В вечернем полумраке, когда сумерки сражались со светом фонарей и факелов, лицо Мэри-Энн казалось еще бледнее, а веснушки выделялись на нем, как тифозные пятна. Она смотрела не на меня, а на противоположную сторону улицы. Из прохода, ведущего на задний двор, показались двое дюжих молодцов в черных пальто. Один из них заметил меня, и я увидел, как он тронул компаньона за рукав.

В тот же момент я увидел еще кое-кого, причем так неожиданно, что с трудом поверил своим глазам. Этих двоих опередил третий, маленький, перекошенный, но довольно крепкий, — он подтолкнул их в мою сторону, а сам открыл дверь в лавку мистера Иверсена и исчез за нею — по какому-то акустическому капризу я слышал даже, как звякнул колокольчик над входом, — но я успел его узнать. Это был дантист по фамилии Лонгстафф, который вместе с матерью жил на Ламберт-плейс, тот самый, что дал мне сумку с отрезанным пальцем.

Мэри-Энн взвизгнула и бросилась бежать. Я быстрым шагом двинулся в противоположном направлении к перекрестку, который собственно и дал Семи Циферблатам название. Я обернулся и увидел, что здоровяки мчатся по проезжей части, невзирая на экипажи. Я наплевал на достоинство и пустился наутек.

Следующую четверть часа мы играли в лисицу и гончих, и все это время я бежал на юго-запад. В конце концов я потерял их из виду. Нырнув в переулочек, ответвлившийся от Джеррард-стрит, я прошел задворками и вышел на восточную оконечность Лайл-стрит. Я замедлил шаг и не торопясь дошел до огней Лестер-сквер. Я решил, что там мои преследователи не осмелятся напасть, даже если они смогли-таки меня выследить. Затем два раза обошел площадь, чтобы удостовериться, что оторвался от погони.

Наконец я вернулся на Стрэнд и Гонт-корт. Я устал, голова кружилась от голода, поскольку я последний раз ел задолго до встречи с Софи. Но опасения, тяжким грузом давившие на меня, были хуже усталости и стертых ног.

Рядом с поворотом на Гонт-корт стоял какой-то экипаж. Кучер свернулся калачиком на козлах, укрывшись пальто. Стекло было опущено, и в ночной воздух выплывал аромат сигары, мгновенно заглушая все остальные запахи улицы. Я увидел пару глаз, белки которых сияли на фоне полумрака, и услышал знакомый голос.

— Какая приятная встреча! — сказал Салютейшн Хармвелл.

74

В апартаментах мистера Ноака на Брюэр-стрит Салютейшн Хармвелл принес мне сэндвич и бокал мадеры. Очень кстати, но сытость вкупе с теплом, поздним часом, мягким креслом и усталостью разморила меня. Пока мы ждали в огромной обшарпанной комнате на втором этаже, я уснул крепким сном.

Меня разбудил негромкий стук в дверь. На мгновение, балансируя между сном и явью, мне привиделось ложе из цветов, лепестки которых блестели и подрагивали, как тлеющие угольки в костре, а время растянулось, превратившись в черную безграничную пустыню вокруг этого догорающего костра. Но тут розы превратились в завитки шерсти: выцветший ковер переливался в свете лампы. А время было лишь тиканьем часов над камином и предвкушением рассвета.

Я услышал шаги внизу; звякнула цепочка, громыхнул засов. В некотором замешательстве я сел и откашлялся, меня мучило подозрение, что я храпел во сне.

— Прошу прощения, — сказал я. — Я задремал.

Салютейшн Хармвелл, молчаливый и настороженный, как охотник, все еще сидел, вытянувшись в струнку, напротив меня.

— Ничего страшного, мистер Шилд, — сказал он, поднимаясь со стула. — Это мы виноваты, что привезли вас в столь поздний час, но теперь, по крайней мере, ваше ожидание подошло к концу.

На лестнице раздались торопливые шаги. Дверь отворилась, и в комнату влетел мистер Ноак. Он пошел ко мне, протягивая руку.

— Как хорошо, что вы пришли, мистер Шилд! Простите, что заставил вас так долго ждать. Я обедал у американского посланника, и оказалось, что он пригласил нескольких джентльменов специально для встречи со мною, так что я не мог, не нарушая приличий, покинуть Бейкер-стрит, пока не переговорил со всеми.

Я машинально начал возражать, что он не причинил мне никаких неудобств, правда, немного удивившись такому любезному отношению к собственной персоне. Мистер Ноак жестом велел мне сесть, а сам занял место, которое освободил для него Хармвелл. Секретарь остался стоять, как всегда предупредительный, но не раболепствующий. Его черное платье и кожа сливались с темнотой, сгущавшейся за кругом света, разлившегося рядом с камином.

Мой вопрос прозвучал грубее, чем я того хотел:

— Могу я спросить, как вы нашли меня, сэр?

— А? Ах да! Мой лондонский поверенный порекомендовал частного детектива, который берется за подобную работу, — он посмотрел на меня поверх очков. — Но вы не доставили ему особых неприятностей.

Мне показалось, что в последней фразе прозвучал намек на вопрос, но я предпочел пропустить его мимо ушей.

— А когда он меня нашел?

— На этой неделе, — после паузы Ноак добавил неожиданно резко: — А почему вы спрашиваете?

— Его видели в доме, где я снимаю комнату.

— Да. Я больше его не найму. Он не настолько осторожен, как мне хотелось бы, — Ноак замялся, а потом продолжил: — Понимаете, когда я поручил ему найти вас, я не был уверен, что захочу с вами увидеться, и захочу ли вообще. Но сегодня кое-что произошло, и потому возникла срочная необходимость в возобновлении нашего знакомства.

— И кому, позвольте спросить, это необходимо?

— Нам обоим, — американец сел в кресло, и его лицо исказилось от боли. — По крайней мере это мое мнение. Разумеется, вам лучше судить о своих интересах.

— Трудно о чем-то судить, когда представления не имеешь, что происходит.

Он наклонил голову, словно признал силу моих аргументов, и сказал безжизненным тихим голосом:

— Убийство, мистер Шилд. Вот что произошло. А сейчас мы имеем дело с его последствиями.

— Вы имеете в виду убийство мистера Франта?

Ноак ответил:

— Мы забегаем вперед. Мне стоило сказать «убийства».

Множественное число страшного слова внезапно заполнило комнату тягостным молчанием. Одно дело — озвучивать свои предположения в глубине души, и совсем другое — услышать их от кого-то постороннего, особенно от разумного человека.

Я притворился, что ничего не понимаю:

— Простите, сэр, я не уловил смысл….

— Тот человек, что лежит на кладбище близ церкви Святого Великомученика Георгия, потерял лицо в прямом и переносном смысле, мистер Шилд. Представители закона установили, что это мистер Франт, но ведь и среди представителей закона встречаются ослы.

— Но если это не мистер Франт, то кто же?

Ноак несколько секунд молча смотрел на меня. Выражение его лица оставалось невозмутимым. Наконец он вздохнул:

— Ну же! Давайте не будем ничего скрывать друг от друга. Вы с Хармвеллом обнаружили тело миссис Джонсон. Но сэр Джордж и мистер Карсуолл стараются убедить общественность в том, что ее смерть — результат несчастно случая, как в принципе и кажется, по крайней мере на первый взгляд. Но нам-то с вами незачем кривить душой. Что, ради всего святого, могла делать дама в леднике соседского имения глухой зимней ночью, да еще переодевшись в платье мужа? Уверен, вы вспомните об отравленных собаках и капкане, сработавшем в Восточной Роще. Думаю, Хармвелл привлек ваше внимание к цокоту копыт, когда вы несли мальчиков обратно. И, разумеется, вы не забыли про кольцо, найденное следующим утром, — он издал странный фыркающий звук, который я принял за смешок. — Я неплохо разбираюсь в людях, поэтому никогда не доверял обвинениям мистера Карсуолла против вас.

— Я очень рад, сэр. Хотя признаюсь, я мало что понимаю в законе или даже совсем ничего, но если мы имеем два убийства, а не одно, и жертва первого не Генри Франт, а совсем другой человек, то все равно непросто изменить вердикт коронера, не так ли? По крайней мере пока нет неопровержимых доказательств.

— Два убийства? — переспросил Ноак, пропустив мой вопрос мимо ушей. — Разве я сказал «два убийства»? Думаю, произошло еще как минимум одно. — Мистер Ноак наклонился вперед, положив руки на подлокотники, и я увидел, как боль снова тенью легла на его лицо. — Именно поэтому я и вмешался, но я уже кое-что рассказал вам…

Он посмотрел на меня. Через мгновение смысл его слов стал мне понятен, и, как только это случилось, я испытал неожиданный приступ жалости.

— Лейтенант Сондерс, сэр? Ваш сын?

Ноак встал и медленно прошел по краю прямоугольного ковра, пока не оказался перед камином. Оперся рукой о каминную полку и повернулся ко мне. Я был поражен переменой, произошедшей в его лице. Сейчас Ноак казался глубоким стариком.

— Помните, я заговорил о нем в Монкшилл? — спросил он. — Отчасти для того, чтобы оценить, какой эффект произведет на собравшихся упоминание о нашем родстве, — об этом мало кто знает, даже в Америке.

Ноак тогда сказал мне, что я похож на его сына, — в тот день был его день рождения, а еще по секрету сообщил мне, как именно умер молодой человек.

— Мне кажется, вы сказали, что он погиб в результате несчастного случая?

— Снова несчастный случай, — последние два слова Ноак произнес со злобой. — Топорно сработано. Его обнаружили в грязной подворотне позади отеля, в котором располагалось не что иное, как бордель: мой мальчик лежал лицом вниз в луже, и от него разило бренди. Даже нашлась женщина, которая клялась, что он пытался вступить с нею в связь. Якобы она взяла у него деньги, но поняла, что он не в состоянии выполнить свою часть сделки, поскольку сильно пьян. Но, если верить его сослуживцам, с которыми я смог поговорить, мой сын не питал особой любви к бренди, да и нечего ему было делать в той части Кингстона. Кроме того, он не зарекомендовал себя как постоянный клиент проституток, — Ноак замолчал и смотрел на меня вопросительно, почти умоляюще, и под его взглядом я смешался.

— Возможно, друзья юноши просто не захотели рассказывать правду безутешному отцу?

— Да, я понимаю, и даже сделал на это поправку, но, тем не менее, не верю, что сын умер в результате несчастного случая. А если это не несчастный случай, тогда что? — Ноак махнул рукой в ту сторону, где стоял его секретарь. — Хармвелл убежден, что моего мальчика убили, чтобы заставить замолчать.

— Сэр, я очень сожалею о смерти вашего сына. Надеюсь, вы простите меня, если я скажу, что так и не понял, зачем вы разыскали меня и привезли сюда в столь поздний час.

— Нас связывает одна вещь, мистер Шилд, цепочка, которая ведет от убийства моего сына к остальным, — это банк Уэйвенху. Во время последней войны банк вел весьма активную деятельность в Канаде. Мистер Франт курировал все операции год или два, до тысяча восемьсот четырнадцатого года. В военное время всегда можно заработать, если не боишься рисковать. Один из поставщиков оказался в затруднительном положении, и банк пришел ему на выручку, выставив определенный счет за свою помощь. В итоге компания перешла в руки банка, и мистер Франт взял руководство на себя. Насколько я знаю, изначально компания подписала контракт на поставку кормов для лошадей конной артиллерии, но банк Уэйвенху значительно расширит область деятельности. Они неплохо заработали. Но тут жажда наживы пересилила деловую хватку мистера Франта и его патриотические чувства. С армией тогда были связаны всякие типы, и некоторые не возражали против личного обогащения, особенно если для этого нужно было просто закрывать глаза на происходящее. Но что тут такого, в конце концов? Они не считали простых солдат жертвами, они считали их некой безликой массой, такой абстрактной и далекой, как Военное министерство, правительство или король Георг. Они убеждали себя, что это не кража, а законный приработок их компании, и все вокруг делают то же самое, просто об этом не принято говорить вслух. Поэтому расписывались за товары, которых не получали, или принимали брак, или ухитрялись потерять все необходимые бумаги, а это значило, что в распоряжении поставщика оставались излишки, и зачастую — это мне доподлинно известно — мистер Франт находил покупателей по ту сторону границы, в Соединенных Штатах.

— Но это же государственная измена, — заметил я.

— У корысти нет национальности, — ответил Ноак. — Корысть живет по своим собственным принципам. Насколько я понимаю, как только мистер Франт нашел канал сбыта, связавший Британскую Северную Америку и Штаты, он обнаружил, что можно продавать не только товары, но и информацию. Информация оставляет меньше следов и приносит больше денег.

— У вас имеются доказательства?

— Я знаю, что разведывательные данные в Штаты передавались именно так, и на сто процентов уверен, что мистер Франт приложил к этому руку, — внезапно мистер Ноак замолчал, повернулся и протянул руку Хармвеллу. — Знаете ли вы, что Хармвелл поступил на службу в Сорок первую армию как раз в тот момент, когда туда перевели моего сына? Это было в самом начале войны, в тысяча восемьсот двенадцатом году. Расскажите мистеру Шилду все, что вы видели, Хармвелл.

Хармвелл вышел из тени.

— Лейтенант Сондерс оказал честь, открывшись мне, — начал он зычным голосом, словно давал показания в суде, его бас стер воспоминания о писклявом шепоте Ноака. — Он считал, что начальник снабжения полка виновен в присвоении денег по сговору с поставщиком. За два дня до смерти шестого мая тысяча восемьсот четырнадцатого года, лейтенант взял меня в качестве свидетеля на встречу начальника снабжения и какого-то джентльмена, проходившую в кофейне. Я не знал тогда имени джентльмена, зато видел его лицо.

— Понимаете?! — воскликнул Ноак. — Вот вам и возможное доказательство. Впоследствии Хармвелл узнал в Генри Франте того человека, с которым встречался начальник снабжения. Вы, кстати, присутствовали при опознании. Помните, мы приехали из Ливерпуля и явились с визитом на площадь Рассела, а вы прибыли забрать сына Франта в школу?

— Но вы можете доказать, что мистер Франт участвовал в мошенничестве? — спросил я.

— Мой сын был уверен в этом, — сказал Ноак, — и поделился своими соображениями с Хармвеллом.

Я бы мог отметить, что от слухов до доказательств далеко, но вместо этого сказал:

— Но мистер Франт был рад вашему визиту. Мне показалось, вы почетный гость в его доме.

— А почему бы и нет? Он же не знал, что я как-то связан с лейтенантом Сондерсом, и не догадывался об истинных целях моего визита. Наш общий приятель написал Франту и порекомендовал встретиться со мною. Франт знал меня как богатого американца, который желает инвестировать свои деньги и водит дружбу с полезными людьми. Мне стоило немалых трудов стать желанным гостем.

— Когда вы послали Франту свою карточку, то написали на обратной стороне имя Карсуолла.

Ноак нахмурился:

— А у вас острое зрение. Это должно было убедить Франта принять меня без промедления. Прохладные отношения между ними общеизвестны, и я сказал, что хочу посоветоваться по поводу того, как выбить старый долг из мистера Карсуолла. Человек склонен благосклонно относиться к другому, если у них общий враг. Я всегда находил, что этот принцип действует безотказно. И должен признаться, Хармвелл тут же узнал мистера Франта.

— Но это не является доказательством вины Франта.

— Разумеется, нет, — сказал Ноак. — Не буду ходить вокруг да около, мистер Шилд. Я думаю, что моего сына убили по приказу мистера Франта, поскольку он грозился раскрыть общественности сомнительные схемы обогащения. Но я не могу доказать это.

— Уверен, если бы вы обратились к властям…

— С чем? С нелепым обвинением, которое опирается только на слова какого-то негра? Хармвелл порядочный человек но… уверен, продолжать нет необходимости, вы и так все понимаете. И не забывайте о том, что я гражданин Соединенных Штатов. Поверьте, я уже пытался разобраться с этим делом общепринятыми способами, и потерпел неудачу.

Ну, не совсем уж неудачу, подумал я, ведь благодаря Ноаку по Сити поползли слухи, которые дошли до мистера Роуселла.

— Однако есть и другие методы, — Ноак поймал мой удивленный взгляд и продолжил: — Всегда в рамках закона, мистер Шилд. Опускаться до уровня этих мерзавцев ниже моего достоинства. Короче говоря, я был совершенно уверен в том, что мистер Франт повинен в смерти моего сына, но никак не мог доказать это. Однако, наведя справки о нем самом и его делах в Англии, выяснил, что это не единственное уязвимое место, и можно предать его правосудию за прочие преступления. Более того, мне захотелось приехать сюда по иной причине, а именно — установить, действовал ли мистер Франт в Канаде самостоятельно или по указке более могущественного патрона.

Перед моими глазами промелькнула картина несчастий, вызванных крахом банка Уэйвенху в конце прошлого года.

— Должен ли я понимать, что ваши действия послужили причиной разорения банка и всех его вкладчиков, и вы тем самым отомстили мистеру Франту?

— О нет, мои действия вовсе не были причиной банкротства, сэр, — резко возразил мистер Ноак. — Совершенно ошибочное мнение. Банкротство стало неизбежным, как только мистер Карсуолл изъял свой капитал, а мистер Франт принял на себя руководство. Я лишь ускорил процесс и убедился, что мистер Франт окажется виновным в крахе банка, и тогда всплывут его хищения.

— Вы выкупили векселя по заниженной цене и предъявили их к уплате.

— Оказывается, вы удивительно хорошо осведомлены. Да, я использовал и другие тактические приемы. Например, я убедил мистера Франта, что обдумываю вложение в Английский банк, мы как раз обсуждали этот вопрос в тот вечер, когда скончался мистер Уэйвенху. Я тогда получил очень ценную информацию. Когда мало знаешь, главное — попасть в точку. Банк в этом смысле похож на аэростат, который держит в воздухе горячий воздух общественного доверия, и если проколоть его, то вся конструкция рухнет на землю.

— Итак, мы подошли к убийству мистера Франта, — сказал я безо всякого выражения.

Ноак несколько секунд молча смотрел на меня.

— Очень удобно, правда? Это спасло Франта и его семью от унизительного процесса и публичной казни, которая неминуемо последовала бы. Кроме того, целый ряд вопросов остался без ответа, поскольку ответить на них мог только Франт. Например, значительная сумма, вложенная в ценные бумаги, так и не была получена. Личный секретарь Франта передал мне список недостающих векселей, находившихся в распоряжении банка Уэйвенху на конец августа.

— Арндаль? Разве не он опознал тело своего хозяина?

— Вы намекаете, что он не заслуживает доверия? Возможно. Но, по крайней мере, часть информации нашла подтверждение в других источниках, и я склонен думать, что у Арндаля нет оснований и дальше скрывать правду. Но вернемся к ценным бумагам. Франт мог проиграть их или продать ниже номинала накануне своей предполагаемой смерти двадцать пятого ноября. Но я в это не верю.

— Их можно обналичить? Даже сейчас?

Ноак кивнул.

— Все они были оформлены на предъявителя. Нужно знать, что делать, но, разумеется, подобные сделки отслеживаются. — Ноак вернулся к креслу и медленно сел. — Так вот, две недели назад один из векселей был предъявлен к оплате в Риге, на сумму около пяти тысяч фунтов, причем предъявлен не лично, а через местного посредника.

— Прошло почти полгода с момента смерти мистера Франта, — заметил я.

— Или исчезновения, — Ноак взглянул на Хармвелла, который вновь скрылся в тени. — Думаю, есть вероятность, что Франт не имел доступа к бумагам вплоть до января этого года, — он замолчал и внимательно посмотрел на меня.

— Вы считаете, Франт спрятал ценные бумаги в Монкшилл?

Ноак бесстрастно взирал на меня.

— Он знал Монкшилл и прилегающие территории как свои пять пальцев, — продолжил я. — Как только может знать мальчишка, выросший там. — Я тоже уставился на Ноака, и мне показалось, что я вижу еле заметный кивок. — Углубление в стене сточного колодца, где мы с мистером Хармвеллом обнаружили кольцо. Тайник из разряда тех, что мог найти любознательный ребенок.

— В каком возрасте мистер Франт покинул Монкшилл? Вы знаете?

— Десяти или одиннадцати лет. — Я вспомнил, что Софи рассказывала мне в вечер бала, когда мы сидели с нею перед камином в «Фендолл-Хаус», и внезапно мне страстно захотелось, чтобы она сейчас была рядом. — Мне это известно из достоверных источников. Но Франт мог обнаружить тайник и позднее. Когда он учился в Англии, то часто гостил у Руиспиджей в Клеарлэнд-корт. Такое расстояние для активного юноши не преграда. Он мог возвращаться в места, с которыми связаны детские воспоминания.

— Ах, — губы Ноака раздвинулись, обнажая десны. — Значит, если допустить… но почему же Франт не забрал ценные бумаги, не дожидаясь января?

— Потому что когда он прятал векселя, то, скорее всего, проник внутрь через шахту. Ледник был полон, поэтому поверху было не добраться, не так ли? Франт же не мог предвидеть осенние бури, в результате которых вход в шахту был заблокирован.

— Да, вы абсолютно правы, мистер Шилд. Но почему все-таки Монкшилл? Разве в мире мало тайников?

Я улыбнулся, поскольку внезапно понял, что знаю все то же, что и он, и хоть раз в жизни мы с ним находимся в равных условиях.

— Миссис Джонсон.

— Она стала сообщницей Франта, — решительно сказал Ноак. — У меня нет ни тени сомнения по этому поводу.

— Я встретил ее в октябре в Лондоне неподалеку от площади Рассела. Мисс Карсуолл мельком видела ее в Пэлл-Мэлл. Но в Монкшилл миссис Джонсон утверждала, что не выезжала в Лондон.

— Думаю, эта женщина была его любовницей, — в голосе Ноака послышались несвойственные ему нотки гнева, словно супружеская неверность вызывала в нем большее отвращение, чем воровство и убийство. — Когда мистер Франт понял, что банк вот-вот лопнет, подозреваю, он отложил некоторые ценности, которые позднее он сам или миссис Джонсон спрятали в Монкшилл. Возможно, Франт передал ей ценности в тот день, когда вы ее встретили, и она перевезла их в Монкшилл. Вне всякого сомнения, эта парочка намеревалась дождаться, пока возгласы возмущения стихнут, и сбежать за границу по фальшивым документам. Но шахту завалило, и это помешало их замыслам, они вынуждены были ждать, пока придет пора чистить ледник и в сток можно добраться из самого хранилища. В ту ночь они отравили собак и подошли к леднику со стороны Грандж-Коттедж, чтобы вернуть то, что спрятали. Что-то пошло не так, и миссис Джонсон погибла, а у Франта не оставалось другого выбора, кроме как забрать ценности, за которыми он пришел, и сбежать. Так или иначе, его повесили бы, если б поймали.

— Это домыслы, сэр.

— Не совсем, на самом деле эти домысли подкреплены доказательствами.

Я вспомнил события последних нескольких месяцев.

— Но это не объясняет вашего интереса к мистеру Карсуоллу, — я охрип, устал и начал сердиться. — Как и ваш интерес к моей персоне.

— Мистер Карсуолл, — Ноак сжал губы, собираясь с мыслями. — Я наводил справки здесь и в Северной Америке и установил, что, вне всякого сомнения, мистер Франт был орудием в руках Карсуолла вплоть до того, как они рассорились несколько лет назад. Когда Франт впервые пришел в банк Уэйвенху молодым человеком, у него не было ничего, кроме имени, да и то запятнанного выходками отца. Но он преуспел, причем очень быстро, поскольку нашел покровителя в лице Карсуолла, который тогда активно участвовал в делах банка. Карсуолл успел продать свои угодья в Вест-Индии как раз накануне запрета на перевозку рабов и большую часть капитала вложил в банк. Джордж Уэйвенху уже тогда не был так богат, как раньше, хотя репутация банка по-прежнему опиралась на уверенность Сити в его безукоризненной честности в вопросах морали и бизнеса. Теоретически именно Джордж Уэйвенху отправил Франта в Канаду во время последней войны с целью контролировать и расширять сферу интересов банка. Однако на практике, не сомневаюсь, это было решение Карсуолла. Секретарь Франта говорит, что считает это само собой разумеющимся.

— Тогда возникает вопрос: а был ли мистер Карсуолл в курсе деятельности Франта в Канаде и убийства лейтенанта Сондерса?

— Именно. Результаты моего собственного расследования снова и снова указывают на Карсуолла, но у меня нет доказательств. Я хочу не мести, мистер Шилд, я лишь хочу, чтобы справедливость восторжествовала, и всегда действую в рамках закона, всегда, — кровь прилила к лицу Ноака, и он судорожно вцепился в подлокотники. Несколько секунд он молчал, а затем продолжил уже тише, и в его голосе внезапно зазвучала усталость: — Помните, мы с Карсуоллом вели переговоры о продаже складов в Ливерпуле? Я преследовал две цели. С одной стороны, у меня появилась причина задержаться в Монкшилл, кроме того, переговоры позволяли моим поверенным изучить историю этих складов. Склады принадлежат лично Карсуоллу, и без сомнения именно через них проходили товары, предназначавшиеся для подрядчиков в Северной Америке, с которыми сотрудничал Франт, а сам Карсуолл взимал за это немалую мзду. Но, разумеется, это не является доказательством его сговора с Франтом или даже самого хищения. Дело значительно осложняется еще и тем, что Франт и Карсуолл разругались в пух и прах, когда Карсуолл изъял свой капитал из банка пять лет назад после того, как Франт вернулся из Канады и стал партнером Уэйвенху. Выход Карсуолла из партнерства сделал крах банка почти неизбежным, особенно учитывая привычку мистера Франта жить на широкую ногу. Франт пытался предотвратить разорение, присвоив себе деньги банка, но вечно так продолжаться не могло, и тогда он и его любовница разработали этот отчаянный план.

— Но если на Веллингтон-террас был убит не мистер Франт, тогда кто?

Ноак пожал плечами:

— А разве это важно? В Лондоне каждый день пропадают дюжины людей. Не сомневаюсь, Франт нашел какого-нибудь беднягу примерно тех же лет, одного с ним телосложения, обманул и убил. Подозреваю, миссис Джонсон сыграла роль леди Макбет. Она произвела на меня впечатление упрямой и безжалостной женщины. Эта дама не остановилась бы ни перед чем, чтобы получить желаемое.

Очень правдоподобно, но Ноак не знал всего того, что было известно мне.

— Вернемся в день сегодняшний, — сказал Ноак. — Его писклявый голос сел от усталости. — Один из пропавших векселей сменил владельца. Можно сделать вывод, что Франт сейчас почти наверняка за границей, живет под чужим именем, переезжает с места на место. Но Карсуолл-то тут, и я считаю его в равной мере ответственным за смерть моего сына, как и Франта, и непосредственного исполнителя, того, кто держал моего мальчика, пока тот захлебывался в канаве. Если я не смогу доказать его соучастие в убийстве сына, то найду иные его злодеяния, которые не удастся так легко скрыть, как и в случае с Франтом. Сейчас, накануне свадьбы дочери, Карсуолл особо уязвим, — Ноак замолчал, его челюсти беззвучно и ритмично двигались, словно разжевывали проблему. — Но есть и еще одна возможность сделать его положение более шатким, а именно доказать, что Карсуолл и Франт вовсе не смертельные враги, какими кажутся, и на самом деле действовали сообща.

— Верится с трудом, они ведь ненавидят друг друга.

Ноак пропустил мое замечание мимо ушей.

— Даже сейчас еще возможно убить двух зайцев одним ударом. Я возлагаю надежды на тот вексель, что был обналичен в Риге. Я изучил обстоятельства, при которых его предъявили к уплате, весь путь векселя, пока он переходит из рук в руки. Это похоже на цепочку: один ее конец прикреплен к самому векселю, а каждое звено обозначает человека, к которому он попадал. Но цепочка прервалась в феврале. Вексель то пропадает, то снова объявляется, и все его передвижения отражены в схеме, переданной мне Арндалем. Ни одно из звеньев не связано с Франтом, но один из владельцев — нотариус в Брюсселе, известно, что он часто работает на Стивена Карсуолла.

Доказательство было слишком хрупким, чтобы сделать соответствующий вывод. Я подавил зевок и заметил:

— Давняя неприязнь между мистером Карсуоллом и мистером Франтом — весомый аргумент против вашей версии, кроме того, есть и иные доводы.

— Я к этому еще вернусь, — ответил Ноак. — А пока что лишь хочу сказать, что в нужде с кем только не поведешься. Не удивлюсь, если окажется, что мистеру Франту не удалось оперировать с векселями инкогнито, даже за границей. Денежный рынок тесен, понимаете, да, возможно, он и охватывает весь земной шар, но по сути та же большая деревня.

Я покачал головой:

— Я не возьму в толк, почему Карсуолл должен был пойти на такой серьезный риск ради человека, к которому питал отвращение, — а про себя подумал: ради человека, чью жену желает столь страстно, что готов закрыть глаза на отсутствие приданого и на преступления ее бывшего мужа.

— Ах! — Ноак резко вскочил с кресла, словно его переполняла энергия, которая срочно потребовала физической нагрузки. — В этом вся прелесть! Полагаю, они по-прежнему ненавидят друг друга, но каждый может извлечь некую выгоду из возобновления союза, и оба знают, что компаньон не осмелится на предательство. Франту необходимо получить свой капитал, добытый преступным путем, ему нужно найти безопасное укрытие и любой ценой избежать виселицы, которая ожидает его в Англии. Карсуолл в свою очередь запросит немалую сумму за свои услуги по обналичиванию векселей, которые Франт успел прибрать к рукам перед крахом банка Уэйвенху, но не испытывает соблазна предать Франта. Во-первых, ему тоже нужны деньги, несмотря на все его богатства. Сэр Руиспидж — отличная добыча для его незаконнорожденной дочери, но баронеты типа сэра Джорджа обычно дорого стоят. Во-вторых, Франт будет сбывать векселя по одному, чтобы Карсуоллу невыгодно было его обманывать. И, в-третьих, если окажется, что Франт жив, то он встанет между Карсуоллом и тем, чего тот хочет больше всего на свете, — насколько я могу судить, старик желает этого с такой силой, что это стало у него навязчивой идеей.

— Я должен просить вас просветить меня, — сухо сказал я.

— Я говорю, как вы, должно быть, знаете, о миссис Франт. По закону ее муж мертв и она — свободная женщина и может снова вы ходить замуж. Если бы Франт захотел, то он несколькими росчерками пера мог бы изменить ситуацию, просто пристав письмо из-за границы. Но нет, при существующем положении вещей это сложное дело находится в равновесии, пусть и шатком.

Мне уже давно пришло в голову, что мистер Карсуолл не единственный стареющий джентльмен, страдающий навязчивыми идеями. Я сказал как можно более спокойно:

— Сэр, вы воздвигли чрезвычайно внушительное здание, но не уверен, что фундамент достаточно крепок, чтобы выдержать его вес.

Ноак подошел и теперь возвышался надо мной, несмотря на свой маленький рост.

— Так помогите мне испытать его на прочность, — он пришел в такое душевное волнение, что несколько капель слюны брызнули в мое поднятое лицо. — Если моя гипотеза верна, мистер Шилд, если их страхи и их желания находятся в шатком равновесии, то малейшее потрясение, малейший удар нарушит его. А кто лучше с этим справится, чем вы?

75

Если я скажу, что бросился вон из комнаты, это будет неправдой. Я был вежлив, хоть и холоден, но тем не менее покинул апартаменты Ноака без промедления, наотрез отказавшись слушать его дальнейшие предложения или тщательно продуманные доводы, почему я должен ему помогать. Кроме того, я не позволил Хармвеллу нанять мне экипаж или сопровождать меня домой.

Накрапывал мелкий дождик. Я брел по улицам, где еще было полно гуляк и тех, кто на них охотился. Сжав шляпу в руках, я постоял пару минут возле работного дома на Касл-стрит, уставившись на небо, где в любом другом городе увидел бы звезды, но только не в Лондоне. Я почувствовал прохладу дождевых капель на щеках. Именно тогда я, наконец, признал истину, которая была очевидна с той самой минуты, как Софи покинула мою комнатку в «Фендолл-Хаус»: я потерял ее. На самом деле я никогда и не обладал ею, разве что в очень узком смысле слова, поэтому не мог называть ее своей и говорить, что потерял, — это неправда. Она лишь одолжила мне себя, по каким-то своим причинам, и как это часто бывает, кредитная сделка была оформлена лишь на короткий срок, а процентная ставка оказалась выше, чем ожидал заемщик.

Через несколько минут я добрался до Стрэнд. Я шел медленно, настолько утомленный, что даже не осознавал своего изнеможения настолько измученный, что меня не интересовала возможная слежка. Мне казалось, я парю над тротуаром, между мною и мостовой — стертые ноги болели, а левая еще и промокла, поскольку в подошве образовалась дыра.

По дороге я мысленно возвращался к произошедшему на Брюэр-стрит. Мои раздумья текли с обманчивой ясностью, которая часто сопровождает усталость. Думаю, мистер Ноак был со мной откровенен: возможно, оттого, что им владело фанатичное желание отмстить за смерть сына, но он отчаялся добиться успеха или по причине почтенного возраста и утраты остроты ума, или все в совокупности. Или же, наоборот, каждое слово, каждое предположение, каждое признание было тщательно выверено с неизвестной мне целью.

События вечера стали последними в длинной цепи. От начала и до конца этой печальной истории меня водили за нос — сначала Генри Франт, потом Стивен Карсуолл, а теперь и мистер Ноак, а еще Флора Карсуолл и даже, возможно, Софи, хотя любовь, которую я к ней испытывал, отчаянно пыталась убедить меня, что Софи такая же жертва, как и я. Безусловно, я чуть было не принял предложение мистера Ноака, поскольку оно, казалось, отвечает моим собственным желаниям. Но среди прочих недостатков его плана был и такой: я не мог избавиться от мысли, что если у кого и был мотив убить мистера Франта, так это у самого мистера Ноака.

Я остановился и прислонился к ограде. Какая-то часть меня осознавала, что шаги за моей спиной затихли. Через мгновение я двинулся дальше, и шаги тоже. Я повторил эксперимент и получил тот же результат. Лондон — оживленный город, но по ночам кое-где царит такая тишина, что можно услышать, как муха летит. Мне бы стоило насторожиться, но я так устал, а голова была полна иных тревожных мыслей, чтобы отметить, что шаги, возможно, являют повод для опасений.

Великий план мистера Ноака по расстраиванию вражеских замыслов состоял в следующем: он хотел, чтобы я шпионил за Софи, а через нее и за мистером Карсуоллом. Как оказалось, миссис Керридж была рада время от времени делиться с мистером Хармвеллом сведениями, и она сообщила о моей встрече с хозяйкой на кладбище. Кроме того, от миссис Керридж Ноак узнал о настоящих причинах моего отъезда из Монкшилл-парк Со слов Керридж и из собственных наблюдений Ноак сделал совершенно верное заключение о моих теплых чувствах к Софии Франт. Кроме того, он пришел к выводу, что на раннем этапе моего знакомства с мистером Карсуоллом старик нанял меня для какого-то конфиденциального дела. Вот почему Ноак велел Хармвеллу следить за мной во время первого похода на Куин-стрит, когда я искал человека, который мог оказаться либо Дэвидом По, либо Генри Франтом. Мне повезло, что так получилось, поскольку Хармвелл спас мне жизнь, когда на меня напали нанятые Иверсеном головорезы, и теперь Ноак хотел, чтобы я отплатил ему за это.

Сегодня вечером Ноак соблазнял меня возможной наградой: если я смогу привлечь Софи на свою сторону и убедить ее шпионить за Карсуоллом, то могу надеяться и на то, что получу саму Софи. Если Карсуолл будет опозорен, то ей нужно будет найти себе другого. Мистер Ноак заверил меня, что в случае успеха предоставит мне денежное довольствие, чтобы я мог обеспечивать Софи. Но эти обещания казались весьма туманными, и не было никаких гарантий, что Ноак их выполнит. Я понимал, что он готов обещать что угодно, только бы я обеспечим крах Стивена Карсуолла и выяснил, кто же был тот человек на Веллингтон-террас. И, наконец, я не доверял этому американцу и потому не рассказал об отрезанном пальце, который мне подсунул дантист, и сегодняшнем открытии — этот самый дантист входит в число клиентов мистера Иверсена.

Ценой огромных усилий я оторвался от ограды и побрел по Стрэнд. Движение стало разновидностью пытки. Но физическая боль еще не самое страшное, намного страшнее было отчаяние, давившее на меня. Предложение Ноака означало шанс вернуть Софи. Самая заманчивая и соблазнительная перспектива из всех, что когда-либо маячили передо мной. Я мог бы оправдать свою готовность поддаться искушению тем, что это может спасти Софи от Карсуолла, которого я считал отъявленным негодяем.

Я услышал шаги за спиной, медленные и вялые, словно эхо моих собственных. Меня преследовала сама Немезида, и она понимала, что торопиться не нужно.

Камень преткновения в том, что за последние шесть-семь месяцев я слишком хорошо усвоил, каково это, когда вами манипулируют, а вы можете контролировать свою судьбу ровно настолько, насколько на это способен Петрушка в кукольном спектакле. Но если я приму предложение мистера Ноака, то должен буду превратить Софи в свою марионетку. Согласившись выйти за Карсуолла, она сделала бы исключительно разумный выбор. Он богат, она бедна. Он стар, она молода, по крайней мере брак вряд ли продлится долго. С ее стороны это был бы брак по расчету. А что же до мистера Карсуолла, то я сомневаюсь, что чувство, которое заставляло старика желать Софи, имеет что-то общее с любовью в обычном понимании слова — это скорее потребность обладать, поработить, но не любовь. Но обе стороны выиграли бы в результате. Во все времена люди могли быть счастливы в браке без любви, но не без денег. Как верно заметила Флора Карсуолл, рай в шалаше — это хорошо, но кто заплатит по счетам? Любовь нельзя есть и пить, нельзя надевать ее вместо одежды, ею нельзя накормить своих детей.

Я добрался до поворота на Гонт-корт. Разумеется, никакого газового освещения здесь не было, лишь судорожно поблескивало пламя в керосиновой лампе на углу. Ничто не изменилось, твердил я себе, с тех пор как Софи дала мне congé.[39]

У подножия лестницы, ведущей к входной двери дома номер три, я остановился, оперся о перила и посмотрел туда, откуда пришел. Я услышал, как вдалеке проехала карета по Стрэнд, раздался цокот копыт, звон упряжи и стук колес по мостовой. Шагов ни было. В какой-то момент они прекратили меня преследовать. Я сказал себе: в Лондоне драмы разыгрываются каждую ночь, и нет причин думать, что те шаги принадлежали кому-то из действующих лиц моей трагикомедии. Но теперь, когда они стихли, я вдруг почувствовал необъяснимую тревогу.

Ayez peur, пробормотал я себе под нос, ayez peur.

76

На следующее утро я покинул дом в поисках кофе — не умывшись и не побрившись. Я встал поздно, и мой разум все еще был затуманен дремой.

На углу возле фонаря стояла маленькая потрепанная закрытая карета, выкрашенная в черный цвет. Когда я подошел поближе, дверца распахнулась, и смуглый парень в поношенном черном пальто выглянул и спросил, как быстрее добраться до Ковент-Гарден.

Одновременно из-за кареты вышел другой тип, тоже в черном, и схватил меня за руку. Первый вцепился в лацканы, и они затащили меня внутрь. Второй последовал за мною и захлопнул дверцу. Лошади рванули с места.

Мы оказались в тесной карете втроем, рукой-ногой не пошевелить, не говоря уж о том, чтобы отбиваться. Шторы опущены, свет почти не пробивается. Тот тип, что заговорил со мной, обхватил меня рукой за горло и запрокинул мне голову. Я почувствовал укол лезвия.

— Сиди тихо, простофиля, — тихо сказал он. — Сиди тихо, а не то нам придется замарать руки.

Пока карета, подпрыгивая, с грохотом неслась по улицам, полным звуков лондонского утра, внутри нее происходил особый ритуал. Я специально пишу «ритуал». Мои похитители отлично знали свое дело, в их движениях чувствовалась беспечность и непринужденность. Второй связал мне вытянутые вперед руки в запястьях, сунул грязный кляп в рот и, наконец, связал ноги в коленях.

Теперь я сидел, съежившись, в углу, все еще с ножом у горла. Похитители молчали. Замкнутое пространство заполнял звук нашего дыхания и запах тел. Я безуспешно пытался придумать, как справиться с этой ситуацией, но страх мешал думать рационально. Снова и снова я проклинал себя за то, что имел глупость остаться на Гонт-корт, а не нашел убежище в другом городе и под чужим именем. Вот уже который раз, но теперь при более печальных обстоятельствах, я стал игрушкой в руках судьбы.

Мы остановились, Я услышал и почувствовал, как кучер спрыгнул с козел, затем раздались чьи-то голоса, на тяжелых воротах отодвинули засов и открыли их. Лошади снова начали движение. В этот момент меня грубо схватили за голову и завязали глаза. Дверь кареты открылась, Поток свежего воздуха хлынул внутрь. Один из моих спутников спрыгнул вниз. Меня вытащили из кареты. Через минуту я уже стоял на открытом пространстве, а с обеих сторон меня держали похитители.

Я не мог идти со связанными ногами. Охая и ругаясь, мужчины поволокли меня — мои ботинки подскакивали на булыжниках — и запихали в какое-то место, где сильно пахло опилками и лаком. Ночной кошмар перешел в еще более страшную стадию. Без предупреждения мои ноги оторвали от земли, и я почувствовал, что меня подняли и несут чьи-то сильные руки, а мое тело постепенно принимает горизонтальное положение. Меня подняли, а потом опустили. Я ударился головой. Кто-то рассмеялся, непринужденно и совершенно неожиданно в этой зловещей атмосфере.

— Опять слишком высокого мужика притащили, — сказал кто-то. — Придется снова отрезать ноги.

— Нет, — ответил другой голос. — Просто сними с него ботинки, и все будет в порядке.

С меня резко сдернули ботинки. Я лежал на спине, а мои локти, макушка и пятки соприкасались с твердыми поверхностями. Какой-то тяжелый предмет упал мне на ноги. Я непроизвольно дернулся. Потом еще один, и еще. Я протянул связанные руки и узнал по форме каблуки ботинка.

— Эй, парень, — сказал первый голос. — Мы тут оставили отверстия для воздуха. Дышать сможешь. Но запомни, отверстия небольшие, так что если сглупишь и будешь рыпаться, то потребность в кислороде возрастет, и дышать будет нечем. Так что лежи тихо, как мышка.

Сначала я не понял, о чем он, поскольку воздуха было полно, пусть и насыщенного парами лака и ароматом свежих опилок, которые наложились на едкий запах конского навоза. И тут в паре дюймов над моей головой раздался грохот, и я ощутил, как пространство внезапно сжалось и что-то загородило свет. Неожиданно на меня обрушился ужасный шум. Уши заложило от стука молотков, так близко, что казалось, гвозди заколачивают прямо в меня. Должно быть, орудовали сразу двумя или тремя молотками, но в замкнутом пространстве, которое играло роль барабана, казалось, что их несколько дюжин. Меня заколачивали в каком-то ящике по размерам не больше гроба.

И тут я все понял. Оценил размеры ящика, добавил к ним черный экипаж и выцветшие черные одежды похитителей, и понял: это не просто ящик, похожий на гроб, это и есть гроб.

77

Меня похоронят заживо. Я даже не сомневался в этом. Передо мной маячила перспектива долгой и мучительной смерти.

Похитители перенесли меня в другой экипаж вероятно закрытый. Казалось, мы ехали несколько часов, но возможно, минуты текли как часы. Время — ничто, если не можешь измерить его.

Разумеется, я пытался высвободиться. Но размеры гроба, ботинки и шляпа, лежащие на мне, недостаток кислорода и прежде всего крепко связанные руки практически не давали двигаться. Из пересохшего горла вырывался лишь приглушенный вой, и мне удавалось еле слышно стучать локтями по стенкам темницы. Сомневаюсь, что эти звуки слышали те, кто сидел прямо рядом с гробом, не говоря уж о прохожих на улице.

Мои умственные способности были парализованы, как и тело. Мне хотелось бы сказать вам, что я спокойно взирал в лицо опасности. В теории, действительно, если уж не можешь избежать смерти, то нужно посмотреть ей прямо в глаза. Но сиюминутные нужды оттеснили возвышенные идеи. Мне нужно было дышать, нужно было жить дальше, а все остальное не имело ровным счетом никакого значения.

Мы снова остановились. Я услышал и почувствовал грохот и толчок. Что-то стукнуло о крышку моего тесного узилища. Раздался смех — пронзительный, на грани истерики. Гроб раскачивался, подпрыгивал, обо что-то ударялся, резко наклонялся под острым углом. Все это вкупе с чередой нерегулярного глухого стука подсказало мне, что мы взбираемся по лестнице. Гроб снова принял горизонтальное положение, носильщики сделали еще пару шагов, и я услышал чей-то голос, но не смог различить слов.

Гроб застонал и заскрипел — кто-то снимал крышку. Меня омыли потоки свежего воздуха. Острие ломика вошло под крышку так глубоко, что скользнуло по моей голове. Я ощутил острый приступ счастья.

— Выньте кляп, — велел чей-то знакомый голос. — И повязку снимите!

Когда вытащили кляп, меня затошнило. Я попытался сказать слово «вода», но ничего не вышло. Чья-то рука схватила меня за волосы и приподняла голову. Пальцы развязали узел повязки. Свет брызнул в глаза — такой яркий, что я застонал от боли. Ничего не видно, кроме ослепительной белизны. Я закрыл глаза.

— Дайте ему попить, — велел все тот же голос. — А потом оставьте нас!

Чья-то рука скользнула мне под голову. Металлическая кружка звякнула об зубы. Внезапно вода оказалась везде: она струилась по лицу, просачивалась за шиворот, заполняла рот и устремлялась в горло, заставляя захлебываться. Кружку убрали.

— Еще, — прохрипел я. — Еще.

Кружка вернулась. Я был так слаб, что не мог даже удовлетворить свою жажду.

— Оставьте нас! — скомандовал голос.

Я услышал шаги — двух пар ног, кажется, — по деревянному полу, затем дверь отворилась и захлопнулась. На ресницах у меня собрались капельки воды, и я не знал, откуда они взялись, из кружки или от слез. Я все еще лежал с закрытыми глазами, но медленно открыл их и увидел просевший потолок, испещренный трещинами, — кое-где отвалилась штукатурка и показались балки.

— Сядьте!

Я ухватился связанными руками за край гроба и в конце концов смог принять сидячее положение. Первое, что я заметил, — шапку седых волос, выбивающихся из-под шапочки из черного бархата типа тех, что носят судьи. Я перевел взгляд на лицо, находившееся вровень с моим собственным. Узнавание нахлынуло на меня вместе с ощущением неизбежности.

— Мистер Иверсен, — сказал я. — Зачем вы сюда меня привезли?

— Сейчас вам будет удобнее, — он наклонился в кресле и изучал мое лицо. — Протяните руки как можно дальше, а теперь немного наклонитесь назад, а теперь снова вперед. Лучше, да? Еще воды?

В этот раз я пил жадно. Мистер Иверсен наполнил кружку из кувшина, стоявшего на столе подле его кресла. Калека был, как и в прошлый раз, одет в длинное развевающееся одеяние с вышитыми выцветшими желтыми нитками магическими символами. Костыли привалены к стенке гроба. На столе карманный пистолет.

Мой взгляд блуждал по комнате, и я обнаружил, что мы не одни. У окна спиной к нам сидел еще какой-то человек в пыльном коричневом платье и старомодной треуголке.

— Вы дурак, сударь, — дружелюбно заметил хозяин. — Вам не стоило возвращаться. Нужно было уехать куда-нибудь далеко-далеко. Семь Циферблатов небезопасное место для любопытных. Я же пытался намекнуть вам во время вашего прошлого визита. Увы, нельзя ожидать от молодого человека мудрости, которая приходит лишь с годами.

— Намекнуть? — во мне кипела злость. — Это так вы называете тех головорезов? Чего вы от меня хотите, сэр?

— Правды. Зачем вы приходили вчера вечером?

Все, чего я мог добиться словами, — это быстрой и безболезненной смерти. Я устал от лжи и сказал Иверсену правду:

— Я пришел из-за вашего попугая, — в его глазах мелькнуло понимание. — Того, что повторял «ayez peur».

— Чертова птица. — Иверсен постучал по дулу пистолета. — Я мирился с нею только ради клиентов, но не смог выносить ее более. Надеюсь, никогда ее не увижу и не услышу.

— Я написал докладную записку, — сказал я, — в которой описаны все обстоятельства этого дела, включая визиты на Куин-стрит с момента моего знакомства с мистером Генри Франтом.

— О да. И ее заверила пара адвокатов, а копию вы отправили лорд-канцлеру. Бросьте, Шилд, хватит говорить глупости. Если бы вы хотели, то давно бы отправились в магистрат.

Да, тут он прав. Я собирался начать докладную записку в вечер перед отъездом из Монкшилл, но она так и осталась лежать недописанной в комнате на Гонт-корт.

— Нет, — продолжил Иверсен. — Не поверю ни на секунду. Да, собственно, и неважно. Мы выколотим из вас правду.

Пару минут мы молчали. В комнате витал странный сладковатый душок. Я посмотрел на две фигуры передо мной: Иверсена, сидящего рядом с гробом, и старика в кресле у зарешеченного окна. Где-то вдали раздавались звуки города, занимавшегося своими обычными делами, В доме тоже было шумно: топот на лестнице, стук внизу, женский голос, поющий колыбельную. Вокруг меня текла жизнь, полная чудес, прекрасная жизнь, с которой я просто не мог расстаться.

— Сэр, — я обратился к старику в коричневом костюме. — Прошу вас, умоляю вас, помогите.

Старик не ответил и не подал виду, что слышал меня.

— У него голова занята другими вещами, — заметил Иверсен.

Я повернулся к нему:

— Если хотите, чтобы я связно отвечал на вопросы, сэр, то будет лучше, если я поем. Кроме того, я был бы премного благодарен, если бы смог посетить уборную.

Иверсен рассмеялся, обнажив вставные зубы, сделанные из кости или из слоновьего бивня и без сомнения дорогие, — они напомнили мне о дантисте, и любопытное предположение вновь мелькнуло в голове.

— Что ж, вы получите желаемые земные блага, мистер Шилд, — он придвинулся к краю кресла, приподнялся, опершись на руки, одним натренированным движением схватил костыль и сунул его под правую руку. На мгновение он застыл, покачиваясь и держась за край гроба свободной рукой, с выражением триумфа на лице. Иверсен был высок и нависал надо мной словно гора. — Но сначала я освобожу ваши карманы от всего лишнего.

Его крупные руки быстро и ловко обшарили мою одежду. Иверсен вытащил записную книжку, кошелек, перочинный нож и красный платок в горошек, который мне подарили мальчики накануне отъезда из Монкшилл. Он быстро осматривал каждый предмет и засовывал себе в карман. Наконец он был удовлетворен.

— Я велю принести вам ночной горшок прямо сюда. Ну и что-нибудь поесть.

— Но ваши помощники ведь не оставят меня в гробу?

— Да, я понимаю, это не совсем удобно. Не вижу причин, почему бы вас не вытащить. В конце концов, они же будут за вами следить.

— Но мне будет сложно, да и им тоже, если они не развяжут мне руки.

— Не думаю, что вас нужно развязать, мистер Шилд. Небольшое неудобство погоды не сделает, — мистер Иверсен взял со стола пистолет и потащился к двери. — До новых встреч! — сказал он, картинно махнув рукой, и этот жест разбудил во мне какое-то смутное воспоминание.

Иверсен вышел на лестницу, оставив меня наедине со стариком в тусклом свете апрельского вечера. Я слушал, как он, хромая, прошел по лестничной площадке и тяжело спускается вниз.

— Сэр, — шепотом позвал я старика. — Вы не можете просто сидеть тут сложа руки. Он собирается меня убить. Вы что, хотите стать соучастником?

Ответа не последовало. Не дрогнул ни один мускул.

— Вы же отец мистера Иверсена, сэр? Вы ведь не хотите, чтобы сын запятнал свою бессмертную душу кровью?

Я ничего не услышал, кроме собственного отрывистого дыхания. Комната внезапно залилась светом, поскольку выглянуло солнце. Мошки танцевали в воздухе перед окном. Подлокотники кресла, в котором сидел старик, казались серыми от пыли. Во мне росло подозрение, постепенно превратившееся в уверенность. Этот человек в коричневом платье уже никому не может помочь.

Я ждал облегчения добрую четверть часа, суда по отголоскам звона часов на колокольне. Тем временем желание посетить уборную усиливалось.

Наконец дверь отворилась, и вошли двое мужчин в потрепанных черных костюмах. Это они похитили меня сегодня, и, думаю, они же преследовали меня вчера вечером, хоть я и не видел лиц, поэтому не мог утверждать с уверенностью. Интересно, не эти ли типы напали на меня во время первого посещения Куин-стрит в декабре прошлого года? Первый притащил ночной горшок и с равнодушным видом покачивал им. Второй принес деревянное блюдо, на котором лежала горбушка хлеба, кусок сыра и кружка слабого пива. Он поставил все это богатство на подоконник, почти у локтя старика в коричневом костюме. Оба подельника Иверсена, похоже, привыкли к молчаливому присутствию его отца, поскольку не обращали на него ни малейшего внимания.

— Он из воска? — спросил я дрожащим голосом.

— Такого не увидишь у матушки Сэмон[40], — сказал первый похититель, поставив горшок прямо на стол. — Мистер Иверсен старший к вашим услугам, сэр.

Они вытащили меня из гроба, который, как оказалось, стоял на козлах. Мои мучители испытали простое и скабрезное удовольствие, когда я неуклюже пытался воспользоваться горшком. К счастью, буквально через минуту их отвлекло что-то за окном.

— Кто бы мог подумать, что у нее такая белая кожа, — сказал один.

— Так кажется из-за рубцов, — ответил второй, бренча ключами в кармане. — А если присмотреться, то увидишь пятна, помяни мое слово.

Они продолжали с видом знатоков кого-то бесстрастно обсуждать, пока я пытался расстегнуть пальто со связанными руками. От их замечаний веяло такой самоуверенностью, словно эти забулдыги — парочка критиков, высказывающих свое «фи» по поводу непонравившегося портрета в выставочном зале Сомерсет-хаус. Со связанными ногами я, шаркая, доплелся до окна и обнаружил, что, выглянув из-за спин похитителей, могу посмотреть на двор.

Под окнами стояли две женщины, старая и молодая, Та, что постарше, высокая, с изогнутой, как лук, спиной, серой тенью маячила над второй, маленькой, как дитя — у той платье и сорочка сползли с плеч, и она была до пояса обнажена. Я тут же понял, что это не девочка, поскольку увидел ее округлые бедра и груди. А еще через миг я узнал в ней Мэри-Энн, маленькую немую, живущую в конуре на заднем дворике.

— Это он утром сделал, — сказал один из моих надсмотрщиков. — Жаль, что я не видел!

— Она упала в обморок?

— Ага, один раз, но на нее вылили ведро воды, она очнулась, и он продолжил.

Я с трудом подавил вскрик ужаса, когда смотрел на сеть рубцов на белой спине. Мэри-Энн вздрагивала и трепетала, пока вторая женщина, насколько я понял, накладывала на ее раны какую-то лечебную мазь. Спина сорочки была вся в крови, запекшейся и свежей.

— Тупая сучка, — сказал первый. — Ничем не лучше животного.

Он принялся дергать оконный переплет, пока одна из створок не распахнулась. Тогда мой похититель отпихнул меня в сторону, словно я был стулом, и взял горшок. Прутья решетки были закреплены горизонтально, и места хватило только, чтобы пропихнуть посудину. Похититель вытянул руку и вылил содержимое.

— Поберегись — водица! — крикнул шутник, и они с приятелем расхохотались.

Я был слишком далеко от окна, чтобы видеть двор, и слава богу. Я заставил себя съесть хлеб и сыр, понимая, что нужно подкрепиться, я ведь последний раз ел то, что дал мне Хармвелл. Мои надсмотрщики стояли у окна, радостно улюлюкая. Мало-помалу смех затих, и я понял, что женщины испортили им удовольствие, спрятавшись в будке.

Постепенно я понял, что оба похитителя пьяны. Запах алкоголя заполнил комнату, прорываясь через смесь иных нездоровых «ароматов». Такие типы всегда немного навеселе, но сейчас они вели себя не как обычные пьянчужки. Один из них спустил бриджи, задрал полы пальто и повернулся к окну задом, очевидно в надежде, что женщины обратят на него внимание. Но по мере того как первый приходил в возбуждение, второй становился все тише и тише, румянец постепенно сползал с его лица, и в конце концов он пробормотал какое-то извинение и выскочил из комнаты. Его коллега подтащил меня к окну, в спешке расплескав пиво, и привязал руки к решетке.

— Не убегай, дружок, — сказал он сиплым голосом. — Мне нужно по одному дельцу, но через минуту буду. Скажешь мне, если леди вернутся, ладно?

Он добродушно стукнул меня по спине и вышел из комнаты, с грохотом захлопнув за собой дверь и провернув ключ в замке. Я подождал пару минут. Двор был пуст. Дверь в будку закрыта. Со всех сторон, словно скалы, нависали глухие стены из закопченного кирпича. Тот тип говорил о каком-то «дельце», и я решил, что он, наверное, побежал за джином, скорее всего в то самое заведение через дорогу, откуда я следил вчера за лавкой Иверсена.

Я согнул руки. Запястья по-прежнему крепко связаны, но последний узел, которым руки прикручены к решетке, сделан наспех. Во-первых, положение неправильное, поскольку веревка завязана некрепко, что обеспечивает рукам хоть какую-то подвижность, пусть и ограниченную. Во-вторых, сам узел далек от совершенства. Я ухитрился выгнуть одну руку так, что пальцы схватили конец веревки, пока я тянул за второй конец зубами. Я напряг слух, чтобы не пропустить шаги за дверью, а сам тем временем терзал грубую просмоленную веревку, которая стирала кожу, как наждачная бумага. Ценные минуты ускользали. Наконец узел ослаб, и еще через миг я оторвал руки от оконной решетки.

Запястья были связаны так крепко, что веревка мешала кровотоку, и этот узел уже невозможно было развязать зубами. Ноги связаны в коленях, узел располагался сзади, вне пределов досягаемости. Я мог передвигаться с мучительной медлительностью, громко шаркая и неуклюже прыгая за раз всего на пару дюймов.

Пока я добрался до двери, прошла целая вечность. Я подергал ручку и убедился, что она заперта. Наклонился к замочной скважине и увидел, что мой тюремщик вытащил ключ, так что не получится вытолкнуть его, а потом каким-то образом достать с пола. Дверь крепкая и окованная железом — я даже задумался, уж не использовал ли Иверсен эту комнату как сейф.

Я доковылял маленькими шажками до окна и выглянул на улицу. Мэри-Энн показалась из своей будки и теперь съежилась в дверях с трубкой в руках. Окно по-прежнему было чуть приоткрыто. Я услышал шаги внизу, и не осмелился позвать Мэри-Энн.

Я огляделся. Камин в комнате отсутствовал. Кроме двух стульев, гроба на козлах и большого кованого сундука мебели не было. Наконец мой взгляд уперся в мистера Иверсена-старшего. Он сидел, слегка раздвинув ноги, его желтое лицо с ввалившимися щеками обращено к окну, а руки в перчатках покоятся на коленях. Пальто побито молью и, как и хозяин, присыпано мелкой пылью. Пуговицы расстегнуты, и виден жилет. Глаза задержались на левом кармане жилета, из которого торчал карандашный огрызок.

Я аккуратно вытащил карандаш. Им все еще можно было писать, хоть кончик и затупился. Я бешено крутил головой в поисках бумаги. Наконец мой взгляд снова упал на труп. Я тихонько тронул угол шляпы. Она не шелохнулась. Тогда я крепко схватил треуголку обеими руками и потянул в надежде, что к подкладке прикреплен ярлык. Парик оторвался вместе со шляпой на пару дюймов, но затем шлепнулся обратно на лысый череп, подняв облачко пыли. Из-за этого движения на плечи мистера Иверсена-старшего слетело несколько желтых чешуек.

Я заглянул внутрь треуголки и обнаружил, что ее набили обрывками газет, дабы шляпа плотно сидела на голове. Бумага была хрупкой, кое-где искрошилась, но местами осталась целой. Я выбрал самый большой фрагмент и аккуратно развернул его. Это была расписка, сообщающая, что мистер Адолфус Иверсен девятого июня тысяча восемьсот седьмого года уплатил мяснику по имени Френсис Коркер семнадцать шиллингов и три пенса. Другая сторона листка была чистой.

Я расправил бумагу на подоконнике, прижав один угол блюдом и положив на второй то, что осталось от сыра. Никогда бы не поверил, что можно писать со связанными руками, но отчаяние — лучший учитель. Букву за буквой, слово за словом, я нацарапал следующее послание:


«Если нашедший сию записку отнесет ее мистеру Ноаку или его секретарю, негру по фамилии Хармвелл, то получит пять фунтов. Они проживают по адресу: Брюэр-стрит, северная сторона, второй дом от Гр. Пултни-стр. Меня держат в плену в лавке Иверсена, Куин стрит, Семь Циферблатов».


Я как можно шире открыл окно. Мэри-Энн все еще сидела и курила, отвернувшись от дома. Я услышал голоса внизу, но не понял, откуда они доносились, — прямо из двора, из открытой двери или окна. Как бы то ни было, я не осмелился крикнуть, чтобы привлечь внимание девушки. Я попытался помахать связанными руками, подойдя как можно ближе к окну в надежде, что она заметит движение боковым зрением. И тут, к моему ужасу, услышал на лестнице тяжелые шаги, которые приближались к двери.

Терять было нечего. Я просунул руки через решетку и выпустил записку. В этот момент Мэри-Энн повернулась, вероятно привлеченная взрывами хохота или внезапным движением от двери к кухне, увидела меня, и ее глаза расширились. Листок вылетел из моих рук, и Мэри-Энн следила за ним взглядом.

В замке повернулся ключ. Дверь распахнулась. В комнату вошел тот тип, что привязал меня к окну. Его налитые кровью глаза окинули комнату, заметив изменения, произошедшие в его отсутствие. Он, пошатываясь, пересек комнату и наотмашь ударил меня тыльной стороной руки, отчего я отлетел и стукнулся о гроб.

— А ну-ка залезай обратно, чертова тряпка, — изо рта моего надсмотрщика вылетали ругательства, но говорил он шепотом, словно боялся, что нас услышат и узнают, что он пренебрег своими обязанностями. — В гроб, я сказал!

Он наклонился и потащил меня по полу, а потом запихал обратно в гроб так, что я лежал в неудобной позе на боку. Затем он с силой толкнул мою голову, чтобы я не высовывался, и я ударился носом о деревянную стенку. Потекла кровь. Я услышал, как он мечется по комнате, и слегка приподнялся на локте. Мой обидчик поправил парик и треуголку на голове трупа, подняв в воздух еще одно облако пыли. Карандаш он не заметил. Выглянул в окно, но не увидел ничего такого, что могло вызвать беспокойство.

Неуклюже повернувшись, он задел вытянутую левую ногу трупа, и от удара рука мертвеца свалилась с колен. Послышался треск, похожий на звук разрываемой ткани. В принципе удар был легким, но этого хватало, чтобы рука повисла плетью.

Казалось бы, забальзамированное тело должно быть твердым. Только некоторое время спустя я осознал всю значимость этого движения и того, что кость можно сломать, приложив минимум усилий. Эта конечность уже сломана, но в первый раз это было сделано специально.

Сначала мой тюремщик не понял, что натворил. Разумеется, он ощутил удар, повернулся и с подозрением посмотрел на мистера Иверсена старшего, словно ожидал, что старик тоже ударит его в ответ.

Перчатка соскользнула с руки — она определенно была больше по размеру, а может, просто кисть усохла — и упала на пол. Я увидел пожелтевшую восковую кожу, длинные ногти и пятна на пальцах, похожие на чернильные кляксы. Где-то в уголке моего сознания, в том уголке, что далек от теперешних тревог, я понял, что уже имел честь лицезреть нечто похожее раньше. Затем, сфокусировав взгляд, я разглядел, что верхние фаланги указательного пальца отсутствуют, причем увидел это с такой ясностью, что она причинила мне почти физическую боль. Я тут же вспомнил таверну на Шарлотт-стрит, содержимое сумки мистера По на столе и судорожный вздох официантки.

Редкий образец digitus mortuus praecisus, который мне одолжил сам профессор. Разве что теперь он перестал быть таким уж редким.

78

Ночью те типы, что привезли меня на Куин-стрит, повторили мрачный спектакль, разыгранный утром, но теперь уже под надзором мистера Иверсена. Его присутствие странным образом их отрезвило. Когда они собирались заколотить крышку, мистер Иверсен жестом велел отойти от гроба, а сам заглянул внутрь:

— Прошу вас, не беспокойтесь, — сказал он. — Это всего лишь на час или что-то около того. Как там, у Шекспира, мистер Шилд: уснуть и видеть сны, быть может?

Он подал знак, и его подручные заколотили крышку. Удары молотка оглушали меня словно артиллерийский огонь. Меня спустили по лестнице и загрузили гроб в стоящий наготове экипаж, предположительно тот же самый, что привез меня сюда. Мы тронулись, и в столь поздний час ехали уже намного быстрее, несмотря на темноту. Сначала я услышал уличный шум, хоть и очень далеко, а потом крик караульного, извещавшего, который час. Постепенно все звуки стихли, и мы набрали скорость.

Лошадей, как мне кажется было две, и судя по тому, что почта не трясло, мы ехали по хорошей дороге, где за проезд взималась плата. Значит, меня везут или на север или на запад, поскольку если бы мы ехали на юг или восток то нужно было бы дольше тащиться по улицам Лондона. Порой мимо моей деревянной темницы с грохотом проносились телеги, и я решил, что они являются частью ночного каравана, доставляющего еду и горючее в вечно голодное брюхо мегаполиса.

Эта поездка стала репетицией смерти, предвкушением ада. Мои руки и ноги оставались связанными, мне снова сунули кляп в горло, а сверху в гроб бросили шляпу и ботинки. Я был лишен света, свободы движения и действий и даже лучика надежды — состояние близкое к небытию. Когда я трясся в этом гробу, то временами был готов отдать все что угодно, даже Софи, даже собственную жизнь, лишь бы превратиться в неодушевленный предмет, например в мешок картошки или груду камней, и утратить способность чувствовать и бояться.

Неприятные ощущения усилились, когда мы свернули с широкой дороги и поехали по изрезанным колеями тропкам с множеством крутых поворотов, которые экипаж проходил так быстро, как только получалось у кучера. В какой-то момент мы резко взяли влево и внезапно остановились, незакрепленный гроб съехал вперед чуть наискосок и стукнулся о стенку экипажа, отчего я ударился головой сильнее, чем раньше. Я понял, что передние колеса попали в канаву, и молился, чтобы у нас сломалось колесо или ось — все что угодно, только бы возросли мои шансы на спасение. Но, увы, через пару минут мы продолжили путь.

Я осознал, что путешествие близится к концу, когда земля под колесами сменилась булыжником, на котором немилосердно трясло. Мы притормозили, повернули направо и остановились. Прекращение движения должно было принести мне облегчение, но вместо этого лишь усилило ощущение безысходности. Как я ни старался, не мог понять, что происходит вокруг. Я сильно замерз, и все тело сводило судорогой.

Мне отчаянно хотелось воздуха и света, поэтому я постучал в крышку гроба, в потолок крошечной темницы. И тут я вспомнил, как на поле боя при Ватерлоо я раненый лежал в темноте, придавленный трупом лошади, и застонал, пока пропитое и настоящее постепенно сливались друг с другом, словно любовники в объятии. Паника была моей соседкой в этом гробу, призраком прошлого, который задушил бы меня, дай ему волю. Но я сражался, заставлял себя дышать медленнее, расслаблял напрягшиеся мускулы.

Раздался приглушенный треск, от которого мой деревянный мирок закачался. Гроб стащили с повозки. Я услышал стук и грохот. Тошнота подкрадывалась к кляпу. Гроб качнулся. Меня вперед ногами спускали по пологому склону, потом остановили, все еще под углом, с таким толчком, который по неприятным ощущениям превосходил все предыдущие. Но времени опомниться не было, поскольку гроб двигался дальше, затем его перевернули и с сокрушительным ударом поставили на какую-то горизонтальную поверхность.

Снова кто-то всунул лом между крышкой и гробом. Гвозди с корнем вырвали из дерева. Я впервые за несколько часов увидел тусклый свет. Он исходил от подрагивающего пламени двух свечей, но на мгновение эти свечи показались мне ярче солнца. На фоне света я различил две большие тени, нависшие над гробом, который, как оказалось, стоит на полу. Надо мной маячила решетчатая конструкция из балок и досок. Раздался ужасный грохот, когда крышку сбросили с гроба.

Я попытался сесть, но обнаружил, что ноги и руки не слушаются. Кто-то засмеялся, и знакомый запах джина заполнил ноздри. Я находился в помещении, похожем на низкий погреб с кирпичными стенами. Я узнал подручных мистера Иверсена, оба держали в руках по свечке. Один из них наклонился и поднял ломик, а второй вытащил кляп. Затем напарники, не обращая на меня внимания, словно пара черных тараканов, рванули по деревянной лестнице, ведущей к люку.

— Простите, — прохрипел я, — ради бога, оставьте мне свечу! И скажите, что это за место.

Тот, что вытаскивал кляп, рассмеялся. Он оглянулся:

— Свеча не понадобится, приятель, — сказал он. — Там, куда ты отправишься, свечи не нужны.

Его напарник рассмеялся. Через мгновение люк захлопнулся, и я остался один в кромешной тьме.

Но я не лежал уже тихо и неподвижно, словно бабочка, приколотая булавкой. Не сомневаюсь, что меня привезли в это уединенное место с намерением убить. По крайней мере я усложню своим похитителям задачу.

Затем мне пришлось пережить боль, сильнее которой я в жизни ничего не испытывал. Для начала я вы толкнул ботинки и шляпу, чтобы освободить место для маневров. Медленно сел. Затем, уцепившись за край гроба, сгруппировался. Принялся раскачиваться из стороны в сторону, все сильнее и сильнее, и в конце концов приобрел достаточную движущую силу, чтобы неуклюже вывалиться из гроба. Постанывая от боли, я лежал, скрючившись, на боку на мокрых и грязных каменных плитах.

Постепенно я выпрямился, неумело, как ребенок, делающий первые шаги, пока не оказался на коленях. Я нашел ботинки и даже умудрился их надеть. Мое положение было почти столь же безнадежно, что и раньше. Меня терзали опасения, что я просто сменил одну темницу на другую, пусть и больше по размеру. Я досконально изучил подвал, насколько это возможно в темноте, — непростая задача, учитывая, что запястья и колени оставались связанными. Особенное внимание я уделил ступеням и крышке люка. Последний был плотно закрыт, но мне показалось, что в одном углу я вижу отблеск света. Я попытался приподнять крышку, упершись плечами, но она не поддалась.

Когда я спустился обратно, то наступил на какой-то предмет, и мне показалось, как что-то схватило меня за ногу. Со сдавленным криком я отпрыгнул, и что-то брякнуло об пол, словно в подвале вместе со мной заперто не менее испуганное животное. Но разум немедленно пришел мне на помощь. Подошвой левого ботинка я задел острие гвоздя, торчащего из перевернутой крышки гроба.