима, Петра и других. Митрополиты были людьми разных национальностей (русские и греки), характеров, разной степени одаренности и образованности. Однако в политике они вели линию, направленную на сохранение государственности. Во многом именно первосвятители Церкви сумели выстроить объединительную политику московских князей.

В самом начале монгольского нашествия Церковь возглавлял митрополит Иоасафа, бесследно исчезнувший в круговерти страшных событий 30-40-х годов XIII века. Вскоре князь Даниил Галицкий провел выборы нового митрополита, которым стал один из галицких игуменов Кирилл (1242–1281). Несколько лет в суматохе тех событий он не был официально утвержден Константинополем, но затем, после визита в Грецию, признан законным главой Церкви.

О митрополите Кирилле известно немного, но мы знаем, среди прочего, что он постоянно разъезжал по Руси, посещая города, монастыри, села и деревни. Это было нарушением традиции: в домонгольский период митрополиты обычно не покидали Киев. Однако после монгольского нашествия было не до соблюдения официальных правил. Русская земля была страшно разорена, сотни церквей и монастырей были ограблены и лежали в развалинах, а их духовенство и монашество разбежалось или было перебито. Среди «мерзости запустения», царившей в Русской земле, начинают вновь воскресать языческие обычаи, обряды, игрища, расшатывается нравственность. Именно поэтому митрополит постоянно в разъездах: он рукополагает священников, освящает оскверненные храмы, служит и проповедует, помогая русским людям преодолеть страшный упадок духа и отчаяние.

В 1274 году во Владимире состоялся церковный Собор, на котором был избран епископ города Владимира. Им стал знаменитый проповедник Серапион Владимирский. Важное значение имели «Правила митрополита Кирилла», принятые на Владимирском соборе. В них митрополит не стеснялся открыто говорить о самых сложных проблемах, назревших в обществе. «Приде бо в слухе нашем, яко неции от братиев наших дерзнувше продати священный сан», – в первом правиле речь идет о распространении в среде духовенства симонии – поставлении в священники или епископы за деньги, что всегда считалось в Церкви одним из наиболее тяжелых преступлений. Второе правило сообщает о частых нарушениях в чине крещения детей и взрослых, что, очевидно, было связано как с гибелью значительного числа священных книг (рукописные книги в тех условиях быстро восполнить было непросто), так и с тем, что на место выбитого духовенства пришло много людей, которым не у кого было учиться.

Третье правило Собора запрещает кулачные бои, нередко кончавшиеся убийством одного из участников и сильно распространившиеся в тот период. Пятое правило свидетельствует о сильнейшем падении нравственного уровня духовенства: среди многих священников сложился обычай начинать праздновать Пасху с Вербного Воскресенья (за неделю до Пасхи) и напиваться так, что всю Страстную неделю не совершать служб. И митрополит строго осуждает эту недопустимую «традицию». Седьмое и восьмое правила говорят о языческих обычаях «русалиях», существовавших еще в IX веке. «Русалии» сводились к тому, что после ритуальных плясок раздетые донага парни и девушки предавались разврату. Теперь они кощунственно справлялись в Пасхальную ночь.

Таким образом, сам первосвятитель Русской церкви, посетив сотни городов, сел и храмов, констатировал серьезный духовный упадок общества. Святитель Кирилл понимал, что материальные богатства восстановить гораздо легче, чем духовный потенциал. И если сейчас не остановить или хотя бы не замедлить духовное разложение общества, то через десять – пятнадцать лет вырастет поколение, которое уже не будет помнить нравственных устоев. «Русалии», кулачные бои, симония и многое другое будут считаться не нарушением норм церковной жизни, а самой нормой жизни. А следом за этим придется оставить надежду на освобождение из-под власти монголов и восстановление былого могущества Руси и Церкви: опустившиеся, бездуховные люди обычно становятся равнодушными ко всему, что не касается непосредственно их, утрачивают естественные для человека понятия «честь», «достоинство», «Родина». Именно поэтому митрополит постоянно в пути: он понимал, как нужно сейчас людям слово первосвятителя, не только ободряющее, но и жестко осуждающее и запрещающее. Неудивительно, что жизнь митрополита оборвалась в дороге: он заболел, остановился в Переяславле и через некоторое время умер.

Преемником Кирилла стал митрополит Максим (1285–1305), грек по национальности, что не мешало ему чувствовать свою ответственность за историческую и духовную судьбу Руси и Русской церкви. Понимая, что Киев все больше остается на обочине истории Русской земли, что центр Руси сместился далеко на северо-восток, в 1299 году он принимает решение перенести митрополичью кафедру из Киева во Владимир. Значение этого шага его потомкам предстоит оценить спустя несколько десятков лет. «С этого момента история Руси, – говорит историк М. Воробьев, – духовная и политическая – созидается на северо-востоке. И хотя один из галицких князей пытался создать свою митрополию, которая просуществовала всего два или три года, но центр духовной жизни в Галиче так и не сложился. Мы знаем и то, что постепенно Южная Русь утратила свою государственность и вошла в состав Польши и Литвы. В XIV веке уже нет Галицко-Волынского княжества, а есть Великое княжество Литовское, которое впоследствии сольется с католической Польшей. И не последней причиной такого поворота событий стало перенесение митрополичьего престола».

После смерти Максима на его место был избран игумен Петр (1308–1326), впоследствии ставший первым московским митрополитом. Святитель Петр был известен и как замечательный проповедник, и как выдающийся иконописец: в Успенском соборе Московского Кремля и сейчас можно видеть его икону «Успение Богоматери». Известно, что именно митрополит Петр вновь перенес митрополичью кафедру – на этот раз из Владимира в Москву. Окончательным толчком к этому решению послужил конфликт Москвы и Твери. В это время великим владимирским князем был тверской князь Михаил, недовольный тем, что Петр поставлен на первосвятительскую кафедру не по его выбору. Вскоре в городе Переяславле был организован суд над митрополитом, которому было предъявлено надуманное обвинение в симонии (до сих пор на месте княжеского терема, где происходил суд, в Переславле-Залесском стоит красивый шатровый храм Петра-митрополита). Однако доказать вину митрополита не удалось, и Петр был оправдан.

Не последнюю роль в его оправдании сыграл московский князь Юрий Данилович, яростно защищавший святителя на суде, и тот не забыл помощи. В отличие от тверского князя, Юрий прекрасно понимал, насколько важны в это сложное время помощь и поддержка главы Церкви. После гибели Юрия в Орде новый московский князь Иван Калита продолжил политику своего предшественника, и она увенчалась успехом: в 1326 году Москва стала местопребыванием русских митрополитов и центром русского православия и остается этим центром доныне. В том же году митрополит Петр окончательно поселился в Москве. Святитель заложил здесь новый каменный собор Успения Богоматери и произнес знаменитое пророчество о Москве: «Град сей будет славен во всех градах русских, и святители будут жить в нем, и взойдут руки его на плечи врагов его, и прославится Бог в нем. Еще же и мои кости в нем положены будут».

Исполнение той части предсказания, что относится к самому митрополиту, наступило в декабре того же 1326 года. Вскоре он был причислен к лику святых и стал первым в числе небесных покровителей Москвы, а первосвятительский посох (сохранившийся до наших дней) из его рук перешел к митрополиту Феогносту (1328–1353), при котором за Москвой окончательно и навечно утвердился митрополичий престол. В Кремле, неподалеку от нового Успенского собора, возникло митрополичье подворье – резиденция главы Русской православной церкви. Феогност, как и Максим, прибывший из Греции, сумел многое сделать за время своего пребывания на митрополичьем престоле. Он подружился с иноком Алексием (будущим святителем Московским) и приблизил его к себе, подготовив таким образом достойного продолжателя своего дела. Митрополит также неоднократно ездил в Орду. Памятуя, что монголы не облагали податями духовенство и тех людей, которые числились за митрополитом, первосвятитель постоянно увеличивал свои земельные владения и тем самым выводил людей из-под монголо-татарской зависимости. Феогност делил с князем Симеоном тяготы управления государством и скончался от чумы почти в одно и то же время с князем.

При необходимости русские митрополиты оказывали содействие московским князьям деньгами, властью, авторитетом. Так, в малолетство князя Дмитрия Ивановича митрополит Алексий фактически был главой Московского княжества, и возвращение в руки московского князя ярлыка на великое княжение владимирское является во многом его заслугой. На деньги митрополита Алексия и Церкви строилась первая каменная крепость Руси – Московский Кремль. Поддержку малолетнему Василию II оказывал и митрополит Фотий.

Таким образом, XIV век стал удивительным временем, когда совершенно разные по духу, характерам, жизненным судьбам правители государства и Церкви шли вместе, не притязая на чужую власть, к единой цели восстановления независимости Руси и ее единства. Именно поэтому попытка Дмитрия Донского подчинить себе Церковь, поставив митрополитом бывшего коломенского священника Митяя, закончилась безрезультатно. Притязания княжеской власти не были поддержаны ни константинопольским патриархом, ни большинством русского духовенства, а внезапная смерть Митяя во время путешествия в Константинополь, где его должны были утвердить в качестве митрополита, была воспринята обществом как закономерный финал.

XIV столетие стало для Руси временем политического и духовного становления. В это время на Русь с Афона проникает исихазм – движение «умной молитвы», или «умного делания», оказавшее сильнейшее влияние на формирование особого типа национального сознания Руси. Исихазм рассматривал человека как микрокосма, отражающего всю разнообразнейшую природу окружающего мира – Макрокосм, и тем самым акцентировал внимание на личности человека, его внутреннем духовном мире, состоянии чувств. Огромное значение исихасты придавали молчанию, считая, что только в молчании возможно подлинное постижение Бога.

Исихазм помог сформировать отношение к тем бедственным переменам, которые произошли в это время, и определил направления путей поиска выхода из кризиса. К концу столетия исихазмом уже пронизывается вся русская общественная мысль, а также стиль и форма искусства той эпохи: литература, иконопись, духовное пение. Духом подвижничества питается вся жизнь русского общества, вдохновляется им и отображает его – дух преподобного Сергия Радонежского и его учеников. Это был период, когда накопленный в предыдущие столетия духовный опыт Константинополя стал активно воплощаться в жизнь.

Восприняв нашествие монголов как наказание за грехи, за губительную междоусобную раздробленность, русское общество осознало необходимость покаяния. Проблема покаяния перестает быть делом отдельной личности и становится общенародной задачей. Развивается новый вид подвижничества, прежде почти не встречавшийся на Руси, – пустынножительство. В домонгольской Руси почти все монастыри были городскими или пригородными. Большинство же святых монгольской эпохи уходит из городов в пустыню и этим поднимает русскую духовную жизнь на недосягаемую высоту. Стремлением к покаянию объясняется также активное строительство новых монастырей в этот период (более ста), в то время как их число с момента Крещения Руси не превышало шестидесяти.

XIV век – это время преподобного Сергия Радонежского, величайшего русского святого, основателя собственно русского монашества. Его значение для русской истории, культуры, духовной жизни исключительно велико. «От преподобного Сергия многообразные струи культурной влаги текут, как из нового центра объединения, напаивая собой русский народ и получая в нем своеобразное воплощение, – писал священник П. Флоренский. – Вглядываясь в русскую историю, в самую ткань русской культуры, мы не найдем ни одной нити, которая не приводила бы к этому первоузлу; нравственная идея, государственность, живопись, зодчество, литература, русская школа, русская наука – все эти линии русской культуры сходятся к Преподобному. В лице его русский народ сознал себя; свое культурно-историческое место, свою культурную задачу и тогда только, сознав себя, получил историческое право на самостоятельность. Куликово поле, вдохновленное и подготовленное у Троицы, еще за год до самой развязки, было пробуждением Руси как народа исторического».

Биография преподобного Сергия хорошо изучена, и нет нужды специально рассматривать ее. Но если к ней приглядеться внимательно с точки зрения современного человека, то можно найти полное противоречие с теми идеалами, которые сегодня предлагаются. Можно ли назвать с точки зрения современного человека преподобного Сергия героем? Вождем? Конечно нет. Герой всегда рвется быть первым, он успешен, знаменит и богат, поражает и потрясает, он требует поклонения или на худой конец почтения и уважения. Он образец счастливой жизни и беспечального бытия. С этой точки зрения преподобный Сергий являет нам полную противоположность. Он идет не к людям, не в дома, не на стогна града и площади, не произносит, как Савонарола, пламенных речей, а «в молчании уст» уходит от людей в лесную чащу, и даже когда к нему приходят первые последователи, старается уговорить их не оставаться с ним.

Он, игумен монастыря, строит у своего же монаха крыльцо за решето плесневелого хлеба, голодает вместе со всеми, носит рваный подрясник и так заурядно выглядит, что его не узнают пришедшие в обитель люди. Он спокойно отказывается от должности митрополита, то есть главы Церкви, должности, которая принесла бы ему почет, славу, возможности и доходы, а когда на его игуменство замахнулся собственный брат Стефан, преподобный, «никем не замеченный», в тот же вечер тихо покинул монастырь и пошел за десятки верст, ночуя в поле и где придется, пока не дошел до реки Киржач, где на пустом месте основал новый монастырь и начал все заново. Преподобный Сергий стал образцом, светом во тьме для сотен своих современников гораздо раньше своей кончины, а для миллионов людей (включая живущих ныне) – тем самым живительным источником, к которому припадают в печали и радости. Стал самым лучшим образцом для подражания, когда благое молчание превращается в несокрушимую силу, когда слабость, смирение, уступчивость не отталкивают, а ведут за собой. И этим задал очень интересную, парадоксальную парадигму русского национального характера, когда все часто делается наоборот, от противного, через уверенность всех, что «сделать это невозможно».

Поэтому основанный им монастырь, Троице-Сергиева лавра, стал «русским Иерусалимом». Именно отсюда, по словам Г.П. Федотова, «по двум направлениям побежал духовный поток: на юг, в Москву, в ее городские и подмосковные монастыри, и на север, в лесные пустыни по Волге и в Заволжьи…». Преподобным Сергием лично и его учениками основаны десятки монастырей, среди которых и ныне существующие Песношский, Обнорский, Кириллов, Ферапонтов, Прилуцкий, Махрищский, Авнежский, Симонов, Андроников, Сторожевский, Высоцкий, Лужецкий, Голутвинский, Нерехтский и многие другие. Так родилась уникальная, по выражению А.Н. Муравьева «Русская Фиваида», где окончательно сложилось уникальное русское монашество, завершившее византийскую и южную традицию и открывшее новую эпоху подвижничества. Именно благодаря преподобному Сергию только монастырями и храмами – без единого выстрела – были освоены и по сути присоединены к Русскому государству огромные пространства Русского Севера – случай беспрецедентный и уникальный и, как ни странно, почти не привлекавший внимания исследователей.

Значительные перемены в положении Русской церкви произошли в XV веке. Параллельно с процессом освобождения Руси от монголо-татарского ига в это время все более обостряются отношения между Византией и Русью. Создается впечатление, что Русь сознательно отделяет себя от всех остальных православных, все настойчивее утверждаясь в собственной духовной чистоте и избранничестве и подозревая других в «отступничестве». Растет неприязнь ко всему западному в целом, особенно проявляющаяся в религиозной сфере (существовало убеждение, что с «латинами», католиками, нельзя было даже есть и пить из одной посуды). Мысль об исключительности, богоизбранности Москвы и Руси как хранительницы православных обычаев и обрядов, уже оформлявшаяся в XIV веке, окончательно утверждается после заключения Флорентийской унии (союза). С этого года пути Москвы и Константинополя окончательно расходятся.

Погибавшая под ударами турок-османов Византия пошла на заключение церковного союза с римским папой (на котором настаивал папа), рассчитывая на помощь западноевропейских держав в защите Константинополя. Уния была заключена в 1439 году на Соборе во Флоренции. Условиями ее было признание верховного главенства римского папы, принятие католических догматов при условии сохранения православных обрядов и богослужения. Митрополит Исидор (1437–1441), поставленный в Константинополе предстоятелем Русской церкви, отправился, невзирая на отговоры великого князя, на Флорентийский собор, на котором константинопольским патриархом и Исидором уния была подписана. Один из спутников Исидора, ужаснувшись сделанному, бежал и раньше его прибыл в Москву. Поэтому, как только Исидор вернулся и прочел акт о заключении унии, он был брошен в темницу, откуда бежал в 1441 году в Рим. Сам Флорентийский собор был воспринят на Руси как измена православию со стороны Константинополя, и это дало основание и повод провозгласить независимость Русской церкви от Константинополя, или автокефалию. Требование об автокефалии, направленное в Константинополь из Москвы, было составлено в такой форме, что не согласиться Константинопольской церкви было невозможно. В 1442 году Собором русских епископов в Москве был поставлен в митрополиты Рязанский епископ Иона (1442–1461), выбранный на митрополию по рекомендации великого князя без санкции Константинопольского патриарха.

Прошло около полутора десятков лет, и в Москве стало известно о падении Константинополя. Византийская империя, а вместе с ней и центр мирового православия перестали существовать. 29 мая 1453 года султан Османской империи Мехмед II после двухмесячной осады взял штурмом Константинополь. У 24-летнего султана было трехсоттысячное войско, число же защитников города не превышало пяти тысяч. Жители Константинополя надеялись на мощные стены и «греческий огонь» – зажигательную смесь для уничтожения кораблей. Папа, на которого некогда возлагались такие надежды, прислал два корабля и около двухсот человек, что можно было воспринять как издевательство.

Город взяли измором: рвы вокруг городских стен были завалены трупами нападавших, от невыносимого смрада защитники теряли сознание. Решительный штурм начался в ночь на 29 мая; накануне император Константин XII Палеолог обошел строй, попрощался со своими оставшимися в живых воинами и попросил у них прощения за то, что не смог спасти город. Пробив стены, турки ворвались в Константинополь. Все защитники погибли, императора опознали в груде трупов лишь по пурпурным сапожкам. Резня и грабежи продолжались три дня. Потом султан объявил, что византийцы могут жить в городе и поклоняться своему Богу. При этом главный храм Святой Софии, где турки перебили и пленили сотни горожан, был превращен в мечеть. Сам город переименовали в Стамбул – от греческого «стан полин» (так называли одну из дорог, ведущих в Константинополь со стороны турецкой Малой Азии).

Год спустя митрополит Иона писал: «Попущением Божиим, грех наших ради… взяли безбожные турки Богом хранимый Константиноград». Падение Константинополя было воспринято Русью как наказание за грехи и явилось толчком к осмыслению современниками роли Руси в историческом процессе и осознанию того, что Русь осталась единственной православной державой и должна стать наследницей Византии – центром мирового православия. Огромное количество сочинений XV, XVI и XVII столетий, обсуждающих события Флорентийского собора и 1453 года, ясно показывают, что для русского общества XV и последующих веков падение Константинополя и предшествовавшая ему Флорентийская уния были предостережением и наглядным примером. Именно поэтому на протяжении столетий те трагические события не утрачивали своей остроты, русское общество искало в них ответы на многие вопросы, оглядываясь назад, постоянно видело ту границу, которая навсегда отделила Русь от всего остального мира.

Русская культура в XIV–XV веках

Московские князья стремились превратить Москву не только в политический, но и культурный центр Руси. Уже при Иване Калите в Москве возобновляется каменное строительство, и основанный им в Кремле Спасский монастырь становится центром летописания и книжности. В середине XIV века на Руси появляется бумага – более дешевый и удобный материал для письма, нежели дорогостоящий пергамент, что способствовало умножению числа рукописей и книг. До наших дней сохранилась одна из древнейших московских рукописей, написанных на бумаге, – договор детей Ивана Калиты о совместном владении Москвой. В это же время возникла особая московская школа письма, о чем говорит уникальный памятник древней русской письменности – Сийское Евангелие 1339 года, «написанное повелением чернеца Анания в граде Москве». Неудивительно, что Москва превратилась в один из крупнейших русских центров книжного дела, книжного рукописания, поскольку печатать книги в то время еще не умели.

В те времена к книгам относились с величайшим уважением, их берегли, реставрировали, передавали из поколения в поколение. Если у человека было 30 или 40 книг, то считалось, что он обладает огромной библиотекой. Переписка книг всегда была делом богоугодным, ею занимались люди самых различных сословий – от князей до монахов. Практически во всех московских монастырях шла переписка книг, но из их числа, несомненно, выделяются две обители: Чудова и Андроникова, в которых сложились целые школы писцов. При этом на написание одной книги уходило до нескольких лет. После того как книга была закончена, она богато украшалась миниатюрами и заставками, получала деревянную, обтянутую кожей обложку с замками (чтобы книга не раскрылась случайно).

В Москве того времени не редкость было знание иностранных языков. Поэтому в монастырях занимались также переводами книг с других языков. Невзирая на тяжелые времена зависимости от монголов, Москва продолжает поддерживать отношения со многими далекими центрами книжности, главным из которых был Афон (святая гора) – полуостров в Эгейском море, покрытый целой сетью древнейших греческих (а позднее и русских) православных монастырей. Оттуда поступают в Москву исторические сочинения, тексты Ветхого и Нового Завета, которые переводятся, переписываются и распространяются как в Москве, так и далеко за ее пределами.

Литература

Может возникнуть вопрос: а была ли в Москве собственная литература? Ведь до сих пор речь шла только о переписке и переводах книг. Конечно, была. Она не имела столь глубоких корней, как новгородская, и, кроме того, в связи с трагическими монгольскими разорениями XIII века получила возможность развиваться лишь во второй половине XIV столетия, но литературные памятники, дошедшие до нас, настолько ярки, что заставляют забыть многие невзгоды и неудачи, которые пришлось ей пережить на своем веку. Только начав складываться, московская литература разделяется на несколько жанров.

Одним из самых распространенных в то время на Руси был жанр житий, то есть жизнеописаний святых подвижников. В житиях святых отражались все сложности и перипетии того времени, особенности исторической эпохи, невзгоды и бури, проносившиеся над Русью. И тем отчетливее, рельефнее воспринимался образ святого, которому было посвящено житие, поскольку нельзя было не заметить резкого контраста между земным и небесным, не задуматься над тем путем, который выбрал подвижник. Описывая труды святого, житие сострадало читателю, становилось понятнее и ближе, поскольку не было на Руси человека, кто «в поте лица своего» не ел бы хлеб свой. Изображая же молитвенные подвиги угодника Божьего, житие давало надежду, указывало путь, поучало, наставляло. Поэтому жития на Руси всегда пользовались большой любовью людей, многократно переписывались. Жанр житий представлен и в памятниках московской литературы: «Житие великого князя Дмитрия Ивановича Донского», «Житие святителя московского митрополита Алексия» и «Житие святителя московского митрополита Петра».

Летопись продолжала и в XIV веке быть ведущим разделом русской литературы. Со второй половины XIV века московское летописание приобретает общерусский характер и, следовательно, проводит идею преемственности власти московских князей от великих князей киевских и владимирских, ведущей роли Москвы в объединительном процессе и сопротивлении монголам. Москва была крупным центром летописания: в 1408 году в столице создается так называемый «Свод митрополита Киприана», а в 1418 году – «Свод митрополита Фотия». И наконец, как бы подводя итоги многолетнего становления Москвы и как крупного города, и как столицы известнейшего государства, в 1480 году – знаменательном году для всей Русской земли – создается «Московский летописный свод». Необходимо помнить, что московские летописи были не просто перечнем событий – они включали в себя многочисленные повествования и сказания о крупнейших событиях русской истории, о путешествиях, подвигах, героях своего времени. Именно поэтому в составе летописей находятся и «Повесть о Тохтамышевом нашествии», и «Хождение Пимена в Царьград», и знаменитая «Задонщина», и «Сказание о Мамаевом побоище».

Появляются в московской литературе и особые произведения, называемые хронографами. Это были уже не просто летописи – обычные перечисления событий по годам. В хронографах излагались события из истории других стран и делались попытки их осмысления, но самое главное – в них история Руси начинает уже рассматриваться как неотъемлемая часть мировой истории, как необходимое условие существования всего мира. В хронографах ярко отражается становление русского национального самосознания, чувство любви и гордости за свою землю.

Архитектура

В XIV–XV веках формируется московская архитектурная школа. Это время стало эпохой, когда в Москве и за ее пределами созидались величественные стены и соборы, знаменующие духовное и политическое возрождение Руси. Хорошо известно, что московский архитектурный стиль уходит корнями во владимиро-суздальское зодчество. Именно оттуда были заимствованы план, материал, способ кладки и многие архитектурные формы.

План московских храмов того времени был очень прост: это прямоугольник, почти квадрат, с четырьмя внутренними столбами и тремя примыкающими алтарными полукружиями, или апсидами. Такой храм, как правило, был невелик и имел одну главу, а строился из больших белокаменных блоков. Входы в храм делались с трех сторон и украшались так называемыми перспективными порталами – рядами узких колонн с двух сторон, располагавшимися вертикальной лесенкой и как бы сужавшими вход. Посередине эти колонны прерывались каменными шарами, получившими название «дыньки» и составляющими одну из характерных особенностей московского зодчества.

Первые каменные храмы Москвы – приземистые, низкие, темные, с маленькими оконцами – не отличались великолепием и пышностью, но они были гордостью современников и ярким свидетельством духовного роста и все возрастающего политического могущества города. Такими они оставались до XV века, когда на их месте поднялись новые величественные соборы, которые можно видеть в Кремле и сейчас.

Начиная со второй половины XV века московский стиль, под влиянием работ итальянских зодчих, начинает меняться, впитывая некоторые элементы европейского Возрождения. Так, в московском Успенском соборе Аристотель Фиораванти делает невысокие, до середины храма, алтарные апсиды, а также ставит в храме круглые столбы с коринфскими капителями, что также явилось неслыханным новшеством, ибо на Руси были известны только квадратные столбы без каких бы то ни было украшений. Вместо традиционных деревянных связей, удерживающих стены храма, Аристотель применил железные, а также активно пользовался кирпичом при кладке стен и сводов. И, конечно же, никогда до этого столь богато и ярко не украшались снаружи московские храмы. Достаточно взглянуть сначала на Рождественский собор Рождественского монастыря, а затем на Архангельский собор Московского Кремля, чтобы понять это.

В 1339 году Москва окружается новыми стенами, срубленными «в едином дубу». Мощные стены длиною 1700 метров стали надежной защитой городского центра. Кроме того, также благодаря Ивану Калите в Москве появляется и первая «церковь камена» – Успенский собор на центральной площади Кремля, заложенный в августе 1326 года. Новый каменный храм должен был стать символом города – центра русского православия. В его закладке принимал участие сам святитель Петр, митрополит Московский. Указав участок для храма, он сразу же определил и место своего упокоения в будущем соборе, где вскоре и был погребен, не увидев даже окончания строительства. Так Успенский собор на все времена становится кафедральным храмом Москвы, духовным символом русского православия. Начиная с митрополита Петра, гробница которого, по словам И. Забелина, «послужила… основным камнем для могущества и величия дотоле мало заметного города Москвы», в нем погребают всех русских митрополитов и патриархов.

Следом за храмом Успения в Московском Кремле появляются и другие каменные церкви (очевидно, на месте прежних деревянных): Иоанна Лествичника «иже под колоколы» (то есть церковь-колокольня) и Спаса Преображения на Бору. Последний храм стал древнейшей в Москве усыпальницей членов княжеской семьи: в нем были погребены супруга Ивана Калиты Ирина и жена Симеона Гордого Анастасия. Позднее рядом с ними нашел свое упокоение и сын Дмитрия Донского Иосиф, а у стен храма был похоронен просветитель зырянского народа святой Стефан Пермский. В этой же церкви, предвидя скорую кончину, в 1340 году Иван Калита принял монашеский постриг. В 1333 году в память о спасении Москвы от страшного голода воздвигается князем последний в его правление каменный храм во имя Архангела Михаила, духовного покровителя Москвы. Храм этот стал потом известен как Архангельский собор и послужил усыпальницей своему строителю и всем его потомкам.

К концу XIV века Москва в сознании множества людей настолько прочно ассоциировалась с надеждой на освобождение от монголов, с мечтой об объединении, с мыслью о великом городе, что каждый набег монголов, вторжение в свой город, пожар, вредивший стенам, воспринимались особенно обостренно: с болью, состраданием, желанием помочь родному городу, спасти его, отстоять, – ведь сам он так часто укрывал, спасал, давал пищу, кров, тепло, звал на молитву перезвоном своих колоколов. Поэтому после очередного страшного пожара 1365 года, когда «погоре весь город Москва и посад и Кремль…», а огонь был так силен, что целые горящие бревна перекидывало через десять дворов, шестнадцатилетний великий князь Дмитрий Донской «сдумаша ставити город камен Москву». Благословил постройку святитель московский митрополит Алексий.

В 1366 году на Кремлевском холме разворачивается грандиозное строительство. Из Мячковских каменоломен под Москвой повезли огромные блоки белого камня – известняка (летом – по берегу, зимой – по льду Москвы-реки) – и начали сооружать приземистую белую стену. Причем сооружать, не разрушая сохранившихся участков старой дубовой стены, оставляя их внутри нового Кремля, то есть с отступом, приращивая к крепости новые территории. На строительстве каждый день трудилось не менее двух тысяч человек, и поэтому работа была закончена меньше чем за год, а новые стены протянулись уже почти на два километра. Именно благодаря этим стенам Москва и получила название «белокаменная».

Новые стены были построены по совершенно иному принципу. Теперь Кремль имел восемь (или девять) башен, в пяти из которых были ворота. Это означало, что московские князья, предвидя нападения врагов на твердыню, уже не собирались отсиживаться за стенами, а имели достаточно сил для того, чтобы нанести мощный контрудар изнутри. Кроме того, к Москве с разных сторон, из разных городов к этому времени были проложены оживленные торговые пути, и свободный выход из города был настолько важен, что строители позволили себе ради этого даже несколько ослабить стены дополнительными воротами. Трое из пяти ворот (Никольские, Фроловские и Константино-Еленинские) располагались в восточной стене, со стороны нынешней Красной площади, где не имелось естественной водной преграды. Сами же башни были, конечно, не столь живописны, как в наши дни. Мощные, приземистые, они имели лишь зубчатый верх и деревянную высокую четырехскатную кровлю.

Возведение новых кремлевских стен имело для жителей Москвы и всего Московского княжества особый духовный смысл. Оно свидетельствовало о том, насколько сильна и богата стала Москва, укрепляло чувство независимости и стойкости русских людей в борьбе с врагами, веру в непобедимую силу своего города и его дела, порождало естественное ощущение появившейся твердой опоры и безопасности, когда вокруг кипела вражда и бушевали усобицы. Поэтому о белокаменном Кремле без устали упоминают многие литературные сочинения XIV и XV веков, а эпитеты, прилагаемые к постройке, говорят сами за себя: славный, чудный, сильный, богохранимый град Москва.

Таким образом, в XIV веке из 55 залесских городов Москва первой одевается в камень. Следом за ней в целом ряде городов Московского княжества были построены новые укрепления. В Серпухове ставится дубовая крепость, выросли новые стены в Нижнем Новгороде и Коломне.

Ранняя московская архитектура вобрала в себя лучшие традиции владимирского и северо-западного (прежде всего псковского) зодчества. До наших дней сохранились великолепные памятники, построенные в конце XIV – начале XV века: собор Успения на Городке в Звенигороде, Троицкий собор Троице-Сергиева монастыря, Рождественский собор Саввино-Сторожевского монастыря близ Звенигорода, Спасский собор Андроникова монастыря и собор Рождества Богородицы в Рождественском монастыре в Москве.

Огромное воздействие на развитие русской архитектуры оказала перестройка Московского Кремля при Иване III. Его княжение становится временем, когда весь внешний облик Кремля полностью меняется. Белокаменный Кремль Дмитрия Донского к этому времени от многочисленных пожаров и военных бурь почти полностью развалился. При этом огромные стены не чинили, а в случае, когда стена рушилась, ставили деревянные щиты – городни. Поэтому к 70-м годам XV века вместо красивого величественного белого кольца стен вокруг Боровицкого холма стоял невзрачный деревянный «забор», по линии которого возвышались уцелевшие каменные башни. Известный итальянский путешественник Амброджо Контарини, бывший тогда в городе, отмечает в своих записках, что «в Москве все строения, не исключая Кремля, деревянные». И великий князь Иван III принимает решение полностью обновить кремлевские постройки.

Но это, конечно, была не единственная причина. Главное – новый Кремль должен был и внешне соответствовать тому духовному и политическому величию, которое приобретает Москва – центр вселенского православия, столица Русского государства. По мысли не только самого великого князя, но и многих людей того времени, Москва стала единственным наследником великих городов мира, определявших судьбы человеческой истории, – Иерусалима, Рима, Константинополя.

За возведение новых стен в 1485 году взялись итальянские архитекторы – Марко и Антон Фрязины («Фрязинами» на Руси называли итальянцев), Пьетро Антонио Соларио и Алевиз Фрязин Старый. Выбор мастеров не случаен. Великий князь понимал, что за долгие годы монгольского владычества ушло в вечность несколько поколений русских мастеров-горододельцев, кроме того, была нужна не просто крепость, а символ величия. Новый Кремль целиком строился из кирпича. Однако князь не позволял иноземцам строить в Москве здания в западных стилях – готическом или Возрождения. Они должны были возводить строения в русском или византийском стилях, применяясь к древнерусским каменным или деревянным постройкам и их орнаментации. Тем не менее во многих кремлевских постройках времени Ивана III чувствуется почерк и стиль итальянских зодчих, что не только не портит их, но и придает им неповторимое своеобразие и очарование.

Первой 19 августа была заложена Тайницкая стрельница (так в то время называли башни, поскольку само слово «башня» – татарское, оно было введено в русский обиход лишь в XVI веке известным сподвижником Ивана Грозного Андреем Курбским) на берегу Москвы-реки, от которой потянулись вправо и влево новые стены, по линии которых было поставлено двадцать башен. И наконец через десять лет, в 1495 году грандиозное строительство было закончено.

Теперь территория Московского Кремля составила 27,5 гектара, стены протянулись на 2 километра 235 метров и поднимались на высоту от 6 до 19 метров (в зависимости от рельефа местности). Толщина их была велика – в нижней части 6,5 метра, в верхней – 3,5 метра. По верхнему краю стены итальянские мастера поставили изящные двурогие зубцы (мерлоны) двухметровой высоты, которые были своеобразными укреплениями: за ними можно было укрыться защитнику города во время вражеского обстрела. Эти зубцы стали «визитной карточкой» Московского Кремля, и невозможно представить без них кремлевские стены.

Но даже после того, как строительство было окончено, восточная сторона Кремля продолжала оставаться наиболее уязвимой. Здесь к городским стенам почти вплотную подступал посад, и именно отсюда обычно неприятели старались штурмовать город. Итальянские мастера решили обезопасить город и с этой стороны. По указанию великого князя на расстояние полета стрелы с гребня кремлевских стен (приблизительно около 200 метров) с восточной стороны от застройки расчищается обширная площадь и через нее, от Неглинной до Москвы-реки, в 1508 году проводится глубокий (почти 9 метров) и широкий (более 30 метров) ров, выложенный с внешней стороны камнем с характерными «кремлевскими» зубцами. Уровень воды во рву поддерживался с помощью хитроумной системы плотин, и таким образом новая московская твердыня оказалась на острове.

После того как работы были завершены, Московский Кремль стал одной из самых укрепленных и неприступных крепостей Европы, сооруженной по последнему слову фортификационной техники и оборудованной многочисленными хитроумными сооружениями. Поверху вдоль всей стены шли так называемые машикули – бойницы подошвенного боя, через которые защитники города могли поражать врага, даже если он подошел вплотную к стенам. Через реку Неглинную и ров были переброшены мосты, в случае нападения поднимавшиеся на цепях и закрывавшие проем ворот. В самих воротах были установлены подъемные железные решетки – герсы (щели от них сохранились). Внутри стены был сделан узкий и высокий проход (частично также сохранившийся до наших дней), по которому можно было обойти весь Кремль, не выходя на поверхность.

Под некоторыми башнями (наиболее важными в стратегическом отношении) были сделаны так называемые слухи – подземные камеры, которыми заканчивались длинные подземные ходы, выведенные за пределы башни. Слухи устраивались для наблюдения за подкопами с неприятельской стороны под башни или стены. Стенки слухов обшивались медными листами, и внутри каждой камеры постоянно находился караул. Как только враг начинал устраивать подкоп, медные листы от малейшего сотрясения земли начинали греметь, и защитники крепости знали, откуда грядет опасность. Вся территория нового Кремля была прорезана подземными ходами, уводившими из крепости в разные стороны. Многие из них, очевидно, сохранились до наших дней.

У каждого моста, по другую сторону реки или рва, стояли специальные башни, так называемые предмостные укрепления, тоже обведенные рвом и предназначенные для обороны подходов к мосту. Одно из таких укреплений сохранилось – это низкая, без крыши, Кутафья башня, и сейчас стоящая у каменного Троицкого моста, ведущего к одноименной стрельнице. Однако в то время красивых, ярко блестящих на солнце изумрудно-зеленых верхов у кремлевских башен не было: они заканчивались там, где сейчас шатры начинаются, и были покрыты обычной деревянной четырехскатной крышей, а по стенам была проведена деревянная кровля. Не было и белокаменных резных украшений на стрельницах, и вся московская твердыня, лишенная таких привычных в наши дни декоративных форм, выглядела намного суровее, неприветливее и неприступнее.

Но даже этой великой постройкой не исчерпывается вклад в обустройство Москвы великого князя Ивана III. За десять лет до начала строительства новых городских стен великий князь переустраивает кремлевский «интерьер» согласно тому значению, которое приобрела Москва. И обновление начинается с Успенского собора – главного храма Москвы.

К этому времени старый, приземистый собор Ивана Калиты обветшал настолько, что стены еле держались, а в иных местах и вовсе были подперты толстыми бревнами. А Москве нужен был новый главный храм, соответствующий столице великого государства, который стал бы олицетворением единой и непоколебимой Русской церкви. В 1474 году приступили к строительству храма, которое возглавили русские мастера Кривцов и Мышкин. Строили год, и следующей весной уже начали выводить своды, как вдруг среди ночи случилось несчастье: две стены почти готового храма рухнули. Эта катастрофа была не виной, а бедой русских зодчих. Выше уже говорилось о том, что за двести лет зависимости от монголо-татар ушли в небытие поколения русских каменных дел мастеров, утратились навыки, традиции, опыт, знания, и результат – разрушение первого же большого храма – был налицо.

После этого великий князь вызвал в Москву из Италии знаменитого архитектора Фиораванти, прозванного за свою мудрость Аристотелем. Едва тот прибыл (апрель 1475 года), Иван III отправил его во Владимир обмерить и зарисовать знаменитый владимирский Успенский храм как образец для Московского собора. Наконец началась стройка.

В несколько дней под руководством Аристотеля разобрали остатки старой постройки, уложили новые фундаменты на специально вбитые дубовые сваи и начали выводить стены. Строили собор уже не из белого камня, а из кирпича (в короткое время успел Фиораванти наладить работу на созданных им кирпичных заводах) и только потом облицовывали белыми плитами. Многое из того, что завел итальянец, было на Руси в новинку: кирпич, какого на Руси прежде не знали (большой, тяжелый и такой крепкий, что, для того чтобы расколоть, его приходилось долго вымачивать в воде); раствор, который был столь прочен, что, когда высыхал, нельзя было отколупнуть куска даже острым ножом); лебедки, с помощью которых кирпич и раствор поднимали на стены, и многое другое.

Через четыре года собор был готов и освящен в августе 1479 года. Его постройкой ознаменовалось долгожданное событие – присоединение годом раньше к Москве Великого Новгорода. Летописец отмечал: «Бысть же та церковь чудна вельми, величеством и высотою и светлостию и пространством. Такова же прежде не того бывало в Руси…» И действительно, итальянскому мастеру удалось создать удивительно светлый, легкий и «звонкий» собор, настолько цельный, что казался он современникам вырубленным из одного камня. Новый Успенский собор становится символом молодой столицы объединенной Руси, центром и гордостью Русской православной церкви. После окончания строительства над северными апсидами храма пишутся три композиции, одна из которых – «София Премудрость Божия», символизирующая духовную преемственность Москвы от Новгорода. С этого момента в стенах собора вершатся важнейшие государственные дела: торжественно и пышно коронуются на престол русские монархи, возводятся в сан митрополиты и патриархи, провозглашаются государственные документы. Поэтому и в наши дни, войдя в этот храм, можно увидеть справа, у южных врат, деревянное резное с высоким шатром царское место, на котором стояли русские государи во время коронации, рядом, у переднего правого столба, – каменное патриаршее место, а у левой колонны – моленное место русских цариц.

Собор – свидетель радостных и горестных событий русской истории. Под его сводами совершались бракосочетания великих русских князей и царей. Здесь в 1568 году митрополит Филипп отказал в благословении царю Ивану Грозному, высказал ему правду, за что вскоре был изгнан и замучен; убит Юрий Глинский, дядя Ивана Грозного; в 1667 году состоялся суд над патриархом Никоном – одним из главных действующих лиц трагического русского церковного раскола. В этих стенах по настоянию Петра I царевич Алексей отрекся от своих прав на престол. В этот собор приходили русские цари и императоры служить молебны – в час невзгод или перед защитой столицы и Родины от нашествия врагов: царь Алексей Михайлович перед битвой с поляками; Петр I, отправляясь на войну со шведами; Александр I перед началом войны с Наполеоном. Сюда же и возвращались победителями с молитвой и слезами благодарности – Успенский собор стал свидетелем и участником не только духовных побед нашей Родины, но и боевых баталий. В этом же соборе погребены почти все русские митрополиты и патриархи, начиная со святителя Московского Петра и заканчивая патриархом Адрианом, скончавшимся в 1700 году.

Успенский собор был также хранилищем драгоценных церковных и государственных реликвий, вместилищем великолепного собрания икон, которое приумножали почти все русские монархи. Так, здесь хранилась драгоценная Риза Господня – уникальная рубаха, сотканная без единого шва и, по преданию, принадлежавшая самому Иисусу Христу, части ризы Богоматери, гвоздь от Креста Господня, нательный золотой крест Петра Первого, погнутый пулей во время Полтавского сражения, сосуды, принадлежавшие святому Антонию Римлянину, и многое другое. Что же касается икон, то нельзя не назвать икону Успения Матери Божией, написанную самим святителем Петром, образ великомученика Георгия, изображенный на гробовой доске святого, икону «Спас Ярое Око» XIV века и, конечно же, главную святыню храма и, пожалуй, всей Русской земли – икону Владимирской Матери Божией.

Перестраиваются и другие храмы Московского Кремля. Заново, с фундамента, «на великого князя дворе» возводится храм Благовещения (правда, в то время он был трехглавым, а не девятиглавым, как ныне). Ризположенская митрополичья церковь, домовый храм предстоятеля Русской церкви, также перестраивается в камне, а рядом с нею в 90-х годах XV века возводится знаменитая Грановитая палата – древнейшее из сохранившихся до нашего времени гражданских сооружений Москвы того времени, главное здание в сложном комплексе построек великокняжеского дворца. «Камни тесаны аки чешуя», – отмечал летописец стиль обработки фасада палаты. И действительно, от граненого белого камня, которым произведена отделка этого сооружения, и произошло нынешнее название. Именно в этой палате стоял царский трон, здесь царь принимал приближенных, иностранных послов, устраивал торжественные приемы. Здесь проводились и пышные пиршества по случаю венчания на царство, бракосочетания великих князей и царей, а также провозглашались важнейшие государственные акты. И наконец, в 1505 году, незадолго до смерти, великий князь Иван III успевает начать перестройку еще двух сооружений: древнего храма Ивана Калиты Иоанна Лествичника и старого Архангельского собора – усыпальницы великокняжеской семьи. Руководили работами все те же мастера-итальянцы. Строительство не прервалось со смертью Ивана III и было доведено до конца через три года. Таким образом, именно в это время сложились традиции русской национальной архитектуры, созданы памятники, входящие в фонд мирового искусства.

Иконопись

XIV–XV века стали временем расцвета древнерусской иконописи. В 1344 году греческие мастера расписали храм Успения в Московском Кремле, а русские иконописцы Захарий, Дионисий и другие украсили «стенным подписанием» церковь Архангела Михаила, Спаса на Бору, а затем несколько лет украшали фресками одну из древнейших церквей Москвы – Иоанна Лествичника.

XIV век породил несколько выдающихся мастеров-иконописцев, и начать следует с имени Феофана Грека. Он прибыл на Русь в конце XIV века, уже будучи известным мастером. Епифаний Премудрый сообщает, что Феофан Грек расписал сорок церквей в Константинополе, Галате, Кафе и других городах. Необычная, в чем-то грубоватая манера письма, контрастность и гротескность подбора цветов, исключительное внимание к внутреннему свету, который сквозит сквозь телесную оболочку святых, ангелов, самого Христа, по справедливости снискали ему славу не только иконописца, но и «философа», сделавшего свою кисть важнейшим инструментом проповеди духовного очищения. До настоящего времени в Новгороде частично сохранились всемирно известные фрески Феофана Грека, созданные в 1378 году в церкви Спаса Преображения на Ильине улице. Цветовое решение этих фресок настолько необычно и контрастно, что некоторыми исследователями была выдвинута версия пожара, который обесцветил живопись. Однако эта версия не подтвердилась.

Из Новгорода Феофан Грек был приглашен в Москву, где он работал до конца жизни. В столице Феофан Грек, без сомнения, вошел в круг выдающихся политических и духовных деятелей второй половины XIV века и находился с ними в общении. Прежде всего это святитель Алексий, преподобный Сергий Радонежский, книжник Михаил (Митяй), князья Дмитрий Донской и Владимир Андреевич Серпуховской. В 1395–1396 годах Феофан Грек совместно с Симеоном Черным расписывает в Москве храм Рождества Богородицы с приделом Лазаря; в 1399 году – Архангельский собор Московского Кремля. В 1405 году вместе с Прохором из Городца и Андреем Рублевым работает в кремлевском Благовещенском соборе, где написал одну из первых в русской иконописи сцен «Апокалипсиса» на западной стене собора, а также часть икон для иконостаса. Известно, что на стене одного из княжеских домов в Москве Феофан изобразил панораму Москвы, а на особом листе для Епифания Премудрого – Софию Константинопольскую. Из сохранившихся икон Феофану Греку приписывается знаменитая «Богоматерь Донская» (ок. 1395) – икона, которую Дмитрий Донской брал на Куликовскую битву. Образ Донской Богородицы был написан, очевидно, под влиянием знаменитой иконы Владимирской Богоматери, перенесенной в 1395 году из Владимира в Москву. Икона Донской Богоматери двухсторонняя, на ее оборотной стороне написан образ Успения Пресвятой Богородицы, так как она предназначалась для Успенского собора Коломны.

В этом же кругу складывался талант преподобного Андрея Рублева, иконы и фрески которого стали вершиной, выше которой никогда не поднималась русская иконопись. Место и год его рождения, его мирское имя неизвестны, как и место, где он принял монашеский постриг, где учился иконописи (есть мнение, что он постригся в Троице-Сергиевом монастыре, а учился иконописи в Высоцком монастыре города Серпухова). Из Троице-Сергиева монастыря Андрей Рублев перешел в тогда еще пригородный подмосковный Спасо-Андроников монастырь, где и был погребен после смерти (ум. ок. 1430). Место погребения Андрея точно неизвестно. Он был похоронен под старой колокольней, которая разорена и сровнена с землей. В 1405 году Андрей Рублев для Благовещенского собора Московского Кремля создавал росписи и часть икон для иконостаса. В 1408 году, по приказанию московского великого князя Василия Дмитриевича, Андрей Рублев совместно с Даниилом Черным отправился расписывать Успенский собор во Владимире, пострадавший после недавнего набега монголов (эти фрески сохранились наиболее полно). Для этого собора Андрей Рублев написал также список с иконы Владимирской Богоматери.

В 1424–1426 годах троицкий игумен Никон пригласил Андрея Рублева и Даниила Черного для росписи Троицкого собора в Троице-Сергиевом монастыре. Именно к этому времени относится и самая знаменитая из икон Андрея Рублева – «Троица», написанная «в похвалу преподобному Сергию», «дабы взиранием на Святую Троицу побеждался страх ненавистной розни мира сего». Андрею Рублеву принадлежит также знаменитый «звенигородский чин» – иконы «Архангел Михаил», «Спас» и «Апостол Павел». Фрагменты фресок Андрея Рублева можно также найти в Спасском соборе Андроникова монастыря в Москве, Успенском соборе на Городке в Звенигороде.

Иконопись Андрея Рублева убедительнее всяких слов доказывает исключительную духовную высоту этого человека, его способность постигать духовные истины и делать других людей соучастниками радости постижения этих истин. Несколько лет тому назад Андрей Рублев был причислен к лику святых. Однако его святость сознавалась уже в то время. Оценивая духовное значение Рублева и иконописцев его круга, преподобный Иосиф Волоцкий писал в своем «Завещании»: «Андрей Рублев, Савва, Александр и Даниил Черный зело прилежаху иконному писанию и толиико тщание о постничестве и о иноческом жителстве имуще, яко им Божественныя благодати сподобитися и тако в Божественную любовь преуспевати, яко никогда же о земных упражнятися, но всегда ум и мысль возносити к невещественному свету, яко и на самый праздник Светлаго Христова Воскресения на седалищах седяще и пред собою имуще Божественныя и честныя и неуклонно на них взирающе, Божественныя радости и светлости исполняхуся. И не точию на той день тако творяху, но и в прочия дни, егда живописательству не прилежаху. Сего ради и Владыка Христос тех прослави в конечный час смертный. Прежде убо преставися Андрей, потом разболеся и спостник его Даниил и, в конечном издыхании сый, виде своего спостника Андрея во мнозе славе в радостию призывающа его в вечное оно и бесконечное блаженство». Творчество Андрея стало предметом легенд и страстных споров, с его именем безоговорочно на протяжении столетий соединялось все лучшее, что было в древнерусской живописи. Его иконы и фрески производили глубокое впечатление на современников, а судьба его произведений, их потеря или обретение, отражалась в летописях.

Из других иконописцев XIV века можно назвать преподобного Дионисия Глушицкого, из Глушицкого северного монастыря, написавшего множество икон для разных храмов. Наиболее интересна из них небольшая икона, изображающая преподобного Кирилла Белозерского, в которой Дионисий сумел передать не только портретное сходство, но и удивительную самоуглубленность и внутреннюю силу основателя одного из самых крупных русских монастырей.

Вторая половина XV и начало XVI века связаны с другим выдающимся иконописцем, имя которого ставилось рядом с именем Андрея, – Дионисием, работавшим со своими сыновьями. Его творчество, опирающееся на традиции Рублева, представляет собой блестящее завершение русской иконописи XV века. Как и о Рублеве, о Дионисии известно очень мало. Он не был монахом, родился, вероятно, в 30-х годах XV века и умер в 1502 году. Неизвестно, где он учился, каков был его жизненный путь. В 60-80-х годах XV века он много работал в Москве и Подмосковье, о нем говорили и писали, его имя попадало в летописи и монастырские хроники, его работы высоко ценились (достаточно сказать, что за роспись Успенского храма Иосифо-Волоколамского монастыря Дионисий получил огромную по тому времени сумму в сто рублей). В это время он расписал Успенский собор Московского Кремля (сохранились фрагменты росписи), соборы Пафнутьев-Боровского и Иосифо-Волоколамского монастырей, а также Успенский собор города Коломны. Под конец жизни Дионисий оказался на Русском Севере, где создал иконостас Спасо-Обнорского монастыря и за три лета – с 1500 по 1502 год – расписал собор Рождества Богородицы Ферапонтова монастыря. Эта роспись (последняя в его жизни) стала вершиной его творчества.

Фрески Ферапонтова монастыря, почти целиком сохранившиеся до наших дней, дают возможность в некоторой степени понять творчество Дионисия, оценить, помимо глубины духовного проникновения в образы святых и священных событий, совершенство техники иконописца, изощренность линий, изысканность форм и красок. «Творчество Дионисия, – писал В. Н. Лазарев, – сыграло огромную роль в истории древнерусской живописи… С Дионисием парадное, праздничное, торжественное искусство Москвы стало на Руси ведущим. На него начали ориентироваться все города, ему начали всюду подражать…» Однако передать ощущение духовного ритма и гармонии окружающего мира и человека в этом мире после Дионисия не удавалось уже никому. По словам П. П. Муратова, «после Дионисия древнерусская живопись создала много прекрасных произведений, но Дионисиева мерность и стройность уже никогда более не были ей возвращены».

Дионисий считается автором нескольких икон: «Богоматерь Одигитрия» из Московского Вознесенского монастыря, «Святители московские Петр и Алексий». Однако известно, что этих икон было намного больше – в одном только Иосифо-Волоколамском монастыре имелось восемьдесят семь его икон.

Небывалый взлет русского искусства на рубеже XIV–XV веков связывают с духовным влиянием «игумена земли Русской» – преподобного Сергия Радонежского и общим подъемом национального самосознания после Куликовской битвы. В это время Москва не только становится политическим, хозяйственным и торговым центром Руси, сумевшим собрать вокруг себя огромное государство, но и одной из выдающихся европейских столиц, вобравшей в себя и творчески переработавшей все лучшее, что было создано на Руси и в Европе.

Россия в XVI столетии

В конце XV – начале XVI века завершилось образование Российского государства. Это произошло в переломный период мировой истории. В 1453 году пал Константинополь, в 1492 году была открыта Америка. Это было время Великих географических открытий, начало капиталистической эры в передовых странах Европы, где шел процесс первоначального накопления капитала, возникала мануфактурная промышленность, складывались основные социальные группы буржуазного общества. Происходили заметные изменения в идеологической жизни общества, связанные с утверждением идей Возрождения и идей гуманизма. В конце XVI века началась первая в Европе победоносная буржуазная революция (Нидерланды, 1566–1609).

Образовавшееся в конце XV – начале XVI века Российское государство развивалось как часть европейской цивилизации. Однако следует учитывать своеобразие условий, в которых шло это развитие. Территория России лежала в полосе резко континентального климата с коротким сельскохозяйственным летом. Плодородные черноземы Дикого поля, Поволжья, Сибири только начали осваиваться. Страна не имела выхода к теплым морям. При отсутствии естественных границ постоянная борьба с внешней агрессией требовала напряжения всех сил и ресурсов. Земли запада и юга бывшего Древнерусского государства находились в руках противников России. Ослабли и были разорваны традиционные торговые и культурные связи.

Российская держава сумела добиться политического единства, включив в свой состав различные по уровню развития княжества и земли, которые еще сохраняли в условиях господства натурального хозяйства и отсутствия интенсивных экономических связей следы прежней автономии.

Социально-экономическое развитие

Население России в конце XVI века насчитывало 9 миллионов человек и было в основном сосредоточено на северо-западе и в центральной части страны. Однако его плотность даже в наиболее населенных землях России, по подсчетам историков, составляла 1–5 человек на 1 квадратный километр. В Западной Европе в то же время плотность населения достигала 10–30 жителей на 1 квадратный километр.

Территория страны к концу правления Ивана IV увеличилась более чем в десять раз по сравнению с тем, что унаследовал его дед Иван III в середине XV столетия. В ее состав вошли богатые и плодородные земли, но их еще нужно было осваивать.

Экономика страны по-прежнему основывалась на земледелии. Основной формой землевладения оставалась вотчина. Вотчинами владели бояре, великие князья, митрополиты и монастыри. В процессе присоединения к Москве удельных княжеств начинается так называемое обояривание удельных князей, когда их удельные вотчины при переходе на службу к великому князю превращаются в обычные вотчины. В связи с образованием новой социальной группы, дворянства, расширяется (особенно во второй половине XVI века) поместное землевладение. Так, например, в районе Тулы 80 % владений в конце XVI века были поместьями. Раздача земель дворянам закономерным образом приводит к тому, что во второй половине XVI века значительно сокращается число черносошных (плативших подати государству) крестьян, особенно в центральных районах страны и на северо-западе.

Государственное давление на крестьян приводит к тому, что многие из них бегут от притеснений, а также неурожаев и голода на окраины. Во второй половине XVI века на южных окраинах России из этих крестьян начинает складываться новый социальный слой – казачество (в переводе с тюркского – удалец, вольный человек).

Бегство в степь вело к отказу от привычного уклада жизни. Первоначально казаки не пахали землю, потому что кочевые орды могли обнаружить их поля и уничтожить посевы и самих владельцев. Их главными занятиями были охота и рыболовство. В случае опасности они бежали от татарской конницы на своих быстроходных стругах (судах). Одним из основных источников дохода казаков были война и грабеж. Казацкая вольница постоянно тревожила татар нападениями, угоняла их стада, сбывая коней и другие награбленные товары в пограничных русских городах, получая взамен необходимый хлеб. Вольные казаки избирали своих командиров и все дела решали на «круге» (собрании мужчин-воинов). Понимая, что возвратить беглых крестьян с окраин невозможно, правительство начинает использовать казаков для несения пограничной службы, снабжая их порохом, провиантом, выплачивая жалованье и «прощая» вольность.

В XVI веке все большее распространение в сельском хозяйстве получает трехпольная система земледелия, в то время как территории, где применялось подсечно-огневое земледелие, начинают сокращаться. Главной формой ренты оставался натуральный оброк, когда крестьянин платил подать хозяину продуктами, получаемыми с поля. Барщина в это время еще не имела широкого распространения.

К концу XVI века в России насчитывалось примерно 220 городов. Крупнейшим из них была Москва: ее население достигало 100 тысяч человек (в Париже и Неаполе по 200 тысяч человек, в Лондоне, Венеции, Амстердаме, Риме – по 100 тысяч). Остальные города России, как правило, имели по 3–8 тысяч человек. В Западной Европе же средний по размерам город в XVI веке насчитывал 20–30 тысяч жителей. Наиболее развитыми русскими городами этого времени были Новгород, Вологда, Великий Устюг, Казань, Ярославль, Калуга, Нижний Новгород, Тула, Астрахань. В период освоения Дикого поля были основаны новые города: Орел, Белгород и Воронеж; в связи с присоединением Казанского и Астраханского ханств на Волге появились Самара и Царицын. В процессе захвата Сибири основаны Тюмень и Тобольск. В 1584 году в связи с развитием внешней торговли на севере возник первый и единственный в то время «международный» портовый город Архангельск.

Постепенно начинается специализация производства по районам страны. Так, Тула, Серпухов, Устюжна, Новгород, имея большие запасы местной руды, занимаются производством металла; Псков и Смоленск – полотна; в Ярославле и Казани развивалось кожевенное производство; с севера, из Вологды, в центральные районы везли в огромном количестве соль. Признаком зачаточной капитализации промышленности можно считать появление в России первых мануфактур – предприятий, базировавшихся на разделении труда и ручной ремесленной технике. Самой первой русской мануфактурой принято считать Московский пушечный двор (ныне на этом месте стоит здание универмага «Детский мир»). На Пушечном дворе были изготовлены сотни орудий, включая одно из самых больших в мире – Царь-пушка. Вскоре в Москве появляются Оружейная палата и Суконный двор.

Активно развивается ремесло; расширяется торговля, которой занимаются не только купцы, но также бояре и монастыри. Из центра и южных районов на север везли хлеб, из Поволжья – кожи; Поморье и Сибирь поставляли пушнину, рыбу, соль; Тула и Серпухов – металл и т. д. В 1553 году был открыт путь в Англию через Белое море. С англичанами было заключено льготное соглашение о торговле, основана английская торговая компания, в Москве на улице Варварке появились каменные палаты Английского двора, сохранившиеся до нашего времени. После присоединения Казани и Астрахани Волга стала вторым важнейшим торговым путем, связавшим центральные районы России и страны Востока и Средней Азии, откуда везли фрукты, вина, шелк, ткани, фарфор, краски, пряности, драгоценные камни и т. д. Из Западной Европы через Архангельск, Новгород, Смоленск в Россию поступали дорогое оружие, ремесленные изделия, ткани, предметы роскоши. В свою очередь, на Западе большим спросом пользовались российские товары: пушнина, лен, пенька, мед и воск.

Внутренняя политика

XVI столетие началось с правления великого князя Василия III (1505–1530). Следует прежде всего обратить внимание на взаимоотношения великого князя Василия III и боярства. Вторая половина XV и начало XVI века – время массового притока выходцев из Литвы, Казани и других земель на московскую службу, время не только формирования дворянства, но и укрепления боярства. Пришлые из удельных княжеств бояре и князья вливались в московское боярство, в связи с этим возникала необходимость гораздо строже следить за соблюдением местнических традиций.

Активный приток в Москву и московские пределы пришлого боярства начинает влиять на взаимоотношения между великим князем и боярством в целом – между государем и его окружением неуклонно появляется трещина, грозящая со временем превратиться в пропасть. Из верных советчиков, соратников и помощников князя бояре все больше превращаются в «слуг государевых», к которым у государя складывается и соответствующее отношение. Следует напомнить, что на протяжении XIV и XV веков немногочисленное московское боярство в определенных случаях «коллективным разумом» уравновешивало скромные способности правителя. Бояре на заседаниях Боярской думы могли противоречить великому князю, отстаивая свое мнение и не боясь княжеского гнева или опалы. Выше говорилось о том, что именно московские бояре буквально спасли Василия II Темного в годы династической войны от всех его неудач и неурядиц. Однако уже при Иване III (после женитьбы на племяннице последнего византийского императора Зое Палеолог он как бы сделал себя наследником византийских правителей) происходит резкое возвышение великокняжеской власти по сравнению с предшественниками. И хотя серьезных противоречий между князем и боярством еще не было, начала формироваться система «самодержавия», когда глава государства правит «сам», полагаясь не на коллективный разум, а на собственные представления о благе и пользе.

При Василии III самодержавные тенденции еще более усиливаются. Любой боярин и во всякое время теперь может быть приближен или отдален от особы великого князя. Можно сказать, что в эпоху Василия III рождается такое явление, как политический фаворитизм, ставший определяющим фактором российской политической жизни в XVIII веке. Именно в это время Боярская дума начинает в значительной степени терять свою самостоятельность, которой она обладала раньше, и становится частью двора великого князя.

В качестве наиболее яркого примера развития этого процесса можно привести показательную и очень известную историю второго брака Василия III. Первой женой великого князя была Соломония (Соломонида) Сабурова, из старого боярского рода. Князь прожил с ней около двух десятков лет, однако детей у них не было. Последнее обстоятельство с годами стало беспокоить Василия все больше, поскольку отсутствие наследника угрожало оборвать династическую линию. Это неизбежно повлекло бы за собой жестокую борьбу за власть, которая могла серьезно подорвать устои недавно сложившегося Русского государства. Единственным выходом из сложившегося положения был развод и второй брак. Эту идею Василию III активно подсказывали многие бояре из его окружения. Однако сила традиций была велика: развод считался делом небогоугодным, и Василий колебался долгое время, прежде чем принял окончательное решение.

Глава Русской церкви митрополит Варлаам категорически отказался благословить развод великого князя. Князь пошел на решительные меры: Варлаам был отстранен со своего поста, а на его место назначен Даниил, человек совершенно иных взглядов. Хотя отсутствие детей в браке не являлось основанием для его расторжения, митрополит Даниил обосновал великокняжеский развод «государственным благом» и благословил его.

По традиции того времени после развода бывшая супруга должна была постричься в монахини. Соломония резко воспротивилась этому, однако пострижение состоялось насильно в московском Рождественском монастыре, где и сейчас стоит собор, в стенах которого произошло это событие. Во время пострига княгиня впала в буйство и ее пришлось держать, она вырывалась, не давала надеть на себя монашеские одежды, громко кричала о том, что пострижение совершается насильно, против ее желания (как известно, по христианским канонам насильно постригать в монахи нельзя). Чтобы успокоить княгиню, боярин Шигоня Пожогин, стоявший рядом, хлестнул ее плетью по лицу. Соломония утихла и только сказала: «Бог видит и отмстит моему гонителю». Не прошло и нескольких часов, как новопостриженную монахиню Софию уже везли в Покровский суздальский монастырь. В народе родилась песня:



Уж что это у нас в Москве приуныло,
Заунывно в большой колокол звонили?
Уж как царь на царицу прогневился,
Он ссылает царицу с очей дале,
Как в тот ли во город во Суздаль,
Как в тот ли монастырь во Покровский…



Минуло несколько месяцев – и по столице поползли недобрые слухи о том, что княгиня родила в монастыре наследника, Юрия. Когда же люди из окружения Василия III решили установить истину, Соломонида объявила, что ребенок умер (а на самом деле его тайно вынесли из монастыря), и даже инсценировала похороны и показала всем его могилу. Достоверность этих слухов так никогда и не была установлена, однако некоторое подтверждение они получили в 1934 году, когда на территории Покровского монастыря, рядом с гробницей Соломониды, было обнаружено маленькое белокаменное надгробие XVI века. Под ним в небольшой деревянной колоде, обмазанной внутри известью, лежал истлевший сверток тряпья, видимо искусно подделанная кукла, одетая в дорогую шелковую рубашечку и спеленутая шитым жемчугом свивальником (эту рубашку сейчас можно видеть в музее). Современники же Соломониды еще долго говорили о зловещей разбойничьей банде, бесчинствовавшей на русских землях и возглавляемой якобы княжеским наследником. Среди людей он получил имя Кудеяр, которое навсегда вошло в народные былины, сказания и песни.

«Можно лишь представить, – пишет историк М. Воробьев, – как должны были отразиться на образованном обществе, на боярском сословии такие события, как это обсуждалось и какое было столкновение мнений. Для одних все, что делает великий князь, было безусловно законным, для других – налицо нарушения канонов, законов, обычаев, традиций, попирание религиозных и общественных устоев». Однако, невзирая ни на что, спустя два месяца после расторжения первого брака великий князь женился на Елене Глинской, дочери Василия Львовича Глинского. Свадьба была необыкновенно пышной: жениха и невесту опахивали соболями, преподносили дорогие подарки. Чтобы более понравиться молодой супруге, Василий III даже сбрил бороду, вопреки господствовавшему в то время на Руси обычаю.

Вторую жену великого князя московское общество осуждало. Елена Глинская была воспитана совсем не так, как московские боярышни. Многие ее родственники учились или жили в Европе, и вела она себя не по-московски, ее манеры казались предосудительными. К тому же долгожданный наследник появился лишь спустя три года, в 1530 году. Его крестили в Троицком монастыре и назвали Иваном.

Таким образом, усиление самодержавных тенденций способствовало ухудшению взаимоотношений государя и боярства, что при сыне Василия III Иване IV привело к открытому конфликту и ненависти. Трещина, отделявшая великого князя от всего остального общества, и в первую очередь от боярства, становилась непреодолимой. К тому же власть митрополита для многих перестала казаться незыблемой.

Василий III, продолжая начинания своего отца Ивана III, завершил объединение Руси вокруг Москвы. Он активно пытался овладеть Казанью и предпринял ряд походов на этот город, ни один из которых не закончился удачно. В 1523 году, во время очередного похода, на речке Суре (приток Волги), выше Казани, был выстроен город Васильсурск (город Василия на Суре), ставший русским форпостом в борьбе с Казанским ханством. Определенные успехи были достигнуты в отношениях с Литвой.

Восшествие на престол Ивана IV

После неожиданной смерти в 1533 году Василия III (князь заболел во время охоты под Волоколамском) на великокняжеский престол вступил его трехлетний сын Иван IV. До его совершеннолетия государством должна была управлять его мать – Елена. Ближайший из ее окружения боярин, князь Иван Овчина-Телепнев-Оболенский, имел на нее огромное влияние. Однако Елена умерла в 1538 году, и есть предположение, что она была отравлена (в этом был убежден и сам Иван Грозный). Сразу же после смерти Елены (Ивану было в то время 8 лет) князь Оболенский был заточен в темницу и скончался, как повествует летопись, «от скудости пищи и тяжести оков». Это явилось следствием борьбы за власть между мощными боярскими группировками Бельских, Шуйских и Глинских, которая не прекращалась при Елене, усилилась после ее смерти и происходила на глазах у юного наследника престола.

Личность Ивана Грозного, одна из самых загадочных и трагических в русской истории, всегда привлекала пристальное внимание исследователей. Выдающийся историк В. О. Ключевский дал Ивану одну из лучших в историографии психологических характеристик, помогающую понять многое из того, что делал Иван Грозный в жизни.

«Царь Иван, – пишет В. О. Ключевский, – от природы получил бойкий и гибкий ум, вдумчивый и немного насмешливый, настоящий великорусский, московский ум. Иван рано осиротел – на четвертом году лишился отца, а на восьмом потерял и мать, – и поэтому с детства он видел себя среди чужих людей. Именно поэтому в его душу рано и глубоко врезалось и сохранилось на всю жизнь чувство сиротства, заброшенности, одиночества, о чем он нередко вспоминал позднее: „Родственники мои не заботились обо мне“. Живя среди чужих, без отцовского надзора и материнского утешения, Иван рано усвоил себе привычку ходить, оглядываясь и прислушиваясь, что впоследствии развило в нем подозрительность, которая с летами превратилась в глубокое недоверие к людям вообще. В детстве ему часто приходилось испытывать равнодушие или пренебрежение со стороны окружающих, и это запомнилось на всю жизнь. На склоне лет он вспоминал, как его с младшим братом Юрием в детстве стесняли во всем, держали как убогих или нищих людей, плохо кормили и одевали, не давали ни в чем воли и все заставляли делать насильно и не по возрасту.

С юных лет он привык видеть вокруг себя лицемерие и фальшь – на торжественных церемониях (при выходе или приеме послов) его окружали царственной пышностью, становились вокруг него с раболепным смирением и склонялись пред ним до земли, а в будни за закрытыми дверями теремов и палат те же люди совершенно не церемонились с ним, иногда баловали, нередко и дразнили. „Играем мы, бывало, с братом Юрием в спальне покойного отца, – вспоминал Иван, – а первенствующий боярин князь И. В. Шуйский развалится перед нами на лавке, обопрется локтем о постель покойного государя, отца нашего, и ноги на нее положит, не обращая на нас никакого внимания, ни отеческого, ни даже властительного“. Та горечь, с какой Иван вспоминал об этом 25 лет спустя, дает почувствовать, как часто его сильно и несправедливо обижали в детстве. Его ласкали как государя и оскорбляли как ребенка. Но в той обстановке, в которой шло его детство, он не всегда мог тотчас и прямо обнаружить чувство досады или злости, сорвать сердце, разрыдаться. Эта постоянная необходимость сдерживаться, дуться в рукав, глотать слезы рождала в нем глухую раздражительность, затаенное, молчаливое озлобление против жестоких и бессердечных людей, злость со стиснутыми зубами. Нередко он видел вокруг себя страшную, звериную жестокость, которая ужасала его и оставила глубокие следы в его сердце».

Однажды, в 1542 году, когда правила группировка князей Бельских, сторонники князя И. Шуйского ночью врасплох напали на стоявшего за их противников митрополита Иоасафа. Спасаясь, митрополит скрылся во дворце великого князя. Мятежники бросились за ним во дворец и на рассвете вломились с шумом в спальню маленького государя, разбудили и напугали его, завязав в его присутствии страшную и жестокую драку. По воспоминаниям Андрея Курбского, Иван уже в детстве начал обнаруживать жестокость: сбрасывал с кровель высоких теремов собак и кошек и наблюдал их мучения, а став постарше, носился с компанией боярских отпрысков на лошадях по улицам, задирал и оскорблял прохожих, разбивал и опрокидывал лотки торговцев с товарами. Когда ему было 13 лет, он неожиданно отдал приказ псарям схватить боярина князя Андрея Шуйского (положение Шуйских при дворе в то время было прочным), и казнить, причем Шуйского просто забили насмерть кулаками, пока волочили через двор по направлению к конюшням.

В это же время он довольно много читал. Из его переписки можно сделать вывод, что он был очень начитан в Священном Писании, знал наизусть и цитировал большими кусками Псалтырь, Евангелия, Апостол, некоторые пророческие книги.

«Однако его ум скорее был именно запоминающим, а не творческим, – пишет В. О. Ключевский. – Не случайно некоторые исследователи считают его начетчиком[1], а не глубоким мыслителем. Живя в вечной тревоге, Иван рано привык думать, что окружен только врагами, и воспитал в себе склонность всюду видеть бесконечные сети козней и заговоров, которыми, как ему казалось, его старались опутать со всех сторон. Это заставляло его постоянно держаться настороже; мысль, что вот-вот из-за угла, внезапно, на него бросится недруг, стала привычным, ежеминутным его ожиданием. Всего сильнее работал в нем инстинкт самосохранения, и все усилия его бойкого ума были обращены на развитие этого грубого чувства.

Как все люди, слишком рано начавшие борьбу за существование, Иван быстро рос и преждевременно вырос. В 17–20 лет он уже поражал окружающих непомерным количеством пережитых впечатлений и взвешенных, обдуманных мыслей, до которых многие его современники не додумывались и в зрелом возрасте. Так, в 1546 году, когда ему было 16 лет, среди ребяческих игр он вдруг заговорил с боярами о женитьбе, заговорил так обдуманно и с такими предусмотрительными политическими соображениями, что бояре расплакались от умиления, что царь так молод, а уж так много подумал, ни с кем не посоветовавшись и от всех утаившись. Эта ранняя привычка к тревожному уединенному размышлению развила в нем болезненную впечатлительность и возбудимость, которые ощущаются в его словах и поступках.

Он был очень непостоянен: минуты усиленной работы ума и чувства нередко сменялись полным упадком душевных и телесных сил, что приводило к приступам меланхолии и раздражительности. Поэтому неудивительно то, что Иван, сделав или задумав сделать много хорошего, умного, даже великого, вместе с этим совершал много поступков, которые вызывали у современников и последующих поколений ужас и отвращение. Разгром Новгорода по одному подозрению в измене, страшные московские казни, убийство сына митрополита Филиппа, бесчинства опричников в Москве и Александровской слободе создают образ зверя, которому было чуждо все человеческое.

Но он не был таким. По природе или воспитанию, очевидно, он был лишен устойчивых нравственных ориентиров и при малейшем житейском затруднении охотнее склонялся в дурную сторону, нежели в хорошую. От него ежеминутно можно было ожидать грубой выходки, поскольку он совершенно не умел сдерживаться. Так, в 1577 году на улице завоеванного ливонского города Кокенгаузена он благодушно беседовал с лютеранским пастором о богословских предметах, но едва тот неосторожно сравнил Лютера с апостолом Павлом, Иван ударил пастора хлыстом по голове и ускакал со словами: „Поди ты к черту со своим Лютером“. В другой раз он велел изрубить присланного ему из Персии слона, не хотевшего стать перед ним на колени.

Его приближенным труднее всего было приобрести его доверие. Для этого им надо было ежеминутно давать царю чувствовать, что его любят и уважают, всецело ему преданы, и кому удавалось уверить в этом Ивана, тот мог пользоваться его доверием. Однако в этих случаях в царе нередко обнаруживалась тяжелая, болезненная привязчивость, рожденная также, очевидно, безрадостным детством и отсутствием родительского тепла и ласки. Свою первую жену Анастасию он любил какой-то особой, трагической любовью. Так же безотчетно он был привязан к Сильвестру, Адашеву, Макарию, а потом и к Малюте Скуратову. Это соединение привязчивости и недоверчивости выразительно сказалось в духовной грамоте Ивана, где он дает детям наставление, „как людей любить и жаловать и как их беречься“.

В минуты успокоения, в те моменты, когда он освобождался от внешних раздражающих впечатлений и оставался наедине с самим собой, со своими задушевными думами, им нередко овладевала грусть, к какой способны только люди, испытавшие много нравственных утрат и житейских разочарований. Кажется, ничего не могло быть формальнее духовной грамоты древнего московского великого князя с ее мелочным распределением движимого и недвижимого имущества между наследниками. Но царь Иван и в этом акте выдержал свой лирический характер. Эту духовную он начинает возвышенными богословскими размышлениями и продолжает очень показательными словами: „Тело изнемогло, болезнует дух, раны душевные и телесные умножились, и нет врача, который бы исцелил меня, ждал я, кто бы поскорбел со мной, и не явилось никого, утешающих я не нашел, заплатили мне злом за добро, ненавистью за любовь“».

Царь был загадкой для современников и остался ею для потомков. Всю жизнь он стремился к мистике, таинственному Божественному духовному миру, раскрывающемуся за пределами человеческой жизни. Именно этим можно объяснить и его любовь к драгоценным камням, мистические свойства которых он изучал, и устройство бесконечных подземных ходов везде, где бы он ни поселялся, и создание жуткого опричного ордена в Александровской слободе, окруженного монастырскими стенами, члены которого были облачены в монашеские одежды. Известна его обширная переписка – и нет ни одной строчки, ни одной буквы, написанной царем самолично. Он владел огромной уникальной библиотекой – она исчезает бесследно после его смерти, и поиски ее ведутся уже не одно столетие.

Во многом именно черты его личного характера дали особое направление его политическому образу мыслей, сформировали совершенно особую эпоху – эпоху Ивана Грозного.

В 1547 году Ивану IV исполнилось 16 лет, и он заявил митрополиту Макарию о том, что желает венчаться на царство и вступить в брак. Вскоре эти намерения были осуществлены. Венчание на царство произошло в том же 1547 году по старинному чину, введенному еще Иваном III, однако с некоторыми изменениями, поскольку Иван IV впервые в русской истории венчался не на великое княжение, а на царство. Во время торжественной коронационной церемонии на Ивана был возложен крест, затем бармы – знаки княжеского и царского достоинства, шапка Мономаха, после чего Иван торжественно воссел на трон рядом с первосвятителем Русской православной церкви на амвоне Успенского собора. Позднее Иваном Грозным для подобных торжеств было создано специальное царское место – деревянный резной шатер, под которым надлежало находиться будущему государю во время коронации (в наши дни он по-прежнему находится в Успенском соборе Московского Кремля). Таким образом Иван IV стал первым в истории России царем, а Московское государство – царством.

После коронации в различные города были разосланы царские грамоты, предписывавшие князьям, боярам и дворянам присылать своих дочерей на смотр специальным государевым наместникам. Последние отделяли самых статных и красивых девушек и отсылали в Москву для смотрин. Таковых набралось более тысячи человек, и свой выбор Иван IV остановил на Анастасии Романовне Захарьиной-Юрьевой, происходившей из древнего боярского рода. 3 февраля 1548 года в Успенском соборе Московского Кремля состоялось бракосочетание, а уже через две недели царская семья выехала на богомолье в Троицкий монастырь, причем царь, невзирая на зиму, шел пешком.

Однако вскоре радость от коронационных и свадебных торжеств была омрачена: в апреле в столице начались пожары, в результате которых выгорела часть торга в Китай-городе, а одна из башен стены взлетела на воздух от взрыва пороха и запрудила реку кирпичами. В начале июня случилась новая беда. Во время благовеста со звонницы в Кремле упал большой колокол, и у него отбились уши. Вся Москва очень встревожилась этим событием, сочтя его недобрым предзнаменованием. Даже царь Иван, находившийся в Коломне, срочно возвратился в Москву и приказал как можно скорее восстановить колокол. Но предзнаменование оправдалось.

21 июня вспыхнул небывалый даже по тем меркам пожар, который современники назвали «великим». Он начался на Арбате, а, на беду0 поднявшаяся буря погнала огонь на Кремль, в котором загорелись верх Успенского собора, крыша царских палат, двор казны и митрополита, Благовещенский собор и царские конюшни. Митрополит Макарий, едва не задохнувшись в дыму, вынес из Успенского собора храмовый образ Успения Богоматери, написанный святителем Петром, и побежал к Тайницкой башне, которую уже начало заволакивать дымом. Находящиеся на башне люди обвязали владыку канатом и начали спускать вдоль стены на берег Москвы-реки, но тот оборвался, и митрополит так разбился, что едва пришел в себя и был увезен в Новоспасский монастырь. Царь с семьей и боярами, спасаясь от огня, выехал под Москву в село Воробьево.

В течение 10 часов сгорела почти вся столица до черты позднейшего Земляного города, около четырех тысяч человек погибло в огне. Несчастьем воспользовались враги Глинских, которые начали распространять слухи, что Москву подожгла бабка царя, Анна Глинская. Она будто бы разрывала могилы, вынимала из покойников сердца, высушив их, толкла, а порошок, полученный таким способом, сыпала в воду, которой и кропила московские дома, после чего они сами и загорались. Москва была взбудоражена.

На следующий день после пожара Иван Васильевич приехал в Новоспасский монастырь навестить митрополита Макария, приходившего в себя после падения с башни. Здесь некоторые бояре донесли до слуха царя столичные разговоры о поджигателях Глинских (при молчаливом сочувствии митрополита). Царь приказал провести следствие. Через два дня возбужденная толпа собралась перед Успенским собором в Кремле; здесь же были и бояре, проводившие поиски виновников пожара Москвы. На вопрос бояр о том, кто сжег Москву, в ответ закричали, что во всем виноваты Глинские. Дядя Ивана Грозного Юрий Глинский, находившийся здесь же, на площади, увидев ярость толпы, в ужасе побежал к Успенскому собору, надеясь спастись в священных стенах. Толпа с криками и бранью ринулась за ним и растерзала его прямо в алтаре собора. Начался грабеж дворов Глинских и их сторонников, при этом опьяненная безнаказанностью и кровью толпа убила множество ни в чем не повинных слуг.

Через день толпа отправилась к Ивану Васильевичу в село Воробьево, остановилась перед дворцом и стала требовать выдачи Анны Глинской и ее сына Михаила, якобы спасшихся в царских покоях. Царь стал убеждать народ, что Глинских он не прячет. Однако толпа настаивала, и послышались угрозы. Тогда Иван мгновенно перешел к решительным действиям. Несколько наиболее активных зачинщиков были схвачены и тут же казнены, после чего мятежная толпа затихла и возвратилась в Москву. Эти события явились концом прежнего могущества Глинских, а также показали всю остроту социальных противоречий в столице и необходимость серьезных перемен. Кроме того, следует отметить, что не только Москва оказалась захваченной народными выступлениями. Боярское правление привело к значительному ослаблению центральной власти, следствием чего стало усиление произвола вотчинников на местах. Все это тяжело отразилось на положении земледельцев и ремесленников, вызвав недовольство и открытые выступления в ряде русских городов, среди которых Псков и Устюг. И Иван Грозный приступил к реформам.

Прежде чем начать рассмотрение событий эпохи Ивана Грозного, следует отметить одну немаловажную особенность его правления. Весь период его пребывания на престоле многие историки условно разделяют на две части: от 1547 года и до (приблизительно) 1564 года и после этой даты и до смерти. Первый отрезок – это время наиболее крупных, интересных, значительных, четко продуманных реформ царя. В эти годы создается Избранная Рада, собираются Земский и Стоглавый соборы, присоединяются Казань и Астрахань, начинается Ливонская война, проводятся военные и административные реформы. Но после 1564 года в царе что-то надломилось. Возможно, это было связано со смертью его жены Анастасии и митрополита Макария, но именно после начала 60-х годов царь превращается в ту страшную фигуру, приобретает тот образ, по которому его себе все обычно и представляют.

Реформы Избранной Рады

Решив начать проведение реформ в стране, царь во многом опирался на потребности дворянства. Своеобразным «идеологическим обоснованием» реформ можно считать послания известного публициста того времени Ивана Пересветова. Он был выходцем из Литвы, считал себя потомком знаменитого Пересвета, дравшегося на Куликовом поле, успел повоевать в венгерских войсках против Польши. Однажды, встретившись в сентябре 1549 года с Иваном Грозным в одной из придворных церквей, он подал ему две рукописные «книжки», в которых содержалась программа государственных преобразований. Эти предложения Пересветова, охватывавшие многие стороны общественной и политической жизни России, во многом предвосхитили действия Ивана IV. Некоторые историки даже считали, что автором челобитных был сам Иван IV, но сейчас достоверно установлено, что Пересветов – реальная историческая личность.

В своих посланиях И. С. Пересветов резко осуждал бояр, которые «царство обладали и измытарили, и бедами сцепили, неправыми суды и особую брань в царстве том учинили… казны свои наполнили златом и сребром и многоценным каменьем, нечистым своим собранием». Он открыто писал о том, что вельможи не брезгуют даже подбрасывать во дворы тела недавно умерших людей, а затем конфискуют в свою пользу имущество хозяев двора, обвиненных в убийстве, о том, что распадается войско, о том, что растет лихоимство (взяточничество). Противостоять всем этим злоупотреблениям может только сильная централизованная царская власть, которая должна любой ценой поддерживать порядок. «Государство без грозы, что конь без узды», – считал И. С. Пересветов.

Началом преобразований считается 1549 год, когда около молодого Ивана IV из близких ему людей сложился небольшой кружок лиц – идеологов будущих реформ. Этот кружок получил название Избранная Рада – так называл его на польский манер А. Курбский в одном из своих сочинений. Некоторые историки считают Избранную Раду правительством, что, скорее всего, не совсем верно. До сих пор не совсем ясен состав Избранной Рады. Ее возглавлял А. Ф. Адашев, происходивший из богатого, но не очень знатного рода, а в ее работе принимали участие представители самых различных слоев общества: князья Д. Курлятев и М. Воротынский, священник Благовещенского собора Московского Кремля (домашней церкви московских царей) Сильвестр («худый и непотребный раб Божий Сильвестришко», как он писал о себе сам), дьяк Посольского приказа И. Висковатый. Направлял деятельность Избранной Рады и самого царя митрополит Макарий – выдающийся деятель, вошедший в историю не только Русского государства и Русской церкви, но и русской культуры. Умный, образованный, опытный человек, он имел на царя и его дела огромное влияние. Следует оговориться – мы не увидим нигде прямых, непосредственных вмешательств митрополита Макария в деятельность Ивана Грозного. Но, глядя на то, что представлял собой царь именно в годы правления митрополита, в годы его жизни в Москве, можно несомненно заключить, что те благие и разумные начинания и деяния, которые приходятся на этот период, непосредственно связаны с влиянием митрополита.

Наряду с Избранной Радой продолжал существовать и функционировать важнейший законодательный и совещательный орган – Боярская дума. Во время царствования Ивана IV почти втрое был расширен состав Боярской думы. Как полагают некоторые исследователи, это было сделано для того, чтобы ослабить в ней роль боярской аристократии. В год возникновения Избранной Рады был впервые созван новый государственный орган – Земский собор. В состав Земского собора входили Боярская дума и Освященный собор – представители высшего духовенства; на многих совещаниях Земских соборов присутствовали также представители дворянства и верхушки посада, то есть делегаты различных слоев населения – земщины, откуда и название собора. Земские соборы собирались нерегулярно и занимались решением важнейших государственных дел, и прежде всего вопросами внешней политики и финансов. Первый Земский собор принял решение составить новый Судебник (утвержден в 1550 году) и сформулировал программу реформ середины XVI столетия. По подсчетам специалистов, за сто лет состоялось более 50 Земских соборов, и последние Земские соборы в России были собраны в 80-х годах XVII века, после чего этот орган оказался не нужен – в России установился абсолютизм.

Выше говорилось о том, что еще в конце XV века появились первые приказы – учреждения, ведавшие отдельными отраслями государственного управления или отдельными регионами страны. В середине XVI века приказная система сложилась окончательно – существовало уже два десятка приказов. Военными делами руководили Разрядный приказ (ведал поместным войском), Пушкарский (артиллерией), Стрелецкий (стрельцами), Оружейная палата (арсенал). Иностранными делами занимался Посольский приказ, государственными финансами – приказ Большой приход; государственными землями, раздаваемыми дворянам, – Поместный приказ; холопами – Холопий приказ. Были приказы, ведавшие определенными территориями: приказ Сибирского дворца управлял Сибирью; приказ Казанского дворца – присоединенным Казанским ханством. Приказы ведали управлением, сбором налогов и судом. С усложнением задач государственного управления число приказов росло. Ко времени петровских преобразований в начале XVIII века их было около 50. Приказы помещались в Москве, на Ивановской площади Кремля, и открывались очень рано – в декабре, например, за час до рассвета, то есть где-то в 7.30 утра. Приказные дьяки громко объявляли распоряжения и сообщения царя во всеобщее сведение, или, по известной поговорке, «во всю Ивановскую». Следует иметь в виду, что приказы не имели регламента, который определял бы их структуру и границы их деятельности. Но важно помнить, что оформление приказной системы позволило централизовать управление страной.

На местах стала создаваться единая система управления. Сбор налогов на местах ранее поручался боярам-кормленщикам, которые были фактически правителями отдельных земель. В их личное распоряжение поступали все средства, собранные сверх необходимых податей в казну, и таким образом они «кормились» за счет управления землями. Обычным явлением при этом были взяточничество и различные злоупотребления кормленщиков. Для ослабления власти бояр-кормленщиков на местах управление (сыск и суд по особо важным государственным делам) было передано в руки губных старост (губа – округ), избиравшихся из местных дворян, земских старост – из числа зажиточных слоев среди черносошного населения там, где не было дворянского землевладения, и городовых приказчиков, или излюбленных голов (старост), – в городах. Выборные старосты вместе с несколькими также выборными целовальниками (присяжными) должны были судить, «безпосульно [без взяток] и безволокитно», те дела, которые не входили в ведение губных старост. Вместе с тем на излюбленных старост была возложена обязанность собирать с населения оброк в государеву казну, установленный взамен поборов кормленщиков. Излюбленные старосты с целовальниками вели все дела под угрозой строгого наказания; за неумелое же или недобросовестное ведение дел полагалась смертная казнь «без отпросу», то есть с конфискацией в казну всего имущества.

Меры эти оказались удачными – как свидетельствует летопись, «и бысть крестьяном радость и льгота от лихих людей», и «была наместникам нелюбка велика на крестьян». Увидев первые положительные результаты этих изменений, правительство Ивана Грозного стало расширять деятельность губного управления и вообще земства. Скоро губным старостам была поручена, кроме разбойных дел, татьба, или воровство, а затем в 1556 году было решено отменить кормления вообще. Однако, для того чтобы кормленщики не чувствовали себя лишенными средств к существованию, стал собираться специальный налог, который направлялся в казну, а из нее, в свою очередь, уже выдавалось финансовое обеспечение бывшим кормленщикам, то есть они были переведены на строго определенное жалованье.

Таким образом, в середине XVI века в России сложилась сословно-представительная монархия.

Общая тенденция к централизации страны и государственного аппарата повлекла за собой издание нового сборника законов. «Лета 7058 (1550) июня царь и великий князь Иван Васильевич всеа Руси с своею братьею и з бояры Судебник уложил; как судити бояром, и околничим, и дворецким, и казначеем, и дьяком, и всяким приказным людем, и по городом намесником, и по волостем волостелем, и тиуном и всяким судьям». Итак, был издан новый Судебник.

Взяв за основу Судебник Ивана III и подтвердив некоторые положения (в частности, запрещение брать «посулы»), составители нового законодательного кодекса внесли в него изменения, связанные с усилением центральной власти. В нем подтверждалось право перехода крестьян в Юрьев день и была увеличена плата за «пожилое»: «А крестианом отказыватись из волости в волость и из села в село один срок в году: за неделю до Юрьева дни до осеннего и неделя по Юрьеве дни осеннем. А дворы пожилые платят в поле рубль и два алтына, а в лесех, где десять върст до хоромного лесу, за двор полтина и два алтына». Следует напомнить, что, по Судебнику Ивана III, крестьянин платил в полях за двор рубль, а в лесах – полтину.

Владелец – боярин или дворянин – теперь отвечал за преступления своих крестьян, что усиливало их личную зависимость от господина. Впервые было введено наказание за взятки, если «которой дьяк список нарядит или дело запишет не по суду, не так, как на суде было» и «обыщется то в правду, что он от того посул взял», то участь дьяка была печальна – полагалось «кинути его в тюрму» или «бити кнутьем». Ужесточились наказания за уголовные преступления – «государьскому убойце, и градскому здавцу, и коромолнику, и церковному татю, и головному татю, и подметчику, и зажигалнику» полагалось «жывота не дати, казнит ево смертною казнью».

Объединенное Русское государство требовало и единых денег, поскольку в стране еще продолжали обращаться монеты различных удельных княжеств. Необходимость денежной реформы сознавалась еще правительством при Елене Глинской, которое в 1535 году сделало московскую копейку (монету с изображением св. Георгия с копьем) основной платежной единицей в стране. Право сбора торговых пошлин переходило в руки государства. Население страны было обязано нести «тягло» – комплекс натуральных и денежных повинностей. От времен раздробленности продолжала сохраняться и налоговая система – в каждой земле существовали свои налоги, оброки и повинности, соответствовавшие традиции. Проведя налоговую реформу, власти добились единообразия в этой сфере. Новой единицей налогообложения по всей стране стала «большая соха». На крестьянских черносошных землях (в основном на Севере, где были упразднены кормления) соха вмещала 500 четвертей пашни, на монастырских – 600, на поместных – 800 четвертей «доброй угожей» земли. Служилые люди платили гораздо меньшие налоги со своих земель, чем крестьяне Севера или монастыри. Налоговые льготы должны были приостановить начавшееся запустение фонда государственных земель и разорение мелкопоместных дворян, составлявших ядро русской армии.

Большим шагом вперед в организации военных сил России было создание в 1550 году постоянного стрелецкого войска. Стрельцы впервые в русской истории получили особую форму – красные кафтан и шапку. Кроме того, они были вооружены бердышами и пищалями.

Бердыш представлял собой топор в виде полумесяца на длинном древке. Верхний конец топора был заострен, поэтому бердыш являлся не только рубящим, но и колющим оружием. Бердыш использовался и как подставка при стрельбе из пищали – большого и очень тяжелого ружья с фитильным замком, первого огнестрельного оружия, которым снабжались постоянные русские войска. Для зарядки пищали требовалось более трех минут, поэтому во время боя стрельцы, лежа на земле, стреляли вдвоем из двух пищалей следующим способом – один заряжал и подавал годную к стрельбе пищаль и принимал другую после выстрела, а другой наводил и стрелял.

На первых порах стрельцов было три тысячи человек. Кроме того, в армию уже в то время стали привлекать иностранцев, число которых, однако, было незначительно. Была усилена и артиллерия.

В середине XVI века, особенно после взятия Казани, на бывшие ордынские земли и в целом на окраины усилился приток русского населения в связи с неоднократными катастрофическими неурожаями и следовавшим за ними голодом. Разоренное и голодающее население бежало на необжитые девственные земли великой степи, пополняя уже существующие казачьи станицы и основывая новые. К 50-м годам XVI века казачьи станицы уже существовали по всему течению Дона и Нижней Волги. Именно при Иване Грозном казачество начинает привлекаться для несения пограничной службы.

Много было сделано для укрепления вооруженных сил страны в целом. Ядро армии составило дворянское ополчение. Под Москвой была посажена на землю «избранная тысяча» – 1070 провинциальных дворян, которые, по мнению царя, должны были стать опорой власти. Они стали называться дворянами московскими. Затем вторая тысяча была размещена в ближайших землях, третья – дальше и т. д. Было также составлено специальное «Уложение о службе», согласно которому вотчинник или помещик мог начинать службу с 15 лет и передавать ее по наследству. Со 150 десятин земли как боярин, так и дворянин должны были выставлять одного воина и являться на смотры «конно, людно и оружно».

Бояре и дворяне, составляющие ополчение, назывались «служилыми людьми по отечеству», то есть по происхождению. Другую группу составляли «служилые люди по прибору» (по набору). Кроме стрельцов, туда входили пушкари (артиллеристы), городская стража, близки к ним были и казаки. Тыловые работы (обоз, строительство фортификационных сооружений) выполняла «посоха» – ополчение из числа черносошных, монастырских крестьян и посадских людей. Было принято решение об ограничении местничества во время военных походов, поскольку нередко случалось, что, в соответствии с традициями во время войны на места военачальников приходили люди более родовитые, но и более бездарные. В середине XVI века был составлен официальный справочник – «Государев родословец», упорядочивший местнические споры.

Немало проблем накопилось и в Церкви. В 1551 году по инициативе царя и митрополита собрался Собор Русской церкви, получивший название Стоглавый собор, поскольку его решения были сформулированы в ста главах. На Соборе присутствовали преимущественно представители духовенства: митрополит Макарий, архиепископы, архимандриты, игумены, соборные старцы, но также и представители светской власти – князья, бояре, «воины». Собор был открыт самим царем, который заявил, что многие священные обычаи «поисшаталися», прежние установления попирались и нарушались. Необходимо было навести порядок во всех областях церковной жизни. Царь принимал самое активное участие в работе Собора, во многом направляя его работу. Он составил и предложил Собору сначала 37 вопросов, потом еще 32 по самым насущным проблемам церковной жизни. Эти вопросы и ответы на них и составили главное содержание Собора.

Являясь частью реформ середины XVI века, решения Стоглавого собора затронули многие стороны церковной, социально-экономической, общественной и политической жизни Русского государства этого периода. Большая часть из них связана с осуждением «церковных нестроений»: беспорядка в церковном богослужении (службы «не сполна совершаются»), волокиты и взяточничества в церковном суде. Критиковалась жизнь в монастырях, куда постригались «покоя ради телесного» (монахи «живут в миру» и просят милостыню, а игумены и архимандриты содержат за счет монастырей своих племянников), ростовщичество монастырей, безнравственное поведение как духовенства, так и мирян (пьянство, распутство, совместное проживание монахов и монахинь в одном монастыре, сохранившиеся в большом количестве языческие обряды, скоморошество и т. п.). В Стоглаве определялся порядок выкупа пленных; решался вопрос об устройстве богаделен, «книжных училищ» для обучения священников, иконописных мастерских, об исправлении книг и икон; регламентировался порядок церковной службы, поставления священников и дьяконов; вводилось единообразие в церковных обрядах крещения, запрещалось служить вдовым священникам и т. д. На Соборе было решено оставить в руках Церкви все земли, приобретенные ею ранее, но в дальнейшем Церковь могла покупать землю и получать ее в дар только с царского позволения.

Были затронуты на Соборе и вопросы общегосударственные: царь возвещал Собору о своих «нужах и земских нестроениях». Он предложил Собору рассмотреть Судебник и уставные грамоты и, если в них не окажется ничего несогласного с правилами Церкви и прежними законами, утвердить их своими подписями. По своему значению Стоглав был одним из важнейших соборов Московского государства. Он подводил итоги огромному периоду существования Русской православной церкви и определял задачи на будущее.

Реформы Ивана Грозного, проведенные в 50-х годах, способствовали укреплению Российского централизованного государства. Они значительно усилили власть царя, привели к реорганизации местного и центрального управления, однако сопровождались новым нажимом на русское крестьянство, ведя к его дальнейшему закрепощению. Выйдя на новый внутриполитический уровень, Россия получила возможность решать важнейшие внешнеполитические задачи, многие из которых ждали своего разрешения уже в течение долгих лет.

Внешняя политика Ивана Грозного

Присоединение Казани и Астрахани

Основными задачами в области внешней политики России в XVI веке являлись: на западе – необходимость иметь выход к Балтийскому морю, на юго-востоке и востоке – борьба с Казанским и Астраханскими ханствами и начало освоения Сибири, на юге – защита страны от набегов крымского хана. Образовавшиеся в результате распада Золотой Орды Казанское и Астраханское ханства постоянно угрожали русским землям. Они держали в своих руках Волжский торговый путь. Наконец, это были районы плодородной земли (Иван Пересветов назвал их «подрайскими»), о которой давно мечтало русское дворянство. К освобождению стремились народы Поволжья – марийцы, мордва, чуваши. Решение проблемы подчинения Казанского и Астраханского ханств было возможно двумя путями: либо посадить в этих государствах своих ставленников, либо завоевать их.

После ряда неудачных дипломатических попыток подчинить Казанское ханство в 1552 году 150-тысячное войско Ивана IV осадило Казань, которая представляла в тот период первоклассную военную крепость. Артиллерию царя составляли 150 пушек самых различных систем. Одни были длинноствольными для поражения дальних целей, другие приспособлены для стрельбы раскаленными ядрами. Чтобы облегчить задачу взятия Казани, в верховьях Волги (в районе Углича) была сооружена деревянная крепость, которую в разобранном виде сплавили вниз по Волге до впадения в нее реки Свияги. Здесь ее собрали, и она была названа Свияжском, став опорным пунктом борьбы за Казань. Работы по сооружению этой крепости возглавил талантливый мастер Иван Выродков. Он же руководил сооружением минных подкопов и осадных приспособлений.

Казань была взята штурмом 2 октября 1552 года, в канун праздника Покрова Пресвятой Богородицы. Московскому войску противостояла тридцатипятитысячная татарская рать. В результате взрыва 48 бочек с порохом, заложенных в подкопы, была разрушена часть стены Казанского кремля. Через проломы русские войска ворвались в город, и на улицах завязались сражения, продолжавшиеся несколько часов. Вопреки обыкновению, русские войска не стали брать пленных (кроме женщин, детей и знатных лиц), а беспощадно уничтожали всех защитников города. К вечеру Казань оказалась полностью в руках русских. Казанский хан Едигер-Магмет был взят в плен. Известно, что впоследствии он крестился, получил имя Симеон Касаевич, стал владельцем Звенигорода и активным союзником царя.

Победа над Казанью отмечалась очень широко. Из казанского похода Иван Грозный возвращался через древние русские города – Ярославль, Владимир, Суздаль, остановился в Троице-Сергиевом монастыре и оттуда направился к Москве. Его встречало за границей Москвы огромное множество народа, которое, объединившись с войском, торжественным крестным ходом вернулось к Успенскому собору Московского Кремля, где состоялось праздничное богослужение. Затем последовал многодневный пир в Грановитой палате, где царь, не скупясь, наделял участников похода конями, одеждой, оружием, серебряными чашами, деньгами и всем, чем только можно.

Значение казанской победы было очень велико. В политическом плане именно со взятием Казани была поставлена окончательная точка в борьбе с татарами на востоке. Эта победа открывала для Руси путь в Персию, расширяла связи с Кавказом и Средней Азией, что обещало огромный приток восточных товаров в русские земли. Очень важным было и то, что с присоединением Казани (и чуть позднее Астрахани) под контролем Руси оказывалось все течение реки Волги, что открывало возможность для начала русского продвижения на восток, в сторону Тихого океана. Вскоре богатые купцы – промышленники Строгановы получили от Ивана Грозного грамоты на владение землями по реке Тобол. На свои средства они сформировали отряд в 840 (по другим данным 600) человек из вольных казаков во главе с Ермаком Тимофеевичем. В 1581 году Ермак со своим войском проник на территорию Сибирского ханства, а спустя год разбил войска хана Кучума и взял его столицу Кашлык (Покер).

Спустя четыре года после взятия Казани, в 1556 году, была уже мирно присоединена Астрахань. Судовая рать, которая спустилась в Астрахань, без боя вошла в город, и Астрахань перешла под руку московского царя с условием выплаты своеобразной дани – поставлять каждую зиму три тысячи осетров в Москву. Следом за Астраханью в состав России добровольно вошли Чувашия и большая часть Башкирии, зависимость от России признала и Ногайская орда. На службу в Москву за землями, подарками и просто милостыней двинулась бывшая татарская знать. Их было так много, и они придумывали такие слезливые истории, с тем чтобы разжалобить царя и бояр и получить побольше денег, что родилось выражение «казанская сирота».

Следующей не менее важной задачей русского правительства было укрепление южных границ от набегов крымского хана, который обычно появлялся под стенами Москвы внезапно и «много пакостей деял». Памятью о тех далеких временах является название Крымского моста в Москве: именно там был брод через Москву-реку, которым переправлялись крымские отряды. Решение вышеуказанной задачи осложнялось тем, что на огромных степных пространствах Дикого поля, которые начинались южнее Оки, почти не было городов, поэтому разместить там постоянную армию и содержать ее было невозможно. С целью укрепления южных границ начинается создание грандиозной большой засечной черты Московского государства. На линии обороны были построены Тульская (в середине XVI века) и позднее Белгородская (в 30-40-х годах XVII века) засечные черты – оборонительные линии, состоявшие из завалов леса – засек, в промежутках между которыми ставили деревянные крепости – остроги, закрывавшие для татарской конницы проходы в засеках. В городах, стоявших по южным рубежам России, – Туле, Калуге, Зарайске, Серпухове, Кашире, Коломне – стали строить каменные и деревянные крепости. Далеко в степи были расставлены сторожи – группы конных дозорных по нескольку человек, задачей которых было внимательно следить за степью. Как только дозорные замечали, что далеко у линии горизонта «дымится степь» – поднимаются клубы пыли из-под копыт сотен татарских коней, они поворачивали лошадей и мчались в ближайший город с вестью о надвигающихся татарах. Из этого города стрелой разлетались гонцы во все близлежащие города, и начиналась подготовка к обороне. Зная это, татары стремились обойти и вырезать сторожи.

Ливонская война

Пытаясь выйти к Балтийскому побережью, Иван IV в течение 25 лет вел изнурительную Ливонскую войну. Война с Ливонией вызывалась необходимостью установить тесные связи с Западной Европой, которые легче всего было осуществить через моря, а также потребностью обороны западных границ России. В этой войне были заинтересованы русские дворяне: она открывала возможность приобретения новых, хозяйственно освоенных земель. Война, таким образом, обусловливалась объективными потребностями развития России. Кроме того, Ливонский орден в то время уже был настолько слаб, что победа России была предопределена. Русское войско после успехов в борьбе с Казанью представляло собой очень хорошо закаленную армию, а ливонцы, как отмечали сами ливонские хронисты, погибали от сытой и порочной жизни, на их землях напрочь отсутствовало политическое единство: магистры ссорились с рижскими архиепископами, а отдельные части пытались обрести самостоятельность. Поводом к войне послужили задержка Ливонским орденом 123 западных специалистов, приглашенных на русскую службу, а также невыплата Ливонией дани за город Юрьев с прилежащей к нему территорией за последние 50 лет. Ливонские послы, приехавшие для переговоров в Москву, не смогли дать удовлетворительное объяснение причин невыплаты дани в срок. Когда же послов пригласили на пир, то они увидели перед собой пустые блюда, что было неслыханным оскорблением. В 1558 году Иван IV двинул войска в Ливонию.

Начало войны характеризуется победами русских войск, взявших Нарву и Юрьев. В течение двух кампаний 1559–1560 годов русская рать прошла по землям всего Ливонского ордена до Пруссии, грабя, разоряя, захватывая пленных и богатую добычу. Было занято 20 городов, и русские войска вскоре стояли почти уже под стенами Риги и Ревеля (Таллина). После разгрома войск ордена в 1560 году и пленения его магистра последовал закономерный распад Ливонского ордена в 1561 году, и его земли перешли под власть Польши, Дании и Швеции. Последним крупным успехом русских войск на первом этапе войны было взятие в 1563 году города Полоцка.

После разгрома ордена война приняла для России затяжной характер: ведь ей пришлось столкнуться теперь уже с тремя державами: Польшей, Данией и Швецией. Усилились противоречия внутри России. Среди тех русских бояр, которые были заинтересованы в укреплении южных русских границ, росло сопротивление продолжению Ливонской войны. Проявили колебания и деятели, окружавшие царя, – Адашев и Сильвестр. Это привело к роспуску еще в 1560 году Избранной Рады. Почувствовав непонимание, Иван IV взял курс на усиление личной власти. Вскоре его ждал тяжелый удар: в 1564 году тайно темной ночью через пролом в городской стене Дерпта бежал к польскому королю Сигизмунду друг царя, князь Андрей Курбский, ранее командовавший русскими войсками.

В 1569 году Польша и Литва объединились в одно государство – Речь Посполитую, и его войска, а также шведские, захватившие Нарву, начали вести успешные военные действия против России. Только оборона города Пскова в 1581 году, когда его жители отбили 30 штурмов и совершили около 50 вылазок против войск польского короля Стефана Батория, позволила России в 1582 году заключить перемирие в Яме Зампольском – местечке под Псковом. Спустя год было заключено Плюсское перемирие со Швецией. Россия не только была вынуждена отказаться от Ливонии, но потеряла Полоцк, Ям, Копорье, Ивангород. Поражение в Ливонской войне в конечном счете явилось следствием экономической отсталости России, которая не смогла успешно выдержать длительную борьбу с сильными противниками. Разорение страны в годы опричнины лишь усугубило дело.

Опричнина

Начало опричнины

Иван IV, борясь с мятежами и изменами боярства, видел в них одну из главных причин неудач своей политики. Он считал, что на пути к сильной самодержавной власти основными препятствиями остаются боярско-княжеская оппозиция и боярские привилегии. Вполне возможно, что другой правитель на месте Ивана Грозного решил бы эту проблему по-другому. Однако Грозный, резкий, несдержанный человек, выбрал неожиданный и непредсказуемый путь – ввел опричнину.

Началом опричнины явился 1565 год. Наступивший год стал временем крупных внешнеполитических неудач, опасности нашествия с запада и юга. Его канун и само это роковое «лето» было полно тревожных событий и в Российском государстве, и в личной жизни Грозного. Не так давно ушли из жизни два человека, к которым царь был очень привязан, – митрополит Макарий и Анастасия Романова, супруга Грозного (1560), что стало для царя очень большим потрясением. А измена и бегство князя Курбского, прославленного боярина и воеводы, одного из ближайших доверенных лиц царя, не могло не взволновать и не испугать общественность. Ко всему этому прибавились неурожаи, падеж скота, голод, опустение деревень. Четыре раза горела Москва – 18 апреля, 9 и 19 мая и 24 августа, а 25 сентября случился страшный пожар в Троице-Сергиевой лавре, где царь был на богомолье, причем сразу же после того, как он выехал оттуда. Тревога и общественное напряжение, охватившие в результате этих событий все общество, отразились в повести «О свершении большия церкви Никитского монастыря», составленной как раз в конце 1564 года. «Быша много скорби християнскому народу от нахождения иноплеменных, – отмечается в повести, – и от хлебнаго гладу, и от урону скотия».

Историк Р. Г. Скрынников так описывает события, с которых началась опричнина: «С наступлением зимы 1564 года царь Иван стал готовиться к отъезду из Москвы. Он посещал столичные церкви и монастыри и усердно молился в них. К величайшему неудовольствию церковных властей, он велел забрать и свезти в Кремль самые почитаемые иконы и прочую „святость“. В воскресенье 3 декабря Грозный присутствовал на богослужении в кремлевском Успенском соборе. После окончания службы он трогательно простился с митрополитом, членами Боярской думы, дьяками, дворянами и столичными гостями. На площади перед Кремлем уже стояли вереницы нагруженных повозок под охраной нескольких сот вооруженных дворян. Царская семья покинула столицу, увозя с собой всю московскую „святость“ и всю государственную казну. Царский выезд был необычен. Ближние люди, сопровождавшие Грозного, получили приказ забрать с собой семьи. Оставшиеся в Москве бояре и духовенство находились в полном неведении о замыслах царя и „в недоумении и во унынии быша, такому государьскому великому необычному подъему, и путного его шествия не ведамо куды бяша“».

Царский обоз ездил по наиболее чтимым подмосковным местам в течение нескольких недель. Царь посетил Коломенское и Троице-Сергиев монастырь, прежде чем достиг укрепленной Александровской слободы. Отсюда в начале января царь известил митрополита и Думу о том, что «от великие жалости сердца» он оставил свое государство и решил поселиться там, где «его, государя, Бог наставит».

Вскоре из слободы в Москву пришло две грамоты. Одна была обращена к московскому боярству, другая – к посадскому населению столицы. В письме к Боярской думе Иван Грозный четко объяснил причины своего отречения – конфликт с боярами. Грамота царя была прочитана членам Думы и епископам в Кремле на митрополичьем дворе. Вторую грамоту читали с Лобного места на Красной площади перед тысячами людей. Царь устами дьяков объяснял причины своего ухода и успокаивал собравшихся, прося, чтобы «они себе никоторого сумнения не держали, гневу на них и опалы никоторые нет». Москва взволновалась: уход царя – главной опоры государства – вселил в умы и сердца жителей столицы уныние, страх и растерянность, которые сменились решимостью восстановить прежнее положение дел. Узнав о неслыханном уходе царя, люди толпами бежали на площадь. Вскоре в митрополичьи покои прибыли представители купцов и горожан, которые заявили, что останутся верны старой присяге, будут просить у царя защиты и, если измена имела место, готовы сами «потребить» всех государевых изменников.

Положение сложилось отчаянное, и Боярской думе ничего не оставалось, как принимать все меры к его нормализации. Было составлено верноподданническое ходатайство, с которым представители митрополита и бояре выехали в слободу, где умоляли царя вернуться и продолжать править государством по своему усмотрению. Царь согласился вернуться на условиях разделения страны на две части – опричнину и земщину. Вскоре был подготовлен указ об учреждении опричнины, в середине февраля царь вернулся в Москву, и Думе и Освященному собору был зачитан текст указа. Сам указ не сохранился, однако известно, что царь объявил о намерении «учинить» на своем государстве «опришнину» с двором, армией и территорией. Далее он заявил о передаче Московского государства (земщины) в управление Боярской думы и присвоении себе неограниченных полномочий – права без совета с Думой наказывать «непослушных» бояр, казнить их и отбирать в казну имущество опальных. При этом царь особенно настаивал на необходимости покончить со злоупотреблениями властей и прочими несправедливостями. Возражений не последовало.

«Вскоре после издания указа об опричнине, – пишет Скрынников, – власти вызвали в Москву всех дворян из Вяземского, Можайского, Суздальского уездов и из нескольких мелких уездов. Опричная дума во главе с Басмановым придирчиво допрашивала каждого о его происхождении, о родословной жены и дружеских связях. В опричнину отбирали худородных дворян, не знавшихся с боярами. Аристократия взирала на „новодельных“ опричных господ с презрением. Их называли не иначе как „нищими и косолапыми мужиками“ и „скверными человеками“. Укомплектованное из незнатных дворян опричное войско должно было стать, по замыслу Грозного, надежным орудием в борьбе с феодально-аристократической оппозицией. При зачислении в государев удел каждый опричник клятвенно обещал разоблачать опасные замыслы, грозившие царю, и не молчать обо всем дурном, что он узнает».

Г. Штаден, немец, служивший в опричнине, писал: «Опричники устраивали с земскими такие штуки, чтобы получить от них деньги или добро, что и описать невозможно. И поле [Божий суд] не имело здесь силы: все бойцы со стороны земских признавались побитыми, живых их считали как бы мертвыми…» Общение опричника с земским наказывалось смертью, они принимали новые имена и даже отрекались от родителей, принося присягу на верность единственному отныне их «родителю» – Ивану Грозному. Была создана и особая одежда – опричники носили черные балахоны, сшитые из грубых тканей, на голове – черные конические шапки и привешивали к поясу у колчана со стрелами метлу и собачью голову. Эти их отличительные знаки символизировали стремление «вымести» из страны измену и собачью преданность царю. Подобным же образом одевался и сам царь. Один из иностранцев, бывших в Москве в то время, вспоминал, что у царя, сидящего на коне и одетого в черное, во время торжественного выезда на груди висела огромная собачья голова, сделанная из серебра, которая лязгала зубами в такт шагам лошади.

(Термин «опричнина» происходит от слова «опричь» – кроме. В XIV веке опричниной называли часть наследства, которая доставалась вдове князя после его смерти в пожизненное владение. Она имела право получать доходы с определенной части земельных угодий, но после ее смерти все это возвращалось к старшему сыну.)

Таким образом, страна оказалась разделенной на две части: опричнину и земщину. В опричнину Иван IV включил наиболее важные земли. В нее вошли поморские города, города с большими посадами и важные в стратегическом отношении, а также наиболее экономически развитые районы страны. Нередко город брался в опричнину не целиком, а частями. Именно таким образом была разделена на две части Москва. Если встать лицом к Большой Никитской улице (по которой проходила граница опричнины и земщины) и спиной к Кремлю, то все городские территории, которые окажутся по левую руку до Москвы-реки, были взяты царем в опричнину. Остальное осталось в земщине. Кроме того, с земщины было взято 100 тысяч рублей на «подъем» опричнины и покрытие издержек царского выезда из Москвы. Эта сумма по тем временам была огромной (мелкий чиновник в приказе получал в год от 5 до 10 рублей).

Все жители земель, выделенных в опричнину, обязаны были стать «опричниками» и, если даже не служили в опричном войске, должны были поддерживать опричную политику царя. В противном случае их безжалостно выбрасывали с насиженных мест, разоряя и сжигая дома. На землях, выделенных в опричнину, селили дворян, входивших в опричное войско, которое сначала состояло из тысячи человек, но затем это число постоянно увеличивалось. В опричнине параллельно с земщиной (которой, как упоминалось, управляла Боярская дума) сложилась система органов управления государством, которую возглавлял лично царь.

«Уже в наше время, – пишет М. Воробьев, – выяснилось по писцовым книгам, что многие жители опричных земель никуда не переселялись, а как жили, так и оставались на этих землях, оказываясь опричниками. Поэтому необходимо четко представлять, что в опричнину, с одной стороны, попадали люди не по своей воле (сегодня ты простой служилый человек, а завтра ты проснулся опричником, и тебе еще повезло, потому что ты попал в число царских любимцев). А с другой стороны, опричники – это особая служилая масса людей, особое войско, которое и проводило политику террора. Поэтому опричник – явление двойственное. Известны опричники, которые ничем себя не запятнали, – наоборот, оказали немалые услуги отечеству, хотя их и было немного».

В своем стремлении уничтожить сепаратизм бояр Иван IV решил не останавливаться ни перед чем, и начался опричный террор. У царя оказалась долгая память – он вспомнил все обиды, нанесенные ему за много лет до начала опричнины. За два года постепенно истребляются те, кто когда-то был неверен царю. В частности, было покончено со всеми, кто в далеком 1553 году, когда царь тяжело заболел и был близок к смерти, отказался присягнуть малолетнему наследнику престола Дмитрию, о чем просил царь, а решил присягнуть Владимиру Андреевичу Старицкому – двоюродному брату царя. Царь не сделал исключения ни для Владимира Старицкого, ни для его матери – княгини Ефросинии. Княгиня была насильно пострижена в монахини и сослана в далекий северный Горицкий монастырь, а позднее утоплена в Шексне. С Владимиром царь был более «милосерден» – ему просто дали выпить чашу с ядом.

В 1566 году царь предпринял последнюю попытку договориться с земщиной – состоялся Земский собор, на котором царь попытался добиться компромисса. Подтверждая свою готовность к договоренностям, он возвратил из ссылки многих опальных. Однако уступка царя была рассмотрена боярством и некоторыми представителями духовенства как слабость и неуверенность Ивана IV в своих силах. В земщине заговорили о скорой и всеобщей отмене опричнины. Оппозицию поддержало и высшее духовенство. Осложнилась ситуация с Церковью – в том же году глава Русской православной церкви митрополит Афанасий, бывший духовник царя, демонстративно сложил с себя сан и удалился в монастырь.

Иван Грозный и митрополит Филипп

Новым кандидатом на митрополию был избран архиепископ Казанский Герман, который сразу же заявил, что выступает против царских опал и казней. Царь был в гневе: «Еще не поставлен, а уже начинаешь меня сдерживать?!» В результате Герман провел в сане митрополита всего два дня, затем был снят, отправлен в Казань и через два года казнен. После этого, очевидно, многое передумав, царь остановил свой выбор на игумене далекого Соловецкого монастыря Филиппе (Колычеве). Его отец Стефан некогда был ближним боярином при великом князе Василии III и заседал в Боярской думе. Сам Филипп (в миру Феодор) молодость провел при дворе и хорошо знал Ивана Грозного еще подростком. Затем их пути разошлись: после того как на род Колычевых в 1537 году обрушились опалы, Филипп ушел на Соловки, где и принял монашество. Став игуменом Соловецкой обители, Филипп заслужил особое расположение царя Ивана Васильевича, который сделал целый ряд щедрых пожалований и драгоценных пожертвований Соловецкому монастырю. Может быть, царь надеялся на понимание Филиппа – не случайно в грамоте, присланной в монастырь, царь звал его в Москву «для духовного совета». Однако получилось иначе.

Прибывший в Москву и обласканный царем Филипп сначала отказался от принятия предложенного ему сана, но, пойдя навстречу уговорам царя и Собора, откровенно поставил со своей стороны условие – отмену опричнины: «А не отменит [царь], ему [Филиппу] митрополитом быть невозможно; а если его и поставят в митрополита, он затем оставит митрополию». Никому другому подобного условия Грозный не простил бы, но, очевидно, у него с Филиппом была глубокая и давняя внутренняя связь, терять которую царь не хотел, – ведь вокруг осталось так мало людей, которых он помнил с детства и которые видели в нем прежде всего человека, а только потом – царя. Возможно, поэтому Иван IV позволил посвятить Филиппа в митрополиты, поставив условие: «чтобы он в опричнину и в царский домовый обиход не вступался и после поставления не оставлял бы митрополии из-за того, что царь не отменил опричнины». Царь дал Филиппу право на правах первосвятителя Церкви заступаться за обиженных и казнимых, и 25 июля 1566 года Филипп стал главой Церкви.

Судя по некоторым данным, царь первое время прислушивался к митрополиту – казни утихли, но вскоре возобновились с новой силой. Митрополит пришел к царю с увещеванием, однако его откровенная беседа не принесла результата – царь пытался заставить митрополита замолчать, но не смог. Вскоре митрополит получил недвусмысленный намек на свою возможную участь: опричники схватили его бояр и забили до смерти железными палицами, водя по улицам Москвы. О конфликте мгновенно стало известно, что попытались использовать в своих интересах люди как из окружения царя, так и из окружения первосвятителя. Против митрополита решили использовать верное средство – ложный донос. Вскоре к епископам пришла нелепая жалоба на митрополита, написанная каким-то церковным чтецом, но и этого было достаточно. Несколько епископов, среди которых был и новгородский владыка Пимен, начали очернять митрополита в глазах царя. Тот же Пимен не стеснялся это делать прямо в соборе в присутствии самого митрополита. Филипп понял, что нужно идти до конца, и нарушил данное царю обещание не вмешиваться в дела опричнины. В марте 1568 года митрополит после богослужения в Успенском соборе Кремля сделал вид, что не замечает подошедшего под благословение царя. Царь и его опричники были, по обыкновению, одеты в черные кафтаны и высокие шапки. Наконец опричники обратили внимание Филиппа на смиренную фигуру царя: «Владыка, Государь пред тобою, благослови его». Тогда, взглянув на Ивана Грозного, Филипп с гневом произнес свои знаменитые слова: «В сем виде, в сея одеянии странном не узнаю царя православного! Не узнаю его и в делах государственных. Кому поревновал ты, приняв сей образ и изменив свое благолепие? Государь, убойся суда Божия: на других ты закон налагаешь, а сам нарушаешь его. У татар и язычников есть правда: на одной Руси нет ее. Во всем мире можно встречать милосердие, а на Руси нет сострадания даже к невинным и к правым. Мы здесь приносим бескровную жертву за спасение мира, а за алтарем без вины проливается кровь христианская. Ты сам просишь у Бога прощения в грехах своих, прощай же и других, погрешающих пред тобою…» – «Филипп, – воскликнул царь, – ужели ты думаешь изменить нашу волю? Лучше бы тебе быть единомысленным с нами». – «Тогда суетна была бы моя вера, – возразил митрополит, – я не о тех скорблю, которые невинно предаются смерти как мученики; я о тебе скорблю, пекусь о твоем же спасении». После этого стало совершенно ясно, что и царь, и митрополит уже не смогут остановиться. Были схвачены, допрошены и пытаны митрополичьи бояре, но найти основания для каких-либо обвинений Филиппа вновь не удалось. Пришлось ждать нового повода, который вскоре представился.

28 июля того же года в Новодевичьем монастыре после крестного хода Филипп заметил в храме одного опричника стоящим в тафье и, возмущенный, указал на него царю. Иван оглянулся, но виновного не нашел, так как тот успел снять свою шапку. Царю умело объяснили, что митрополит оболгал опричника, издеваясь косвенно над самим царем. Царь, взбешенный этим, вышел из себя и начал всенародно проклинать митрополита, называя его лжецом, мятежником и злодеем, после чего поклялся, что уличит его в преступлениях. Сразу же после этого события в Соловецкий монастырь, который много лет строился под руководством Филиппа, отправилась следственная комиссия, надеясь найти там любые доказательства неправедной жизни митрополита. В ход было пущено все – деньги, ласки, угрозы, и только обещание сделать игумена монастыря Паисия епископом заставила его оклеветать Филиппа. Вскоре комиссия, завербовав в клеветники кроме игумена еще нескольких монахов, вернулась в Москву.

Немедленно был созван Собор. Мужественный глава Церкви, выслушав лжесвидетеля Паисия, коротко ответил: «Что посеешь, то и пожнешь» и, не став оправдываться, сразу же снял с себя знаки своего сана. Однако царь вернул ему митрополичий клобук и мантию и, сказав, что Филиппу следует ждать суда, приказал совершать литургию 8 ноября в Успенском соборе Кремля. Однако богослужение так и не началось: в храм явился боярин Басманов с толпой опричников и прочитал перед народом соборный приговор о низложении митрополита. После этого опричники набросились на Филиппа, сорвали с него богослужебное облачение, напялили старую монашескую рясу и, вытолкав метлами из храма, бросили в дровни и отвезли в Богоявленский монастырь в Китай-городе, по дороге осыпая святителя руганью и побоями. Целую неделю митрополит сидел в оковах в монастырской тюрьме, затем был перевезен в старый Никольский монастырь. По Москве тем временем шли казни родственников митрополита. Отрубленная голова племянника была прислана Филиппу в мешке в тюрьму. После этих издевательств Филипп был сослан в тверской Отроч монастырь, где через год Малюта Скуратов задушил его, сказав, что Филипп угорел от печного жара.

Разгром Новгорода и Пскова

После свержения митрополита дороги назад уже не было. Царь почти перестал появляться в Кремле. Столица все более делалась ему невыносима, и он настойчиво искал себе новое местопребывание. Сначала за Неглинной, против Кремля (в самом начале нынешней улицы Воздвиженки), царь воздвиг себе опричный дворец, где останавливался во время визитов в Москву. Вскоре он задумал перенести столицу в Вологду, где разворачивалось большое строительство. В кратчайшие сроки были воздвигнуты собор, стена, поставлен гарнизон. Однако вскоре царь охладел и к Вологде и остался в Александровской слободе, которая фактически стала столицей государства. Здесь, как в настоящей столице, получали царские аудиенции иностранные послы, принимались депутации бояр, совершались великолепные царские пиршества. В слободе была устроена типография, заменившая московский Печатный двор, деятельность которого с 1568 года временно прекратилась. В слободу были перенесены и приказы, потому что без царя не решались сколько-нибудь серьезные государственные дела. Живя в слободе, царь Иван Васильевич посещал монастыри, ближние и дальние, осматривал пограничные крепости, тешился охотой и медвежьей травлей.

Внешне Александровскую слободу второй половины XVI века можно представить по некоторым сохранившимся описаниям. Генрих Штаден, немец-опричник, пишет, что сама слобода была окружена крепкими заставами, въезд и выезд из нее находился под строгим наблюдением вооруженной стражи. Стены кремля были сложены «из бревен, врезанных одно в другое»; снаружи поверх этих бревен была выложена стена толщиной в один кирпич. На площади стояла соборная церковь Покрова и находился государев двор, по обычаю, со своей домовой церковью и различными постройками. В слободе, как в городе, существовали целые улицы, где жили опричники, служилые люди, купцы, стояли лавки. Количество населения слободы в то время точно неизвестно. Из описания бракосочетания Ивана IV с Анной Васильчиковой, которое состоялось в Александровской слободе, можно понять, что на государевом дворе были, кроме церквей и дьячих изб, новая палата, в которой происходило свадебное «столование», государева постельная изба, хоромы царской невесты, столовая изба, хоромы и сени без упоминания их назначения, мыльня (баня), конюшня и прочее.

Опричники, населявшие Александровскую слободу, носили монашеские одежды. Возвращаясь из карательных походов, опричная «братия» начинала жить по монастырским законам. Рано утром царь с Малютой Скуратовым собственноручно звонили в колокола на колокольне, созывая опричников в церковь. На опоздавших к службе к четырем часам утра царь накладывал строгую епитимью. Во время долгой службы сам царь принимал в богослужении активное участие: молился, читал, пел с сыновьями на клиросе. После службы следовала трапеза. По монастырской традиции, во время трапезы запрещено разговаривать и положено читать жития святых и поучения. Соблюдая традиции, царь самолично читал жития опричникам. Затем он возвращался к делам.

Вершиной опричнины стал разгром Иваном Грозным Новгорода в 1570 году. Царь получил донос о том, что новгородцы пытаются изменить ему и перейти на сторону Литвы (как столетие назад). Было решено примерно наказать Новгород, и в декабре 1569 года опричное войско двинулось в поход. Начиная с границ Новгородской земли (Клин, Вышний Волочёк, Тверь), все подвергалось страшному разграблению и разгрому, а количество убитых исчислялось тысячами.

2 декабря первый опричный полк вступил в Новгород. Сразу же была захвачена вся церковная казна, опечатаны храмы, а почти все приходские священники схвачены и поставлены «на правеж» – особое наказание, применявшееся к должникам и заключавшееся в том, что человека ставили на улице или на площади и били палками по ногам, с тем чтобы вынудить его отдать деньги. Новгородских священников пытали по нескольку часов в день, выбивая из них долги, которых они не делали. Трудно представить, но правеж некоторых продолжался в течение нескольких недель. Многие священники не пережили этого.

Спустя несколько дней в Новгород вступил сам государь и был встречен архиепископом Новгорода торжественным крестным ходом. Однако царь не приложился, как положено, ко кресту, заявив, что здесь все изменники, а проследовал в Софийский собор на литургию. Затем последовала трапеза в архиепископских палатах, посреди которой царь вскочил и закричал «гайда!» (знаменитый клич опричников), что явилось сигналом к началу беспримерного погрома города, который продолжался шесть недель. Такого город не переживал никогда.

Опричники начали с древнего Новгородского кремля: разграбили Софийский собор, забрали драгоценную церковную утварь и иконы, выломали древние «Корсунские врата» (их до сих пор можно видеть в соборе Александровской слободы). После разграбления главного храма опричники арестовали слуг архиепископа и многих должностных лиц Новгорода и увезли их в царский лагерь на Городище. Началось дознание, сопровождаемое жесточайшими пытками. Опальных жгли на огне «некоею составною мукою огненною», подвешивали за руки и поджигали волосы на голове. Замученных привязывали к саням длинной веревкой, волокли через весь город к Волхову и спускали под лед. Избивали не только подозреваемых в измене, но и членов их семей. Связанных женщин и детей бросали в воду и заталкивали под лед палками. Пытавшихся выплыть опричники добивали баграми. Суд на Городище продолжался около трех-четырех недель и завершился в конце января. Оправданных не было. С этого момента наступила вторая часть новгородского погрома. Описав расправу на Городище, местный летописец заметил: «По окончании того государь со своими воинскими людьми начат ездити около Великого Новгорода по монастырям».

Целью посещения монастырей было отнюдь не паломничество – царь лично присутствовал при изъятии монастырских казнохранилищ, заблаговременно опечатанных опричниками. Забрав казну, опричники приступали к повальному грабежу: разоряли кельи, снимали колокола, громили монастырское хозяйство, резали скотину. Настоятелей и монахов держали на правеже с утра до ночи, бесконечно требуя денег. В итоге было изъято огромное количество денег и драгоценностей: только по данным новгородских летописей, опричники конфисковали казну у 27 старейших монастырей.

В последние дни погрома опричники разоряли город. Был разграблен новгородский торг, самое ценное опричники поделили между собой, а остальное свалили в большие кучи и сожгли. Над городом поднялись огромные клубы дыма: горели тонны сала, воска, льна, предназначенных для продажи на Запад. Ограблению подверглись и дома обычных посадских людей: опричники ломали ворота, выставляли двери, били окна, убивая тех, кто пытался защитить домашних и имущество на месте. На улицах были собраны все новгородские нищие и изгнаны в чистое поле за ворота города. Большая часть этих людей погибла от холода и голода. По всей видимости, все это было сделано, чтобы пополнить опричную казну и запугать низшие слои городского населения, чтобы люди даже не могли и думать о выражении недовольства. Однако произвол был столь велик, что историки до сих пор не могут прийти к единому мнению о причинах новгородского погрома.

Из Новгорода опричное войско двинулось к Пскову. Жители этого города готовились к самому худшему и поспешили выразить полную покорность. Вдоль улиц, по которым должен был проследовать царский кортеж, стояли столы с хлебом-солью (по преданию, около столов на коленях стояли все жители города). Начало было неутешительным: игумену Псково-Печерского монастыря, вышедшему навстречу царю с крестами и иконами, царь снес саблей голову, а псковские церкви были ограблены дочиста. Опричники сняли с соборов и увезли в Александровскую слободу колокола, забрали церковную утварь. Перед отъездом царь отдал приказ о разгроме города – но в этот момент погром неожиданно прекратился.

Существует несколько версий относительно столь внезапного прекращения псковского погрома. Церковная версия говорит о том, что на улицах Пскова богобоязненный (это действительно было так) Иван Грозный встретил юродивого Николу и тот подал ему кусок сырого мяса. Царь ответил, что он христианин и в пост мяса не ест. Тогда юродивый спросил: «А почему кровь христианскую пьешь?» – и посоветовал уехать прочь из города, чтобы избежать большого несчастья. Блаженный поучал царя «ужасными словесы, еже престати от кровопролития и не дерзнути еже грабити святыя Божия церкви». Не слушая юродивого, Иван велел снять колокола с Троицкого собора, и в тот же час под царем пал конь. Пророчества Николы стали сбываться, и набожный царь в ужасе бежал.

Версия историков несколько иная. Незадолго до опричного похода власти выселили из Пскова несколько сот семей, заподозренных в измене. Этих переселенцев опричники застали под Тверью и в Торжке. По приказу царя опричники устроили резню псковичей, перебив мужчин с женами и детьми, и поэтому прочие жители Пскова были помилованы. Из Пскова Грозный уехал в Старицу, а оттуда в Александровскую слободу. Карательный поход был окончен.

Однако продолжение вскоре последовало в Москве: нити новгородского «заговора» (если он был) привели в столицу. Царь начал выводить корни «измены». Новгородский архиепископ Пимен, оклеветавший когда-то митрополита Филиппа, пожал то, что посеял: захваченный в плен и опозоренный (в Новгороде его возили по улицам, посадив голым на лошадь и дав в руки гусли, как скомороху), он был лишен сана и заточен в небольшом монастыре под Тулой, где вскоре умер. Его сподвижники в течение нескольких месяцев томились в Александровской слободе. Розыск шел полным ходом – царь лично вместе с Малютой Скуратовым проводил дознание и участвовал в пытках.

Однако даже в таких условиях находились люди, пытавшиеся остановить Грозного. Так, по возвращении из новгородского похода царь имел долгий разговор с государственным печатником Иваном Висковатым – главой Посольского приказа, человеком низкого происхождения, но редкого ума и выдающихся способностей. После того как опричники казнили родного брата Висковатого, он решил обратиться к царю. Он горячо убеждал царя прекратить кровопролитие и не уничтожать своих бояр. Царь воспринял выступление Висковатого не как его личную инициативу, а как голос всего боярства и ответил жестко и недвусмысленно: «Я вас еще не истребил, а едва только начал, но я постараюсь всех вас искоренить, чтобы и памяти вашей не осталось!»

Слова стали делом сразу же. Опричники арестовали Висковатого и нескольких других земских дьяков, объявив их помощниками Новгородского архиепископа. «Так новгородский процесс перерос в „московское дело“», – пишет Р. Г. Скрынников. Суд был скорый и неправый, и 25 июля 1570 года осужденных вывели на рыночную площадь, прозывавшуюся в народе Поганой лужей (в районе современных Чистых прудов). Царь явился к месту казни в окружении конных стрельцов. Приготовления к экзекуции и появление царя с опричниками вызвали панику среди столичного населения. Люди начали прятаться, разбегаться по домам, что заставило Грозного обратиться к народу с успокоительной речью. Постепенно паника улеглась, и толпа заполнила площадь. Обращаясь к людям, царь громко спросил: «Правильно ли я делаю, что хочу покарать своих изменников?» В ответ послышались громкие крики: «Живи, преблагой царь! Ты хорошо делаешь, что наказуешь изменников по делам их!» После этого стража вывела на площадь около 300 осужденных. 180 человек были отведены в сторону и выданы на поруки земцам. Царь великодушно объявил народу об их помиловании. Вслед за тем дьяк стал громко «вычитывать вины» прочим осужденным, и начались казни.

Печатника Висковатого привязали к бревнам, составленным наподобие креста, и разрезали на части живьем. Государственный казначей Никита Фуников отказался признать себя виновным и был заживо сварен в кипятке. Пока его мучили, опричники отправились к нему домой и требовали денег от его жены. Когда же выяснилось, что никаких денег у нее нет, ее раздели донага и, посадив на веревку, протянутую от одного дома до другого, таскали взад и вперед, пока она не рухнула полумертвая. Тем временем палачи казнили главных дьяков московских земских приказов, новгородских дьяков и более 100 человек новгородских дворян и дворцовых слуг. В казнях принимал участие сам царь, придумывавший самые изощренные способы умерщвления осужденных. Их тела раздирали железными когтями, перетирали пополам тонкими веревками, протаскивали огромными иглами рубашки сквозь тело, поджаривали на железных сковородах…

Все эти мучения и издевательства, которым подвергались люди, до сих пор заставляют ученых искать ответы на вопросы – что это было? Как это стало возможно? Были ли эти казни хоть как-то оправданны или являлись следствием болезненных изменений в личности царя? Действительно, далеко не все казни, совершаемые по воле царя, можно объяснить. Так, английский посланник Джером Горсей свидетельствовал: «В день св. Исайи царь приказал вывести огромных диких и свирепых медведей из темных клеток и укрытий, где их прятали для его развлечений и увеселений в Великой Слободе. Потом привели в специально огражденное место около семи человек из главных мятежников – рослых и тучных монахов, каждый из которых держал крест и четки в одной руке и пику в пять футов длины в другой. Эти пики дали каждому по великой милости от государя. Вслед за тем был спущен дикий медведь, который рыча бросался с диким остервенением на стену. Крики и шум людей сделали его еще более свирепым, медведь учуял монаха, с яростью набросился на него, поймал и раздробил ему голову, разорвал тело, живот…» Все монахи погибли один за другим. В других случаях человека зашивали в медвежью шкуру и травили собаками. Эта казнь имела даже свой термин: «казнить, ошив медведно». Так был казнен один из архимандритов Новгорода.

Завершение эпохи Ивана Грозного

На рубеже 60-70-х годов XVI века в России начала воцаряться разруха. Причиной ее были стихийные бедствия, приведшие к двухлетнему неурожаю. Голодная смерть, а затем и эпидемия чумы косили население городов и деревень. Этим воспользовались крымские татары. В 1571 году войско крымцев внезапно появилось на русских границах, переправилось через Оку, вырезав сторожи, и быстро двинулось к Москве. Опричное войско не смогло организовать защиту города. Многие опричники просто не явились, а те сравнительно небольшие опричные части, которые все-таки встали у города, ничем не смогли помочь. Москва была сожжена дотла, в пламени исчез и весь опричный двор.

Этот набег убедительно показал неспособность опричного войска успешно сражаться с внешними врагами. Поэтому на следующий год, когда опять стало известно о походе крымцев, были приняты самые радикальные меры: против них были выставлено войско, где опричники и земские были перемешаны. Командовал им знаменитый воевода Воротынский, который в битве у села Молоди (недалеко от современного Подольска) нанес крымским татарам сокрушительное поражение. В плен попали крупные татарские военачальники, и на много лет Москва была спасена от набегов. Однако подобного рода заслуги ничего не значили в глазах царя. Вскоре Воротынский принял по приказу Грозного мучительную смерть: его положили на железную решетку и медленно поджаривали.

В 1571 году (возможно, именно в связи с набегом) царь неожиданно отменил опричнину. Под страхом смертного наказания было запрещено даже упоминать о ней. Все казненные, чьи имена можно было установить, были записаны по приказанию царя в поминальные монастырские книги – синодики, чтобы Церковь неустанно молилась об упокоении их душ. Во многие храмы и обители отправлены огромные вклады: Иван Грозный всеми силами стремился изгнать тяжелый грех восьмилетнего опричного кошмара из своей души и сердца. Эти синодики сохранились до нашего времени, и по ним можно представить масштабы опричного террора. Нередко после десятков имен на страницах синодика идет запись: «Из пищалей отделано 130 человек, их имена ты, Господи, веси [знаешь]», то есть известен только факт казни, но имен не осталось. Царю казалось, что само небо обратилось против него, что тысячи призраков убитых, замученных, казненных неотступно преследуют его, мстят ему, разоряют и разрушают все, что он так долго строил и собирал. Страна лежала в руинах, неудачей закончилась длительная Ливонская война. И наконец случилось самое страшное – от рук самого царя в ноябре 1581 года в Александровской слободе погиб его старший сын, царевич Иван. Это событие до сих пор вызывает очень большой интерес.

Согласно источникам, в этот роковой день супруге царевича Ивана, Елене Шереметевой, нездоровилось. В комнате было жарко натоплено, царевну мутило, и она, сняв с себя верхнее платье, лежала на лавке в одной нижней рубахе. Сам Иоанн был рядом. Царь вошел неожиданно. Увидев сноху в одном лишь исподнем (что для знатных женщин считалось верхом неприличия), Иван мгновенно вышел из себя и с бранью набросился на смертельно испуганную несчастную женщину. Опасаясь за жену, ожидавшую ребенка, царевич кинулся к отцу, пытаясь схватить его за руки и умоляя пожалеть супругу. Однако Грозный уже не мог остановиться. Придя в совершеннейшее исступление, царь ударил несколько раз царевича жезлом, бывшим у него в руках. Находившиеся в соседних покоях люди слышали истошный крик царя: «Я убил его! Я убил его!» Но помочь уже было нельзя. Раненый царевич от пережитого потрясения впал в нервную горячку и через несколько дней скончался. Горе Грозного было неописуемо. К кошмару сыноубийства прибавился страх за судьбу престола после смерти Иоанна. Последняя надежда оставалась на ребенка, которого ждала Елена Шереметева. Однако ужас пережитого сказался и на царевне – младенец родился мертвым. Царь впал в отчаяние.

Как пишет А.Поссевино «каждую ночь князь под влиянием скорби или угрызений совести поднимался с постели и, хватаясь руками за стены спальни, издавал тяжкие стоны. Спальники едва могли уложить его на постель, разложенную на полу». Прошло почти два года, а трагедия, случившаяся с сыном, не смогла утратить для Ивана Грозного своей остроты. В январе 1583 года в Троице-Сергиевом монастыре царь после богослужения «призвал к себе келаря старца Евстафия, да старца Варсонофия Иакимова да рядом духовник его стоял Архимандрит Феодосеи. Было только трое их. И начал государь царь рыдать и плакать и молить… чтоб его сыну царевичу Ивану учинили особое поминовение по неделям от субботы до субботы… И, вспоминая царевича Ивана плакал и рыдал и умолял царь и государь шесть поклонов в землю челом положил со слезами и с рыданием».

В это же время царь объявил о прощении всех казненных им вельмож и начал рассылать щедрые вклады в монастыри на помин души сына (только в Троице-Сергиев монастырь был сделан огромный вклад – пять тысяч рублей), а также на Афон, Синай, в Иерусалим. Он думает даже отказаться от престола и уйти в Кириллов монастырь. Он сильно постарел – сгорбился, поредели волосы в бороде и на голове, взгляд потух. Смерть уже словно положила печать на его лицо. Его начал мучить страх смерти, жестокого и болезненного наказания и безысходности, и под их гнетом царь написал «Канон Ангелу грозному воеводе Парфения Уродивого» – произведение, полное страха перед надвигающимся концом, ужаса от пережитого, отчаяния от невозможности что-то поправить. Ко всему этому прибавилась тяжелая болезнь. Тело его страшно распухло, начиналась водянка.

Через несколько лет, в 1584 году, 18 марта, за шахматной партией царь вдруг повалился и захрипел. Поднялись крик и смятение, присутствующие побежали кто за медиками, кто за лекарствами, кто за духовником, но помочь уже было невозможно. Над умирающим царем успели совершить обряд пострижения в монахи, нарекли Ионой, и царь скончался. Ему было только 54 года. Гроб с телом царя перенесли в Архангельский собор Кремля и погребли в алтаре, справа за иконостасом, рядом с убитым сыном.

В 50-х годах XX столетия гробницу царя Ивана вскрыли и провели исследование останков. На Руси ходили легенды о несметных богатствах, якобы захороненных вместе с царем. Однако ничего подобного найдено не было. Царь был погребен в монашеской рясе, и рядом с ним стоял кубок из великолепного темно-синего венецианского стекла, из которого перед смертью на тело возливали елей. Гробница никогда до этого не вскрывалась и поэтому не могла быть ограблена. Знаменитый антрополог М. М. Герасимов по черепу воссоздал внешний вид царя и вылепил его скульптурный портрет. Заодно исследовали химический состав костей царя. Выяснилось, что царь страдал остеофитами (наростами на позвоночнике), которые при всяком движении причиняли сильнейшую боль. Возможно, в какой-то степени непостоянство его характера было связано именно с этим. Кроме того, содержание ртути в костях было выше, чем полагается, вследствие чего выдвигалась версия об отравлении царя. Однако нельзя забывать, что в те времена в состав почти всех парфюмерных средств входила ртуть (тогда еще не знали о ее ядовитости), она также считалась средством от сифилиса, который имел огромное распространение в России и Европе в XVI веке.

Каковы же были причины опричнины? Многие исследователи сходятся на том, что это была попытка царя окончательно уничтожить остатки удельных владений, боярско-княжеское землевладение. Хотя достичь этого не удалось, его мощь была сильно ослаблена. Была также подорвана политическая роль в государстве боярской аристократии, выступившей против централизации. Однако внимательное исследование судеб погибших в годы опричнины показывает, что количество погибших бояр ненамного превышает количество погибших крестьян и ремесленников. Неудивительно, что опричнина ухудшила положение крестьянства и во многом способствовала его закрепощению. Разгром наиболее богатых территорий страны в годы опричнины и Ливонская война явились причиной социально-политического и внешнеполитического кризиса, в котором оказалась Россия на рубеже XVI–XVII веков.

Среди множества возможных причин, объясняющих загадочность и жестокость опричнины, стоит назвать и еще одну – настойчивое созидание Иваном Грозным нового, идеального царства, противопоставленного прежнему, безблагодатному. Опричники воспринимали представителей земщины как принадлежащих к иному, чужому для них миру. Поэтому противопоставленная «темному царству» – земщине – опричнина вполне закономерно превращается в подобие монашеского ордена, а ее столица – Александровская слобода – в монастырь. Сам царь становится игуменом и облекается, как и все, в монашеские одежды. Опричники отрекаются от имени, от отца и матери, противопоставляя себя всему остальному миру, и принимают своеобразные «иноческие обеты» – клятву беззаветной верности государю. Симптоматично, что царь набирает в опричнину худородных дворян. Помимо причин, объясняющих этот выбор чисто политическими факторами, здесь, очевидно, была и еще одна – «и будут первые последними и последние первыми». Отверженные «тем» царством, не наделенные титулами и правами, они становились избранными здесь, в «Царстве ином», отвергая законы, мораль, нравственность. Убийства чередовались с многочасовыми службами, пытки – с чтением душеспасительной литературы.

Однако новая попытка достижения «Царства», осуществляемая таким образом, напротив, привела к тому, что в стране усилилось смятение, опять началось ее дробление, бегство людей на окраины. Иван Федоров, изгнанный из Москвы, печатает книги в Остроге и Львове, а Андрей Курбский – охраняет и насаждает православие в Литве. В обществе возвышенное стремление к идеалу, государству, «Третьему Риму» сменялось ужасом перед собственной кончиной, страхом жестокого и болезненного наказания и чувством безысходности. Даже сам Иван Грозный в последние годы своей жизни не смог избежать этих чувств.

Однако окончательного ответа на вопрос о причинах опричнины нет до сих пор.

Последствия опричнины были очень тяжелы. Почти 80 % пахотной земли после смерти Ивана Грозного оказалось не востребовано. Даже под Москвой обрабатывалось всего 16 % пахотных угодий, в соседнем Псковском уезде – около 8 %. Была серьезно расшатана крестьянская община – многие крестьяне в одиночку и с семьями уходили от опричных порядков как можно дальше: за Волгу, в леса, на границы.

Нельзя не учитывать и факторы духовного и морального плана. Авторитет власти после всего, что было, восстанавливался с большим трудом. В эпоху опричнины сформировалось целое поколение, часть которого была запугана и забита, а другая нажила огромное богатство на грабеже и насилии. После убийства главы Русской православной церкви говорить о незыблемости авторитета царской власти можно было с большим трудом. Не в лучшем состоянии был образ духовных властей: невозможно было забыть позорные обвинения архиепископа Пимена и прочих лжесвидетелей против митрополита Филиппа.

В целом же эпоха Ивана Грозного стала временем, когда многим на Руси казалось, что только что рожденная теория «Москва – Третий Рим» становится жизненной реальностью. «Достижение идеала, – писал Д. С. Лихачев, – показалось совсем близким: в Москве надеялись, что Стоглав и книгопечатание, „Домострой“ и „Степенная книга“ упразднят культурные различия в обществе, Макарьевские „Четьи-Минеи“ соберут всю читаемую литературу, даже расположат ее по дням года и сама история вот-вот закончится, ибо в мире полной упорядоченности не останется места для событий, случайностей и различий». Политическая почва для этого была подготовлена: состоялось объединение земель под началом Москвы, утверждение Москвы как последнего истинно православного царства, была присоединена Казань, победа над которой воспринималась как событие необычайной значимости.

Однако мнимая близость идеала к осуществлению, выраженная во внешних и внутренних успехах, создавала нетерпение и нетерпимость, что в конце концов привело к деспотизму. Иван Грозный, полный надежд в начале царствования, стал свирепеть от бессилия, и в результате, по тонкому замечанию Д. С. Лихачева, «„единство“ власти в руках „вселенского“ царя обернулось „одиночеством“ власти». Так и не сумев преобразовать государство в целом, он сузил свою мечту до размеров личного государства, в котором спасутся и будут жить по совершенным законам лишь он и те немногие, что пойдут за ним как наместником Божиим на земле до конца. И на этой почве родилась опричнина.

Правление Ивана Грозного во многом предопределило дальнейшую историю нашей страны и прежде всего тот сложный узел противоречий рубежа XVI–XVII веков, который современники называли Смутой.

Русская культура XVI столетия

XVI столетие стало одним из наиболее сложных и драматических в русской истории. Расцвет Русского государства, время опричнины, утверждение теории «Москва – Третий Рим», конец династии Рюриковичей и начало Смуты – вехи этого противоречивого времени. Стремясь создать идеальное государство здесь, на земле, подготовить Русь ко второму пришествию Христа, Иван Грозный проводит огромную работу по собиранию и упорядочению русского духовного наследия. После грандиозного пожара 1547 года в Москву для восстановления поврежденных и утраченных фресок и икон были доставлены десятки иконописцев, в результате чего выяснилась сильная разница в иконописных стилях, традициях, типах иконографии. В связи с этим на Стоглавом соборе специально рассматривается вопрос об иконописании. Запрещается, как неканоническое, изображение Бога Отца. В качестве образца в живописи провозглашалось творчество Андрея Рублева: «Писать живописцем иконы с древних образов, как греческие живописцы писали и как писал Андрей Рублев и прочие пресловущие живописцы». В зодчестве за образец выдвигался Успенский собор Московского Кремля, в литературе – сочинения митрополита Макария и его кружка. В литературе данного столетия обсуждается множество вопросов – о характере и форме государственной власти, о Русской церкви, об историческом месте Руси среди других стран и т. д. Утрачиваются и стираются многие особенности местных культурных традиций, они вливаются в русло единой общенациональной культурной традиции. Так, например, местное летописание сменилось единой великокняжеской летописью.

«Москва – Третий Рим». События XVI века вызвали обсуждение в русской публицистике многих вопросов того времени: о характере и сути государственной власти, о Церкви, о месте России среди других стран и т. д. Интереснейшее явление в русской истории представляет религиозная идея «Москва – Третий Рим». Родившись в первой половине XVI столетия (хотя корни ее уходят в XV век), под влиянием ожиданий конца света в 1492 году (в этом году заканчивалось 7000 лет со дня Сотворения мира), падения Византии и власти Золотой Орды над Русью, она почти два столетия остается одним из первых факторов влияния на внешнюю и внутреннюю политику Русского государства. Эта идея была сформулирована иноком псковского Елеазарова монастыря Филофеем, написавшим ряд посланий великому князю Василию III, Ивану Грозному и др. Суть ее в том, что Москва в XVI столетии рассматривалась как священный город, наследница двух великих христианских столиц – Рима (Первый Рим) и Константинополя (Второй Рим). Оба этих города пали за свои прегрешения и отступничество от истинного православия, и Москва (а вместе с ней и Русь) осталась последней твердыней православия, наследницей этих великих городов. Именно Москва теперь становится богоизбранным городом, а Русская земля – Святой Русью, которая приведет всех к Богу, в Царство Небесное. А «Четвертого Рима» уже не может быть. Ибо если падет Москва – то рухнет и все православие в целом, круг мировой истории закончится и наступит Страшный суд.

В одном из посланий к великому князю Василию III Филофей говорил: «Нынешнему православному царствию пресветлейшего и высокостольнейшего государя нашего – единого во всей поднебесной христианам царя – нет конца…» Он является «браздодержателем святых Божьих престолов святой вселенской церкви», представительницей которой служит, «вместо римской и константинопольской, церковь святого и славного Успения Богородицы в Богоспасаемом граде Москве, которая одна во вселенной паче солнца светится». Одним словом, подытоживает Филофей, «да веси, христолюбче и боголюбче, яко вся христианские царства приидоша в конец и снидошася во едино царство нашего государя, по пророческим книгам, то есть Росское царство: два убо Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не бывать».

Приняв от Бога это высокое духовное наследство, Москва получила вместе с ним и величайшую ответственность за его сохранение. Одним из важнейших факторов создания теории «Москва – Третий Рим» была глубокая убежденность общества того времени в исключительной чистоте русского православия, в сознании собственной богоизбранности. Поэтому в различных литературных памятниках, трактующих эту теорию, встречаются указания на тщательное соблюдение обрядов и чистоты веры. Москва должна была стать идеальной в этом отношении и не повторять ошибок своих предшественников.

Таким образом, уже в то время закладываются основы той духовной катастрофы под названием «раскол», которая обрушится на Русь через столетие. С этого времени начинается сужение православного кругозора, пробиваются первые ростки недоверия к грекам, живущим под властью нечестивых «агарян». Былой авторитет и неоспоримость греков в вероучительных вопросах все чаще начинают оспариваться, и постепенно возникает угроза, по выражению философа Владимира Соловьева, «протестантизма местного предания» – замены вселенского церковно-исторического наследия наследием местным и национальным. Идея «Москва – Третий Рим» стала своего рода религиозно-национальной утопией, весьма страстной и поэтической, выросшей из непреодолимой жажды приблизиться к воплощению Царства Божия на земле, необычайно близкой всему народному духу и очень хорошо характеризующей духовность Руси того времени.

Эта идея мгновенно получает свое отражение во множестве произведений, примыкающих к посланиям Филофея. Это и указанное выше «Сказание о князьях Владимирских», и «Сказание о Вавилоне (Вавилонском царстве)», «Повесть о белом клобуке», «Послание Спиридона Саввы» и прочие. «…Древний Рим отпаде славы и от веры Христовы гордостию и своею волей, в новом же Риме, еже есть Константиноград от насилия агарянского такожде христианская вера погибнет, на третьем же Риме, еже есть на русстей земли, благодать Святаго Духа возсия. И да веси, Филофие, яко вся христианская приидут в конец и снидутся во едино царство русское, православия ради…» – говорится в «Повести о белом клобуке».

Мысль о Москве как Третьем Риме – оплоте последнего православного царства – стала настолько созвучна своеобразному складу русского общественного сознания и настолько ярко и логично объясняла многие политические события, что она начинает неустанно повторяться во многих официальных документах и сочинениях XVI–XVII веков. В известной «Казанской истории» (описывающей покорение Казани Иваном Грозным) Москва называется «третий новый великий Рим, провозсиявший в последняя лета, яко великое солнце в великой нашей Русской земли». Эту идею можно встретить и в Уложенной грамоте об учреждении патриаршества в России от 1589 года («Твое же, о благочестивый царю, великое Российское царствие, третей Рим, благочестием всех превзыде»), и в записи на лицевой Псалтири, писанной по поручению Бориса Годунова («В лето 1594 года в богохранимом и в преименитом и царствующем граде Москве, в третием Риме»). Теорию «Москва – Третий Рим» излагал в XVII веке грекам Арсений Суханов, ее придерживался протопоп Аввакум, а сцены и текст интерпретирующего теорию «Сказания о князьях Владимирских» были вырезаны на царском месте в Успенском соборе, и его идеи излагались в дипломатических документах и официальных летописях.

Литература

В начале XVI века было создано литературно-публицистическое «Сказание о князьях владимирских», содержание которого преследовало цель укрепить авторитет верховной власти. Так, если в Повести временных лет летописец объяснял появление княжеской власти призванием варягов, то «Сказание о князьях владимирских» выводило происхождение русской царской династии от римского императора Августа. Это легендарное историческое сочинение начиналось с описания Ноева ковчега. Затем следовал перечень властителей мира, среди которых особо выделялся римский император Август. Он якобы послал на берега Вислы своего брата Пруса, основавшего род легендарного Рюрика. Последний был приглашен в качестве русского князя. Наследник Пруса и Рюрика, а следовательно, и Августа, киевский князь Владимир Мономах получил от константинопольского императора символы царской власти – шапку-венец и драгоценные бармы-оплечья. Иван Грозный, исходя из своего родства с Мономахом, с гордостью писал шведскому королю: «Мы родством от Августа кесаря ведемся». Это было связано с всеобщим убеждением российского общества в том, что именно Россия продолжает традиции великого Рима и Киевской державы.

Дискуссия о характере царской власти ведется и между Федором Карповым и Иваном Пересветовым в 40-50-х годах этого столетия. Иван Пересветов обосновывает жесткость и бескомпромиссность царской власти (не случайно некоторые исследователи считали, что под именем Пересветова скрывается сам Иван Грозный). В отличие от Пересветова, Ф. Карпов подчеркивает, что «милость без правды малодушество есть», а «правда без милости мучительство есть».