Они оба посмотрели на грузовичок впереди, покачивавшийся на неровной дороге.

– Она и не такое пережила, – откликнулся Рене. – Вы не забыли, как мы везли ее в Лок-Дьё?

Теперь колонна грузовиков продвигалась еще медленнее, еле ползла, и Анна разглядывала лес по сторонам дороги. Здесь уже появились предвестья весны – то и дело она замечала набухающие почки; из тучной, влажной земли пробивались первые зеленые ростки.

Вдруг ей показалось, что совсем рядом впереди затрещал подлесок – там что-то мелькнуло, какая-то тень скрылась за деревом. «Кто-то слишком крупный для птицы, – подумала она. – Может, лиса или косуля?» Анна наклонилась ближе к окну, вглядываясь в частое переплетение веток, вдруг увидела человеческую фигуру и невольно отпрянула.

– Месье Юиг! – вскрикнула она. – В лесу кто-то есть! Смотрите!

Краем глаза девушка опять поймала движение в кустах. Человек в густом подлеске явно был не один. У Анны засосало под ложечкой от страха. Вряд ли это были немецкие солдаты или вишисты, чьи блокпосты уже не раз останавливали их за время долгого путешествия, что каждый раз вызывало у нее бурю волнения.

Грузовики впереди заскрипели рессорами, останавливаясь, и Анна сразу ощутила груз ответственности за произведения искусства в кузове своей машины. С отчаянно бьющимся сердцем она взялась за ручку дверцы:

– Что происходит?

Из-за дерева вышел человек – высокий и крепкий молодой парень в залатанном пиджаке и коротких брюках-кюлотах, штанины которых были застегнуты на пуговицы под коленками. На бедре у него тускло поблескивал револьвер.

– Рене! – выдохнула Анна.

– Оставайтесь в кабине, – велел месье Юиг и открыл дверцу со своей стороны.

– Стойте! – начала Анна, но он уже спрыгнул на дорогу и захлопнул дверцу за собой.

Девушка, вцепившись в рулевое колесо, смотрела во все глаза на дорогу, удары сердца гулко отдавались в ушах. Рене приблизился к молодому человеку с револьвером. Несколько охранников вышли из грузовиков. Рене о чем-то переговорил с парнем, и тот махнул охранникам рукой. Сотрудники Лувра, в том числе Пьер, тотчас забрались в кузов ближайшего грузовика и принялись отвязывать один ящик. Все произошло так быстро, что Анна ахнуть не успела. Из леса вышли еще люди, встали за спиной у парня. Двое подхватили ящик, который Пьер сотоварищи спустили им из кузова.

– Нет! – вырвалось у Анны. Она не могла просто сидеть и смотреть, как похищают экспонаты Лувра. Выскочив из грузовика, девушка бросилась к лесным людям. – Стойте! Не трогайте!

– Анна… – обернулся Рене и вскинул руки ладонями вперед. – Не вмешивайтесь!

– Не дайте им забрать ящик! – крикнула Анна.

Лесные люди уставились на нее. Она видела, как один из них потянулся к оружию.

Рене схватил ее за руку:

– Анна, прекратите, – прошипел он.

– Они забирают наши экспонаты!

– Нет, не экспонаты, – сказал Рене.

И только в этот момент до нее дошло, что происходит. Анна узнала тот самый ящик с оружием, который видела в кабинете месье Юига. Лесные люди забирали не произведения искусства. Они пришли за винтовками и автоматами.

Анна растерянно заморгала. И проводила взглядом незнакомцев, которые уже исчезали за деревьями, унося ящик с собой. Она оглянулась – Рене подходил к пассажирской дверце их грузовика. Вид у него был озабоченный, но и воодушевленный.

– On y va[60], – сказал он.

Из других грузовиков, стоявших позади, достали и унесли в лес еще три ящика. Анна и Рене уселись в кабину, и конвой, взревев моторами, двинулся дальше. Девушка вглядывалась в чащу по обеим сторонам дороги, но больше никого там не увидела.

Кровь Анны кипела от адреналина – ведь только что она своими глазами видела бойцов Сопротивления. Пока грузовики катили по лесной дороге, у девушки в голове кружились вопросы к Рене.

– Вы могли бы честно сказать мне, кому предназначалось оружие, – не выдержала она.

Он внимательно посмотрел на нее:

– Я не знал, насколько серьезны ваши намерения, когда вы заявили о желании помочь, мадемуазель. Ваша самоотверженность в деле сохранения коллекции и учета экспонатов выше всяческих похвал, но есть существенная разница между перевозкой картин и доставкой оружия.

Анна кивнула.

– Но теперь мы уже доставили всё оружие, да?

– Не всё, – покачал он головой. – В лесах ближе к Монталю есть и другие отряды Сопротивления, которые тоже нуждаются в снабжении. У нас осталось для них несколько ящиков.

Анна замерла, пытаясь осознать, что кузовы грузовиков в их колонне заполнены не только выдающимися достижениями творческой мысли человечества, но и смертоносным оружием с боеприпасами.

– Но мы же, наверное, таким образом ставим под угрозу всю коллекцию? – спросила она, однако времени на ответ у Рене не осталось: колонна уже спустилась с холма на открытую местность и замедлила ход – впереди их поджидал очередной блокпост.

На этот раз немецкий.

Два запыленных военных грузовика стояли поперек дороги, блокируя проезд. Солдаты ждали на обочинах, и когда французские машины приблизились, один из них вышел на дорогу. В руках у него было оружие, на поясе – патронташ. Он вскинул руку, требуя остановиться.

Грузовики в колонне в очередной раз затормозили со скрежетом и грохотом. Рене Юиг посмотрел на Анну:

– Вот сейчас вам действительно лучше оставаться в кабине, мадемуазель.

Она молча кивнула, и Рене выбрался из грузовика. Анна опустила боковое стекло, глядя, как к ним подходит немецкий солдат. Рене со смиренной улыбкой протянул ему папку с документами.

– Bonjour, bonjour, Monsieur… Musée Nationaux… Paris… œuvres d’art, peintures…[61] – долетели до нее приглушенные слова Рене; остальное она не расслышала.

Немецкие солдаты с подозрением рассматривали грузовики.

– Если вы соизволите прочитать эти документы… – повысил голос Рене.

Анна видела, что он тщетно пытается привлечь внимание солдата к бумагам, разрешающим им проезд без досмотра. К ее ужасу, немец указал стволом автомата на грузовики, и его люди зашагали вдоль колонны. Анна заметила, как побелели костяшки ее собственных пальцев, вцепившихся в рулевое колесо. Лицо солдата мелькнуло в боковом окне, хотя Анне показалось, что он смотрел на нее целую вечность, а потом она услышала, как открываются задние дверцы кузова ее грузовика.

Она съежилась, вжалась в спинку сиденья, когда солдат постучал стволом винтовки по деревянному ящику. Зазвучала немецкая речь, затем снова раздался голос Рене:

– Мы везем произведения искусства, месье, у нас есть сопроводительные документы. Мы выполняем официальное поручение правительства.

Но в кузове у Анны за спиной по-прежнему топали, стучали и переговаривались по-немецки.

Ей казалось, что сердце безудержно колотится в самых неожиданных местах – в руках, в ногах, в затылке. Если они откроют не тот ящик, непременно убьют Рене. А что будет с ней? И с остальными?

Вдруг подбежал еще один солдат с несколькими нашивками на плече. Молча забрал у Рене документы, пролистал, взглянул на ящики. Затем он кивнул первому солдату, который лишь хмыкнул в ответ. Рене вернули документы.

Анна увидела, как солдаты отходят на обочины, а потом один из немецких военных грузовиков откатился в сторону, освобождая для французов дорогу. Словно со стороны она услышала свой собственный вздох облегчения.

– Спасибо, спасибо! – рассыпался в благодарностях Рене и торопливо зашагал к кабине.

Анна спокойно задышала, только когда он устроился на переднем сиденье и колонна музейных грузовиков снова тронулась в путь. Некоторое время они ехали в полном молчании.

– Те люди в лесу… – первой нарушила его Анна.

Рене потер рукой заросший щетиной подбородок. Он молчал, но она не собиралась отступать:

– Расскажите мне о них.

Леонардо

Флоренция, Италия

1504 год

Повозка, запряженная волами, медленно катится по пьяцце под грузом деревянных ящиков и сундуков. В ящиках лежат картины. И рисунки. Небольшие макеты и статуэтки из дерева и гипса. Еще кисти, банки с пигментами, деревянные панели. Все ценное мы аккуратно завернули в бумагу и тряпицы, чтобы тряска на булыжниках не причинила вещам вреда, пока мы перевозим их из Сантиссима-Аннунциата к большой церкви Санта-Мария-Новелла.

Там, у величественного фасада, облицованного разноцветными мраморными плитами, складывающимися в геометрический орнамент, меня уже ждет Салаи с полудюжиной новых учеников. Я вижу, как возница останавливает волов у черного хода, который ведет в помещения, отделенные от монашеской обители. Повозка встает как вкопанная, и мои юнцы принимаются за дело.

– Attento![62] – кричит Салаи одному из новичков, который пытается пристроить качающийся ящик у себя на макушке.

Им еще многому предстоит научиться, но я буду терпелив. Я преисполнен на их счет оптимизма.

Новое начало. Новый заказ. Новое местечко, где можно голову преклонить. И новая возможность оставить след в истории.

– Даже не верится, маэстро! – восклицает Салаи, отряхивая ладони и утирая рукавом пот со лба. – Наконец-то вы избавились от сервитов из Сантиссима-Аннунциата!

– Ну, это как посмотреть, дружок. Скорее, они от меня избавились. – Я треплю его за подбородок, и он улыбается.

Мы вслед за юнцами входим в прохладу большого монастыря. Позади нас возница свистит и щелкает поводьями. Опустевшая повозка бодро громыхает прочь по булыжникам.

В анфиладе комнат, примыкающих к крытой галерее монастыря, юнцы открывают деревянные ящики и сундуки. Развешивают мои шелковые наряды и чулки по шкафам, со всей осторожностью достают стопки бумаги, склянки с измельченными пигментами для красок, кожаные пеналы с кистями из волоса лисиц и горностаев. А вот и панель с Христом в образе Спасителя мира. Я начал эту картину в Милане и до сих пор не закончил. А вон там «Леда и лебедь», на которую потрачена уйма времени, и другие начатые работы. Но я здесь не ради одной из них.

Пьеро Содерини, гонфалоньер Флорентийской республики, обеспечил мой переезд из одного монастыря в другой. Как я всегда говорил, в политической борьбе не стоит принимать чью-то сторону. Даже Микеланджело Буонарроти ловко избегает подобной ошибки, отказываясь растолковывать любопытствующим символический смысл своей недавней мраморной скульптуры. И вот теперь Содерини велел настоятелю Санта-Мария-Новелла вручить мне ключи от монастырского помещения, известного под названием Сала-дель-Папа – Папский зал. В этой старой заброшенной кладовой некогда принимали его святейшество папу римского, изволившего посетить наш город. Там достаточно места, чтобы я со всем удобством мог работать над картоном к новому заказу – большой батальной сцене, которую мне предстоит написать на пустой стене Палаццо-Веккьо, где устраивают свои посиделки Двенадцать добрых мужей.

Мы с Салаи бродим по огромному, погруженному в тишину монастырю Санта-Мария-Новелла и под конец останавливаемся перед фамильной усыпальницей Джокондо. Здесь под могильными плитами спят вечным сном многие поколения этого рода. Я вижу совсем новую, чистую мраморную плиту, маленькую, словно сделанную для ребенка.

«Пьера», – написано на этой плите. Всего одно слово, хранящее память о девочке.

Салаи, проследив за моим взглядом, тоже смотрит на крошечную могилу с выгравированным именем.

– Маэстро, а что там с портретом синьоры дель Джокондо? Вы его закончили?

– Закончил ли я портрет Лизы? Почти. Но он подождет. У меня есть задачи поважнее.

БЕЛЛИНА



Флоренция, Италия1504 год

Беллина нашла Герардо, кузена Лизы, на кухне – он сооружал себе бутерброд из двух кусков хлеба и доброго ломтя копченого окорока, чтобы взять его с собой на работу в шелкодельной мастерской Франческо.

– Вот ты где! – воскликнула она. – Я хотела кое о чем тебя спросить.

– Спрашивай о чем угодно, любезная моему сердцу Беллина, – отозвался молодой человек, завязывая узелок на сумке с уложенным туда бутербродом.

– Тогда, у двора соборных мастерских… – начала она и замолчала, не зная, как облечь в слова свой вопрос. В задумчивости прошлась по кухне и остановилась спиной к остывшей кирпичной печи, разинувшей черный зев. – Ты тогда сказал кое-что о скульптуре… о том великане из мрамора… Сказал, что его могут уничтожить.

Герардо изобразил свою коронную ослепительную улыбку, но Беллина видела, что он пребывает в некотором замешательстве. Молодой человек потянулся к вазе с фруктами.

– Яблочко хочешь, Беллина?

– Нет, спасибо. – Она оттолкнула его руку с яблоком. – Герардо, что означали твои слова о статуе?

– Ну-у, – протянул он, – дотащить этого гиганта от собора до Пьяцца-делла-Синьория будет не так-то просто. – И пожал плечами. – По пути всякое может случиться. Вот и все.

Беллина прищурилась:

– Тебе ведь известно о том, что именно может случиться, да?

Он снова пожал плечами:

– Не исключено.

– Герардо! Чего нам точно не нужно, так это привлекать внимание к этому дому, – заявила Беллина. – Я слышала… всякое. Слышала, что некие… граждане следят за Франческо и Лизой. Мы не можем допустить, чтобы они оказались в опасности, да? – На секунду мысли ее устремились к портрету, написанному мастером Леонардо. Быть может, он тоже в опасности?..

* * *

Беллина подергала шнурок маленького латунного колокольчика на двери обивочной мастерской, принадлежащей семье Бардо, и принялась ждать, глядя, как ее дыхание в холодном воздухе превращается в облачка пара. Стефано сказал, что, когда он примет послушничество в монастыре, Беллина может делиться добытыми в доме Франческо секретами с его старшим братом. Но помнит ли Бардо спустя столько времени, кто она такая? И как он распорядится сведениями, которые выжигают ей нутро и рвутся наружу?

– Мамы дома нет, – сообщил темноглазый маленький мальчик, высунув голову в только что открытую дверь.

– Я пришла к Бар… к твоему отцу, – сказала Беллина.

Бардо она нашла за раскройным столом – он заправлял длинную, винного цвета нить в небольшое хитроумное приспособление из дерева, которое использовалось для сшивания толстых парчовых тканей. Мастерская казалась теплой, уютной и гостеприимной – то ли рабочий кабинет, то ли жилая комната, а скорее и то и другое. Здесь, видимо, были владения жены Бардо – она принимала заказы, сама трудилась, судя по отложенной вышивке, и воспитывала троих малых детей, пока Бардо работал на Франческо в его шелкодельных мастерских. Темноглазый мальчик лет семи уселся рядом с отцом на скамью. У них за спиной до потолка высились полки с шелками черного, фиолетового, пурпурного, лазурного и зеленого цветов.

– Беллина Сарди! – воскликнул Бардо. – Не видел тебя со дня свадьбы моей сестры. Чем могу служить?

Беллина даже зарумянилась от того, что он так быстро вспомнил ее имя.

– Я… Твой брат, до того как принять послушничество, сказал, что я могу… передавать все, что услышу, тебе… И что ты знаешь, как распорядиться этими сведениями.

Бардо тотчас поднялся со скамьи и крепко взял ее за локоть:

– Идем, – тихо сказал он. – Поговорим наверху.

Они оставили мальчика возиться с челноком и нитками. Беллина последовала за Бардо наверх по узкой и крутой винтовой лестнице.

– Жена на рынок пошла, а кузены разъехались по делам, – сказал он под скрип старых ступенек.

На втором этаже Беллина осмотрелась – любопытно было, как живет простой ремесленник. В очаге скопилась сажа – здесь тысячи раз готовили еду; на крючках висели шерстяные плащи детей; в корзинке лежала вышивка старшей дочери, наполовину готовая. Здесь не было ни золоченых шкатулок, ни расписных кувшинов, ни портретов. Не было слуг, а стало быть, и постоянных интриг с перешептываниями за спиной хозяев; не было поваров с их вечными требованиями раздобыть какие-нибудь редкие приправы. Только небольшая семья, несколько человек, тесно связанных кровными узами, любовью и преданностью друг другу. Кусочки увиденного, услышанного, додуманного сложились воедино, внушая чувство покоя и удовлетворения; Беллине вдруг почудилось, что она пришла в дом, который ждал ее всю жизнь, – уютный, родной, настоящий.

А ведь и ее судьба могла быть иной, если бы она хоть на миг допустила когда-нибудь, что может выйти замуж, к примеру, за соседского сына; если бы, как Дольче, она сумела представить себе будущее вне своего служения хозяевам. И теперь она позавидовала подруге.

С болью в сердце Беллина подумала о Стефано, представила, каким он стал сейчас – суровое лицо, ряса сервитов, тонзура, выбритая на затылке, – и прокляла собственную глупость. До чего же она была наивна, когда позволила себе поддаться его чарам. Беллина вспомнила, как смотрела на него когда-то, как ловила каждое слово, когда он самозабвенно проповедовал идеалы Савонаролы, как верила, что они могут переделать мир. Речи Стефано, обладающего даром убеждения, захватывали ее и вдохновляли, но как же нелепо было думать, что он способен сделать ее частью своей духоподъемной борьбы.

Теперь Беллина понимала, что она легко могла бы найти счастье в простых семейных радостях, в том, что большинство людей принимают как должное – подать обед на стол в большой медной кастрюле, повесить сушиться у камина теплую одежду детей, смотреть, как сынишка учится у отца фамильному ремеслу, как дочь помогает перестилать постели, подметать полы, слушать ее рассказы о сокровенном…

Бардо принес для Беллины стул и поставил его у окна.

– Рассказывай.

Беллина колебалась. Рассеянно поправила болтавшуюся нитку на незаконченной вышивке в корзинке. Несколько мгновений они с Бардо смотрели друг другу в глаза, будто приглядывались настороженно. Беллина не находила в нем сходства со Стефано – Бардо был коренастым и широкоплечим, тогда как его младший брат – сухопарым, нескладным. У Бардо была смуглая кожа и темные глаза, как у Дольче, в них не было внутреннего огня, так жарко пылавшего в янтарных глазах всегда бледного Стефано. Беллина раздумывала, можно ли довериться Бардо.

Она не помышляла о том, чтобы снова примкнуть к движению фратески, но лишь потому, что боялась предать свою госпожу. Однако, согласившись шпионить в ее доме, она предавала вовсе не Лизу и надеялась, что, если ее муж Франческо попадет под подозрение, ей удастся оградить Лизу от возможных бед.

– Я последовала за своей госпожой из дома Герардини в дом Франческо дель Джокондо, когда она вышла за него замуж, – сказала Беллина, – и с тех пор прислуживаю там.

– Я знаю, – кивнул Бардо.

– Да?

Стало быть, Дольче ее не обманула – за ними действительно пристально следят.

– Я, как ты помнишь, тоже работаю на Франческо дель Джокондо, – улыбнулся Бардо. – В шелкодельной мастерской на виа Пор-Санта-Мария.

– И занимаешься здесь портняжным ремеслом?

– Здесь этим занимаются в основном жена с сыном, пока я тружусь на Джокондо. Я у него уже два года. Он назначил меня на должность старшего мастера.

– Ты шпионишь за ним? – не сдержалась Беллина. Вопрос вырвался, как вздох, едва слышно.

Бардо с широкой усмешкой погрозил ей пальцем:

– Я делаю то же, что и ты, cara[63]. Всего лишь внимательно наблюдаю.

Беллина недоверчиво покачала головой.

– Однако ты собиралась что-то мне рассказать, – напомнил он. – Возможно, нечто такое, что ты услышала в его доме.

– Нет. – Беллина почувствовала, что краснеет. – Мой первейший долг – оберегать Лизу, я пообещала это ее отцу. Она нуждается во мне. Нет, я не подслушивала в доме. Но кое-что узнала от ее кузена.

– От молодого Герардо? Я его помню.

– Да. Я… Ты видел новую статую Микеланджело Буонарроти?

– «Давида»? Нет, – покачал головой Бардо, – своими глазами не видел. Но он вызвал много шума. Некоторые из наших говорят, что это не просто статуя. Они считают, что это символ новой республики для тех, кто противится возвращению Медичи.

Беллина молчала. Она еще не думала о статуе в таком ключе. Ей было невдомек, что какая-то скульптура или картина может воплощать в себе чаяния многих людей, служить для них символом единения и надежды.

Бардо продолжил:

– Одни говорят, этот великан создан по образу Господа нашего, другие видят в нем обнаженное языческое божество в облике библейского героя, что нельзя не признать богохульством. А что думаешь о нем ты, cara?

Беллина по-прежнему хранила молчание, подбирая слова, чтобы описать свои чувства при виде мраморного колосса во дворе соборной мастерской. И не могла подобрать. Она сделала глубокий вздох.

– Он… поразительный.

Бардо засмеялся:

– То есть ты пришла сюда, чтобы поделиться своими впечатлениями о статуе голого мужчины?

Беллина залилась румянцем. Зачем он ее дразнит?

– Нет, я пришла не за этим, – сказала она, вытирая взмокшие ладони о фартук. – Возможно, у меня есть сведения о «Давиде», которые могут оказаться полезными. Я не знаю…

Бардо выжидательно поднял бровь. Лицо у него было серьезное. Честное лицо, отметила про себя Беллина.

– И ты готова поделиться со мной этими сведениями?

– Я не знаю, кому еще можно довериться. Ты единственный человек из мне известных, кто может передать то, что я расскажу, верным людям. Сейчас у меня нет того круга общения, что был раньше. Я все время сижу дома. А Лиза… Я вижу, что она очень несчастна.

Несколько секунд тишину нарушал только грохот колес повозки по булыжникам на улице.

– Я буду хранить то, что услышу от тебя, в тайне, пока ты не убедишься, что мне можно доверять и не позволишь мне… использовать услышанное ради всеобщего блага. – Бардо откинулся на спинку стула и ждал, когда она наконец начнет рассказ.

– Заговорщики хотят уничтожить статую, – решилась все-таки Беллина. – Странно, мне не должно быть до этого дела, но поскольку я слышала об этом от кузена Лизы, значит, заговор каким-то образом затрагивает дом Франческо. Я боюсь, что семья Лизы может пострадать из-за того, что раньше они были близки к Медичи. Ты знаешь – я против них, против возвращения Медичи к власти, но я не хочу, чтобы с Лизой и с детьми случилось что-то плохое.

Пару мгновений Бардо пристально смотрел на нее, подпирая подбородок кулаком, потом проговорил:

– Что ж… Раз уж ты поделилась со мной своей тайной, я тоже поведаю тебе кое-что важное. – Он подался вперед, глядя на нее темными глазами. – Доподлинно известно, что паллески[64] все еще готовы сражаться за то, чтобы вернуть Медичи к власти. И ты прекрасно знаешь, что у сторонников Медичи в нашем городе достаточно средств на то, чтобы осуществить свои планы. Но есть и такие… кто поговаривает, что пора бы лишить их этих средств.

– Что значит – лишить?

– Отобрать их собственность. Или сжечь. Несколько палаццо уже сгорело, если ты не заметила. Слышала о пожарах? Я говорю тебе все это, чтобы предупредить. Ибо забочусь о твоей безопасности прежде всего. Франческо дель Джокондо в нашем городе человек заметный. Ты же не забыла, что он состоял в разных влиятельных сообществах еще при Медичи? А мастер Леонардо нынче пишет портрет его жены. У тебя есть все основания опасаться за судьбу синьоры Лизы.

Так Беллина узнала то, что знать не хотела. Слова Бардо легли на душу тяжким грузом. Ей хотелось выйти за дверь и мгновенно забыть обо всем, что она от него услышала. Однако обретенное знание дорогого стоило. Если Лиза и ее семья находятся в опасности, ее долг состоит в том, чтобы их защитить.

Леонардо

Флоренция, Италия

1504 год

– Скажи ему, меня нет.

Я прислоняюсь спиной к жестким прохладным доскам запертой двери.

В тот самый миг, когда раздались гулкие, раскатившиеся эхом по монастырю удары большого латунного молотка у входа для мирян, и вслед за ними – торопливые шаги послушника по коридору, мне уже было ясно, что явился Франческо дель Джокондо. Опять пришел скандалить насчет портрета. Неужто ему больше нечем заняться? Противники Медичи объединяются в один разящий кулак, как буйные ветра с Адриатического моря.

– Маэстро! – Салаи снова шлепает по створке с другой стороны ладонью и взывает ко мне натужным шепотом. – А если он спросит, где вы, что мне ему сказать?

– Придумай что-нибудь.

Я слышу удрученные вздохи Салаи, а затем его удаляющиеся шаги.

Заказчик ждет готовую работу. Знаю – долго ждет, слишком долго. Я поглядываю на незаконченный портрет – синьора, сидящая на темном фоне, который еще предстоит написать. До завершения работы далеко. Чем больше я смотрю на нее, тем больше вижу недостатков, которые нужно исправить. Щеки, оттенок кожи. Она должна выглядеть так, словно сидит в точности напротив того, кто устремляет на нее взор. Должна казаться живой, дышащей, как будто вот-вот встанет и сойдет с картины. Но в ней пока нет жизни. Краски надобно накладывать постепенно, один тонкий слой за другим. Спешка тут недопустима.

А вот теперь и его голос слышно – горделивый, преисполненный уверенности голос Франческо дель Джокондо доносится из галереи. Он разговаривает с монахами и с Салаи. Голос человека, стоящего на верхних ступенях иерархической лестницы.

– Где прячется этот бездельник?! – возмущается Франческо дель Джокондо.

– Его здесь нет, синьор, клянусь вам здоровьем своей матушки! Он пошел… пошел на совещание по поводу пизанских плотин.

Я слышу возмущенное фырканье:

– Плотины в Пизе! Синьория разбазаривает драгоценные средства на эту ерунду! Он заставляет нас всех попусту тратить время!

– Не желаете холодного пива, синьор? Жарища такая сегодня…

Я вскидываю бровь – а Салаи, однако, хорош.

Но дель Джокондо его любезность не ценит:

– Где портрет моей жены?!

Я представляю себе, как он шарит взглядом по вороху моих рисунков, по испачканным в краске кистям, по деревянным панелям, расставленным вдоль стены.

– Я его забираю сейчас же!

– Портрета здесь нет, синьор.

– А где твой хозяин его хранит? – В голосе – нетерпение.

Я провожу руками по волосам, делаю глубокий вдох, пытаясь унять нарастающий гнев.

– Я… Я не…

Франческо дель Джокондо не дает Салаи договорить:

– Я заплатил изрядный задаток, вопреки своим первоначальным намерениям. Никогда не слушай свою матушку, если речь идет о финансовых делах.

– Конечно, синьор. Не буду, – удрученно поддакивает Салаи.

– Задаток уплачен, а взамен – ничего! Ни-че-го!

Ага… Стало быть, для него заказ на портрет жены – не более чем торговая сделка, как с поставщиками сырья для шелков. Франческо дель Джокондо – богатый купец со связями в самых высших кругах власти. Нехорошо, конечно, портить отношения с сильными мира сего, но когда один из них собирается вынести твою дверь, поздно идти на попятную.

Я спиной чувствую, как вздрагивает деревянная створка под мощным ударом кулака.

– Леонардо ди сер Пьеро да Винчи! Если ты прячешься там, слушай меня внимательно! Я тебя по миру пущу! Сделаю посмешищем для Флоренции! Для всей Тосканы! Твое имя будет навеки запятнано, ты… ты… ленивая деревенщина!

Кажется, у него закончились слова.

Все мое существо горит желанием распахнуть дверь и заорать в лицо этому грубияну. Но я, разумеется, стою себе тихонько по другую сторону деревянной створки. В оцепенении.

– Он отдаст мне либо портрет, – говорит Франческо, обращаясь к Салаи, – либо задаток, весь, до последней монеты.

«Деньги, – невольно думаю я, – как вонь гниющей рыбы, некогда лакомой и сочной. Они всегда все портят».

– Даю тебе неделю, чтобы принести либо то, либо другое ко мне домой! – орет Джокондо в закрытую дверь. – Потом сожгу договор!

Наконец я слышу удаляющиеся шаги по монастырской галерее для мирян и бормотание Салаи, увещевающего Франческо дель Джокондо по дороге к выходу.

Я знаю, что случится дальше. Будем торговаться. И если я потеряю осторожность, портрет у меня заберут. Но подгонять себя я не позволю. Нельзя торопиться. Моя репутация, моя судьба, моя жизнь поставлены на кон, и наступает решающий момент игры.

Чего не понимает Франческо дель Джокондо, так это того, что обычный портрет обычной женщины не прославит меня в веках.

Анна

Монталь, Франция

1943 год

Средневековые башни Монталя выныривали из леса в пелене тумана. Колонна грузовиков неспешно спускалась к старинному замку по узкой горной дороге, и Анна наконец-то испытала облегчение. Эта уединенная крепость показалась ей тихой гаванью в безмятежном зеленом море лесов. Толстые стены и остроконечные башни выглядели неприступными, внушали ощущение безопасности и покоя. Если Шамбор был великолепным дворцом, Монталь являл собой твердыню. Маленькие окна поблескивали в крепкой кирпичной кладке; башни бросали длинные тени на лужайку. И хотя Анна знала, что вереницу грузовиков с музейными экспонатами могут в любой момент остановить на земле или атаковать с воздуха, всякий раз, когда работники Лувра привозили коллекцию в новое убежище – будь то Шамбор, Лок-Дьё или Монтобан, – ей казалось, что она попала в сказку, где ничего плохого случиться не может.

Но только не в этот раз. Монталь, эта укутанная туманом крепость, которую месье Жожар с таким трудом вытребовал для музейных нужд, уже была оккупирована немцами. Анна выхватила взглядом знакомые каски, как только ее грузовик свернул с главной дороги и покатил к массивной ограде вокруг замка. Осторожно продвигаясь вперед, она увидела немецких солдат у ворот; немецкие машины, ощетинившиеся оружием, стояли у аккуратно подстриженных живых изгородей. Анна, вцепившись в рулевое колесо, молча обменялась взглядами с месье Юигом и вырулила на посыпанный гравием двор.

– Сохраняйте спокойствие, – шепнул Рене, когда она припарковалась у входа в замок. – Держитесь уверенно. Наши документы в полном порядке.

«В наших документах упомянуто не все, что мы привезли», – хотелось ей сказать, но она от волнения потеряла дар речи. Девушка не знала, сколько в кузовах грузовиков осталось ящиков, где вместо предметов искусства лежало оружие. Сейчас, после того как Рене доверил ей такую тайну – что он снабжает отряды Сопротивления, скрывающиеся в лесах, оружием и боеприпасами, – она смотрела, как этот человек шагает к центральному входу, у которого стоит высокий немецкий солдат, и у нее по спине бежали мурашки. Выйдя из кабины, она увидела, как Рене протягивает нацисту стопку документов.

Замок Монталь был меньше, чем другие хранилища, – теперь Анна в этом убедилась. Но Андре и Люси заверили ее, что складских помещений для коллекции здесь хватает. Четырех огромных залов со сводчатыми потолками на первом этаже будет достаточно, чтобы вместить содержимое кузовов шестидесяти пяти грузовиков, прибывших сюда из замков и музеев, разбросанных по всей Франции. Риск пожара в этой внушительной крепости весьма низок, а в ближайшей деревне найдется жилье для всех прибывших сюда сотрудников Лувра. Владельцы замка предоставили его целиком под нужды Национальных музеев. Он идеален, сказала Люси. Однако пронзительный взгляд немецкого часового, стоявшего у дверей, категорически опровергал это утверждение.

Солдат едва взглянул на бумаги, ничего не сказал, но вернул их Рене и отрывисто кивнул. Директор временного хранилища с облегчением отправился раздавать указания по разгрузке шоферам и охранникам. Анна бросилась помогать. Она вытащила большую коробку с инвентарными списками из кузова и пошла в замок вслед за охранниками, заносившими в вестибюль огромные деревянные ящики. Шаги девушки гулко раздавались под сводами замка; глядя на коробку в своих руках, она думала о том, сколько копий этих описей безопасно добрались до Парижа благодаря Кристиане.

В стенах Монталя было больше немецких солдат, чем на прилегающей территории, они следили за каждым движением прибывших французов. Анна старалась не смотреть по сторонам, но чувствовала на себе пристальные взгляды – они словно проникали сквозь кожу, как пули. Девушка знала, что Рене и другие музейные сотрудники торопятся открыть ящик с «Моной Лизой», но не сделают этого в присутствии солдат. У нее сердце замирало при мысли, что немецким властям уже известно обо всех усилиях, которые они предпринимают, чтобы спрятать луврскую коллекцию. Все это время они спасали живописные полотна от немцев. Теперь, в этом замке, занятом нацистами, казалось, что их миссия провалена.

Ночь принесла некоторое облегчение. Когда деревья вокруг Монталя превратились в темные силуэты на фоне заходящего солнца, двое немецких часовых встали у ворот замка. Анна видела из окна, что остальные оккупанты разошлись по своим грузовикам, устроились в кузовах – сидели, развалившись, курили, свесив ноги и положив автоматы на колени. Несколько военных грузовиков куда-то уехали – Анна предполагала, что они повезли солдат на ночлег в ближайшую деревню.

Наконец музейные работники решились собраться вместе за огромным столом в обеденном зале. Кто-то из кураторов растопил большой камин, и вскоре потрескивающий огонь разбросал зыбкие тени по углам просторного помещения. Пьер в потрепанной униформе охранника Лувра принялся крутить рукоятку настройки радиоприемника, который они привезли с собой из Монтобана. Радиоприемник взвизгивал, завывал и потрескивал, потом сквозь помехи прорвались знакомые голоса дикторов.

В больших залах Монталя громоздились в полном беспорядке ящики с экспонатами в ожидании очередной систематизации, описи, сверки инвентарных номеров. Анна знала, что впереди ее ждет утомительная работа – сотрудники архива снова начнут кропотливо складывать гигантский пазл, чтобы получить точную картину того, что и где находится. Помимо живописных полотен, эвакуированных из Монтобана, сейчас в их ведении оказались десятки других произведений искусства, доставленных сюда из музейных хранилищ, разбросанных по окрестностям. Анна не сомневалась, что месье Жожар считает Монталь безопасным убежищем. Но кто мог предвидеть, что немцы окажутся здесь даже раньше луврского персонала?

На чердачном этаже в темноте стояли ящики с оружием. Рене лично руководил группой охранников, затащивших их наверх по винтовой лестнице. Оставалось надеяться, что немцам не придет в голову заглянуть туда в поисках картин, которые, по их мнению, хранятся в этих ящиках.

Наконец все собрались вокруг обеденного стола, изнуренные и притихшие. Неутомимая матушка Рене Юига внесла некоторое оживление своей стряпней. Она приготовила рагу из остатков вчерашнего ужина, которые благоразумно прихватила с собой, и Анна, уплетая вкусное варево, чувствовала, что с каждым проглоченным кусочком к ней возвращается немного сил.

Внезапно из радиоприемника зазвучала английская речь. Анна хорошо знала этот язык, но сейчас слишком устала, чтобы внимательно слушать трансляцию Би-би-си. Она вяло собирала с тарелки остатки ароматного рагу.

Вдруг одна из помощниц кураторов, сидевших рядом с ней, радостно вскрикнула. Анна подняла голову.

– Что… – начала она.

– Ты слышала? – Девушка вцепилась в руку Анны и обвела взглядом коллег: – Вы же все это слышали?

– Даже не верится… – пробормотал Рене.

– Что? – совсем растерялась Анна. – Что случилось?

На одно безумное мгновение в ней проснулась надежда, что кто-нибудь ответит ей: Италия и Франция заключили мир или остановлена депортация французских мужчин на работу в Германию. Но вместо этого помощница куратора повернулась к ней и произнесла слова, которые Анне показались лишенными всякого смысла:

– Ван Дейк благодарит Фрагонара!

Анна уставилась на нее во все глаза.

– Мы ждали этого! – сказал Рене, просияв. – Тайное послание от британцев через радиотрансляцию Би-би-си… Они сообщили таким образом, что получили наши инвентарные списки.

Молодая помощница куратора еще крепче сжала руку Анны:

– Получилось! – воскликнула она. – Кристиана сумела передать им наши описи! Она отвезла их в Париж, и оттуда надежные люди переправили их союзникам. Теперь они знают, где находятся наши новые хранилища. Слава богу, мы успели!

Анна от радости обняла девушку:

– Успели! У нас получилось!

– Правительство Виши отказало нам в помощи, но союзники помогут, – сказал Рене.

У Анны в душе звучали фанфары, она улыбалась. Это была маленькая, но победа.

* * *

Анна шла к себе в комнату, когда Рене остановил ее в полутемном коридоре:

– Анна… – Он нервно осмотрелся по сторонам и несколько секунд молчал, пристально вглядываясь в ее глаза. – Вы сказали, что готовы нам помочь любой ценой… Ваше решение не изменилось? – Он покосился на окно в дальнем конце коридора. Внизу, под окном, во дворе замка выстроились в ряд немецкие военные грузовики, и скучающие солдаты бродили вокруг. Анна подумала, что время для них, должно быть, тянется ужасно медленно – им нечем заняться, кроме как прогуливаться туда-обратно по двору.

– Нет, не изменилось! – ответила она напряженным шепотом.

Рене скупо улыбнулся:

– Очень хорошо. Я надеялся, что ответ будет именно таким. Видите ли, я получил послание, которое нужно передать… нашим друзьям. Они в лесу неподалеку. – Рене неопределенно махнул рукой в сторону окна.

– В лесу? Здесь? – оторопело повторила Анна. – Ваши… друзья?

Он кивнул:

– Вы идеально подходите: все подумают, что молодая девушка после долгого рабочего дня просто решила прогуляться немного по лесной тропинке…

– Вы хотите, чтобы я… – Анна запнулась и продолжила: – Прошла мимо немецких часовых и прогулялась в лесу? Одна?

Рене опять кивнул:

– Меня они мгновенно заподозрят, а на вас не обратят внимания. Вам нужно доставить шифровку, написанную на клочке бумаги. Вы положите ее в карман и просто… отправитесь на прогулку.

– А что в этой шифровке?

– Только то, о чем вы уже знаете, – пожал плечами Рене, – местонахождение бесценных музейных экспонатов. Если нашим людям в Париже не удалось избавить нас от немцев, – он снова указал на окно, – мы должны сами позаботиться о сохранности коллекции… и о собственной безопасности.

Анна смотрела на директора, холодея от страха.

– Я все сделаю, – сказала она наконец.

– Отлично! Однако вы должны понимать, что все-таки очень рискуете…

– Я понимаю, – кивнула Анна и указала на стоявшие вдоль стен ящики. – Мы все рискуем с того самого дня, как покинули Париж. Объясните подробнее, что от меня требуется…

Леонардо

Флоренция, Италия

1504 год

Портрет синьоры. Знаменитым он меня точно не сделает.

О синьоре придется на время забыть. Буду откладывать завершение работы, пока возможно. Вместо этого надо сосредоточиться на фреске для гонфалоньера Содерини и его правительства. На эту фреску возлагаю я все свои надежды. Определенно, у меня больше шансов войти в историю, создав шедевр на стене зала, где заседает совет Флорентийской республики. К тому же гражданам Флоренции уже не терпится увидеть первые наброски. На мостовой перед Санта-Мария-Новелла собирается толпа. За монастырской оградой я слышу их голоса и смех. Сколь же часто беру я на душу грех гордыни, но кажется, это единственный способ протоптать себе дорожку к новым заказам.

Папский зал в монастыре стал нашей мастерской и выставочной галереей. Одна половина зала завалена листами плотной бумаги, карандашами, перьями и сырьем для изготовления кроликового клея. Некоторые мои подмастерья еще сидят высоко на лесах, соединяя на стене фрагменты картона, которые должны сложиться в огромную композицию, занимающую всю ее поверхность. Конструкция лесов получилась хрупкая, но она и не предназначена для того, чтобы долго служить нам. Юнцы быстро освоили спроектированные мною уникальные леса, которые складываются и раскладываются, поднимаясь и опускаясь на нужную высоту.

Когда мы наконец приступим к созданию фрески в Палаццо-Веккьо, этот огромный картон, состоящий из множества листов, будет служить нам своего рода трафаретом, прикрепленным к стене. И леса можно будет легко перевезти на другой конец города. Как только переберемся в Палаццо-Веккьо, мои подмастерья начнут грунтовать стену для фрески. Мне уже не терпится поэкспериментировать с одной старинной техникой, которая, похоже, забыта современными художниками, – я имею в виду энкаустику, роспись красками из пигментов, смешанных с воском. Пчелиный воск тут служит связующим веществом, его применяли еще древние греки.

Синьория заказала мне сцену битвы при Ангиари на стене Зала Большого совета в Палаццо-Веккьо. Я изображу, как люди и кони сошлись в жесточайшем сражении, это будет клубок энергий, противостоящих друг другу ради пустой демонстрации воли и могущества. Для меня это станет воплощением всего, что происходит в мире вокруг. В мире, где сходятся в жаркой схватке империи, соударяются, круша людей и животных.

За дверями я слышу нарастающий гомон толпы, как мощный прилив, грозящий вынести створки и хлынуть внутрь.

– Не знаю, сколько еще нам удастся испытывать их терпение, маэстро! – кричит мне снизу один из подмастерьев, по кличке Фанфойя – Болтун.

Я слезаю с лесов и отряхиваю ладони от меловой крошки. Беру лежащий на столе свой любимый сиреневый шелковый плащ и накидываю на плечи.

– Так впустите же их наконец.

* * *

– Полагаю, насчет второй стены ты уже слышал? – Никколо Макиавелли, вскинув бровь, следит за моей реакцией, затем отворачивается, чтобы еще раз изучить фрагмент картона. Заложив руки за спину, подступает поближе – хочет рассмотреть в мельчайших деталях шлем воина, изгиб хвоста боевого коня.

Я поглядываю на тощую фигуру Макиавелли, пока тот расхаживает туда-обратно. Умеет же он, однако… Умеет задать важный вопрос и терпеливо ждать ответа в полном молчании.

– Какой-такой второй стены?

– Гм… – Макиавелли озабоченно поджимает губы. – Стало быть, они тебе не сказали. Этого я и боялся.

Позади меня Салаи руководит трудоемким процессом приготовления кроликового клея и соединения между собой листов композиции. Предварительный рисунок к фреске, заказанной Содерини для Палаццо-Веккьо, обретает форму, постепенно складываясь из множества фрагментов. В итоге по длине и ширине картон будет равен параметрам стены.

– Кто и что мне не сказал?

Макиавелли снова поворачивается ко мне лицом:

– Содерини нанял Микеланджело Буонарроти… написать фреску на стене напротив той, что отдали тебе в Палаццо-Веккьо.

На миг мне кажется, что у меня остановилось сердце.

– Я… Ты сказал – Буонарроти? Но он ведь скульптор, а не…

Макиавелли пожимает плечами:

– Ты же видел его мраморного гиганта. Нет сомнений, Буонарроти может все, если захочет.

Я разрубаю воздух напряженной ладонью:

– Плевать. Пусть пишет.

Макиавелли, кивая, опять пристально следит за моей реакцией. Это он тоже умеет.

– Синьория предоставила ему несколько помещений на том берегу реки, в Сант-Онофрио. Не таких просторных, как у тебя здесь, конечно, – уточняет он, обводя рукой огромный зал и дюжину моих занятых работой подмастерьев. – Разница еще и в том, что Буонарроти заперся в мастерской и не выходит. Он вроде бы даже своих помощников неохотно впускает, а так и вовсе никому не позволяет взглянуть, что там у него, за дверью.

У меня нет выбора. Содерини не посоветовался со мной, перед тем как нанять Буонарроти. Я не могу разорвать договор. Иначе разорвал бы немедленно. Но вместо этого мне придется создать фреску, которая превзойдет «Тайную вечерю» в Милане. Мое будущее стоит на кону, а ставку я делаю на живопись.

Собственно, это все, что я могу сделать.

Такое решение было принято мною в тот миг, когда выяснилось, что я – единственный из детей Пьеро да Винчи, кому он ничего не оставил в наследство. Ничего. В тот миг, когда мои единокровные братья и сестры оставили меня за отцовским столом наедине с моими мыслями и с его служанкой, безмолвно убиравшей со стола крошки и шкурки от фруктов. Отец выразил мне финальное неодобрение.

И портрет какой бы то ни было синьоры мне тут ничем не поможет.

Нет, только большой заказ для общественного блага. Роспись, достойная нашей эпохи и нашего города. Достойная меня самого. Фреска на все времена.

Отец заблуждался на мой счет. И Содерини заблуждается. Они все не правы.

Моя судьба связана вовсе не с портретами чьих-то жен. Мой путь ведет за стены дворца Синьории и даже за стены этого города.

Другого шанса у меня не будет.