— Такую не забудешь, сэр, стоит хоть раз ее увидеть. Она часто навещала ту, другую. Я узнал ее, сразу как мы вытащили тело на берег. Лицо совершенно безумное, как будто она увидела призрака. Говорят, в Иерусалиме много привидений, и они ходят по ночам, как то, другое привидение…

— Вздор. Привидения существуют лишь в воображении глупцов и детей. Однако я не стану с тобой спорить, — Холдсворт подавил нарастающую ярость, сознавая ее абсурдность, обескураженный самим ее существованием. Что-то в его сознании на мгновение поднялось на поверхность и исчезло. Он попытался ухватить мелькнувшую мысль, но не успел. — Вернись к тому моменту, когда ты упал в воду и обнаружил, что перед тобой тело. Оно плавало лицом вверх?

— Не знаю, сэр.

— Что ты сделал?

Том закрыл глаза.

— Было холодно, сэр, смертельно холодно. Я заорал, и завопил, и решил, что тону. Но потом встал ногами на дно, а ил и водоросли цеплялись за меня, как будто хотели утянуть вниз.

— Прекрати молоть чушь. Даже если там были ил и водоросли, они не хотели утянуть тебя вниз. У них в любом случае нет чувств.

— Да, сэр. Прошу прощения, сэр. Я пытался вылезти на берег, когда прибежал мистер Мепал и вытащил меня из воды, — на лице мужчины появилось горделивое выражение. — И я упал в обморок от ужаса, сэр.

— Чертов глупец, — произнес Холдсворт.

— Да, сэр, но я тут же очнулся. Затем пришел мистер Ричардсон, и мы вытащили бедную леди из воды и положили на берег. Тогда я и увидел, кто это. Мистер Ричардсон велел мистеру Мепалу сходить за людьми и принести дверь, чтобы положить на нее тело, — мужчина умолк, опасливо поглядывая на Холдсворта. — Ее лицо было таким странным… Как будто она до смерти испугалась. Богом клянусь.

— Как, по-твоему, это случилось?

— Я подумал, что леди осталась у миссис Карбери, как порой делала. Вышла подышать и, быть может, споткнулась. Упала и ударилась головой, сэр, вот именно, и полетела в воду.

— Ударилась головой? С чего ты взял?

— Из-за раны, ваша честь.

Холдсворт уставился на него. Том Говнарь простодушно вернул взгляд. На мгновение повисла тишина.

— Раны? — небрежно переспросил Холдсворт. — И что же это была за рана?

— На голове, сэр.

Холдсворт поежился, несмотря на теплый вечер.

— Свежая рана?

— Да, сэр. Мы ждали дверь, чтобы положить на нее тело, и мистер Ричардсон решил проверить, может, в леди еще теплится жизнь. А я сидел на берегу рядом с ним. Он тоже видел рану.

— Но ты сказал, что дело было перед рассветом, — возразил Холдсворт. — Как тебе удалось все это заметить?

— Светлело с каждой минутой, — ответил Том с ноткой упрека. — Я видел рану так же ясно, как вижу вас.

— Синяк или рана? Кожа была разорвана?

— Наверное, и то, и другое, ваша честь. Кожа была разорвана, это точно.

— Рана кровоточила?

— Нет, сэр. Кровь, наверное, смыло.

Холдсворт смотрел на него и с тошнотворной ясностью видел маленькую гостиную на Банксайд, где Мария часто молилась и куда принесли ее сочащееся влагой тело. Никто не проронил ни слова насчет разбитого окна, выходящего на реку, сломанного стула или пятен крови на полу. Кто-то закрыл Марии глаза, и Джон был рад этому. Даже мертвые глаза способны обвинять. Ее голова была ободрана сбоку. Рана на левом виске, наполовину прикрытая прядями мокрых волос.

Цвета тернослива. Размером с пенни.

Джон молился о том, чтобы рану ей нанесла река. Ведь если это случилось не тогда, когда она упала в воду или сразу после; значит, это случилось раньше: когда он ударил ее, когда швырнул через комнату.

— В любом случае, это ничего не значит, — произнес Том. — Мистер Ричардсон сказал, что это неважно, было темно, и бедная леди упала в воду и утонула.

— Какого размера она была? — спросил Холдсворт.

— Кто, сэр?

— Рана на ее голове, черт тебя побери, — Холдсворт схватил Тома за лацкан пальто. — Ради Христа, скажи мне, какого размера?

Том поднял дрожащую руку. Соединил большой и указательный палец в кружок.

Размером с пенни.

17

Закончив с Томом Говнарем, Холдсворт дал коричневому человечку еще один шиллинг ее светлости и зашагал к рынку. Он не знал, чем заняться. Пить ему не хотелось, потому что голова и без того болела. Сидеть в профессорской комнате Иерусалима — тем более. Но больше всего он не желал думать о ранке размером с пенни на женском виске.

Казалось, атмосфера жарких суетливых улиц переместилась к нему в голову. Рынок был полон пьяных, которые спорили, играли в азартные игры, обнимались, пели, извергали содержимое желудков и спали. На углу Зернового рынка и Овощного рынка бушевала драка трех горожан с четырьмя студентами.

Холдсворт попытался представить лицо Марии, но не смог вспомнить, как она выглядела. Она усохла до болезненной пустоты, подобно ампутированной конечности. Но, по контрасту, представить Элинор Карбери было даже слишком легко. Сама мысль о жене директора казалась вероломством по отношению к несчастной утонувшей Марии.

Холдсворт свернул на темную и узкую улицу, ведущую на юг. По необходимости, продвигался он медленно. Людей и огней здесь было меньше, но здания напирали с обеих сторон, и воздух не казался прохладнее. Переулок вымощен булыжником, посередине пролегала канава. Вонь отвратительная. Груды мусора вытекали на дорогу. Скороговорке и возне крыс не было конца, и время от времени перед глазами мелькали их торопливые длиннохвостые тени.

Проблема в том, сказал себе Джон, что его послали в Кембридж, дабы воззвать к разуму Фрэнка Олдершоу, а вышло так, что он вообще не смог с ним поговорить. Также его просили найти привидение, а он нашел мертвую женщину с раной на голове.

Раной, как у Марии?

Но власти Иерусалима — и уж точно Ричардсон с Мепалом — решили не обнародовать рану миссис Уичкот. Наиболее вероятное объяснение — своекорыстное, а именно, что ради сохранения репутации колледж решил по возможности предотвратить сплетни о смерти Сильвии Уичкот. Вовсе не обязательно, что за ее смертью скрывается нечто иное, нежели самоубийство. Рана могла возникнуть в результате падения в пруд; например, женщина ударилась головой о камень. Или, возможно, во время своего продвижения к колледжу по плохо освещенным и плохо замощенным улицам она поскользнулась и упала; более того, странно было бы, если бы она не упала. К тому же, золотаря нельзя считать надежным свидетелем. Долго ли сообразить, что чем более сенсационна история, тем больше внимания привлекает ее рассказчик?

Рана размером с пенни.

Фраза крутилась у него в голове, как проклятие. Скорее благодаря удаче, чем здравому смыслу, Холдсворт обнаружил, что преодолел лабиринт узких улиц и вышел на свободное пространство в форме топора. Утренняя прогулка помогла ему узнать в нем Скотный рынок. Вдоль его южной стороны пролегала Берд-Болт-лейн. Если повернуть налево, через несколько минут он окажется в Иерусалиме.

Господь всемогущий, даже здесь странная жара не по сезону была невыносима. Она подрывала силу его духа, сметала укрепления разума. Джон не мог отогнать мысли о прохладной белой коже Элинор Карбери.

Размером с пенни, пробормотал он вслух, размером с пенни. Как будто эта чертова рана — неважно, Сильвии или Марии, — ключ. Ключ от двери внутри его, которую лучше бы не открывать до Страшного суда. Если он позволит двери отвориться, бог знает что появится на свет.

Он хотел женщину, впервые за несколько месяцев, почти любую женщину, но лучше всего — Элинор. Она не была красавицей, по крайней мере, в общепризнанном смысле, но обладала чем-то более могущественным, нежели красота, свойственным столько же душе, сколько и телу. Да простит его господь, но он хотел ее, и не мог этого отрицать.

Холдсворт видел ладонь Элинор на калитке Директорского сада. Вспоминал, как она слегка задрожала от его прикосновения и как у нее перехватило дыхание, словно он уколол ее булавкой, в миг перед тем, как она повернулась и направилась прочь.

Но что, если бы она осталась? Если бы позволила его руке лежать на своей? И что, если они снова встретятся в саду, на этот раз ночью. Сегодня ночью. Он подумал о гладких пальцах Элинор, скользящих по его руке и…

Реальные шаги разрушили сладостную иллюзию; видение мгновенно стало хрупким и мишурным, обнажив истинную подоплеку банальной похотливой фантазии.

Размером с пенни.

Ах, Мария, прости меня.

Кто-то шел по переулку со стороны Иерусалима. Холдсворт отступил в тень зарослей кустов и деревьев на углу рынка. В столь позднее время навстречу может попасться кто угодно. А здесь, на окраине города, самое подходящее место для грабежа. По ту сторону переулка начинается Лиз, полоса неогороженных полей и болотистой пустоши, окаймляющая город с юга.

Прости меня.

Лампа тускло мерцала над дверью здания на противоположном углу рынка, освещая несколько ярдов мощеного тротуара. Пока Холдсворт наблюдал, невысокий коренастый мужчина медленно шагнул в пятно света и замер. Он стоял, засунув руки в карманы и глядя в темноту на противоположной стороне дороги.

Или не глядя? А давая себя разглядеть?

Другие, более легкие шаги. Женщина пересекла дорогу, направляясь к мужчине. Похоже, пряталась в Лиз или рядом. Она подошла к мужчине, их головы почти соприкоснулись. Они обменялись парой тихих слов. Мужчина взял женщину за подбородок и приподнял ее лицо к свету. Холдсворт испытал укол зависти: совершенно ясно, о чем они договаривались. Звякнули монеты. Женщина нырнула в темноту. Мужчина ждал. Он смотрел вверх и вниз по переулку, крутя головой, что позволило Холдсворту разглядеть его профиль.

Это был молодой мистер Аркдейл. Зависть Холдсворта сменилась отвращением. Так вот как можно найти шлюху. Надо встать под фонарем на Скотном рынке и подождать, пока она прилетит, подобно мотыльку на огонь. Если остаться здесь и подождать на свету, возможно, ему тоже повезет. Неужели он дошел до того, чтобы искать подобных удовольствий? Безутешный вдовец, по крайней мере, обладает некоторым чувством собственного достоинства. Но не мужчина, который платит за совокупление в темноте.

Гарри Аркдейл быстро пересек дорогу. В жарком предвкушении обладания женщиной он нырнул в Лиз, погружаясь все глубже и глубже в темноту, которая уже поглотила его шлюху.

Прости меня.



Мало кто мирно спал в эту ночь. Надвигалась гроза.

Покинув сэра Чарльза Аркдейла в «Синем вепре» после ужина, мистер Ричардсон не вынес мысли о немедленном возвращении в колледж и принялся бесцельно бродить по улицам. Неестественная жара вызвала зуд, и он чесался на ходу, особенно под париком. Воздух был донельзя отвратительным… Ричардсон принюхался и уловил знакомый неприятный запашок дубящихся кож.

Вечер выдался не самым приятным — сэр Чарльз от природы был властолюбив и наслаждался звуком собственного голоса. Кроме того, ему не нравились просочившиеся слухи о несчастном случае в Иерусалиме, и тьютору пришлось проявить максимум осторожности. Но и теперь, когда все закончилось, Ричардсон не мог расслабиться. Слишком многое занимало его мысли, и будущее было неясно.

Возле церкви святого Михаила Ричардсону показалось, что кто-то пробормотал его имя. Или, скорее, не его имя, а похожее. Риченда. Он сказал себе, что выпил слишком много вина, хотя внезапно ощутил себя до неприятного трезвым. И прибавил шагу.



Тобиас Соресби бродил по улицам, подобно мистеру Ричардсону, хотя, в отличие от тьютора, был совершенно трезв. Его размашистый шаг время от времени подчеркивался тихим треском, когда он разминал указательные пальцы. Сайзар с растущим отчаянием пытался взвесить все «за» и «против» решения столь сложного и столь весомого, что оно внушало ему страх. Сегодня он узнал, что мистер Мискин может вскоре отказаться от Розингтонского членства. Весьма неожиданно. Это может все изменить.



В своих блужданиях Соресби прошел мимо домика на Трампингтон-стрит, где миссис Фиар при свечах корпела над гобеленом с изображением разрушения Содома, а может, Гоморры. Когда ее глаза устали, она позвала Доркас, проверила замки и засовы на дверях и окнах и приготовилась ко сну. Однако, задув свечу, миссис Фиар так и не уснула. Ей тоже не давали покоя важные размышления. Более всего она тревожилась за Филиппа Уичкота. Она не хотела о нем тревожиться, но давным-давно смирилась с тем, что это неизбежно. Если бы у нее был собственный ребенок, все могло оказаться иначе. Она винила Сильвию во всех бедах Филиппа.

Миссис Фиар думала, что после смерти этой женщины жизнь наладится, но на деле все пошло только хуже.



Этажом выше спальни хозяйки Доркас разделась и легла на кровать. Она была совершенно голой. Пот тек ручьями. Ее комната располагалась под самой крышей, и, казалось, здесь скопился весь жар дня.

Доркас прочла «Отче наш» как полагается, а потом еще раз, задом наперед, просто на всякий случай. В левой руке она сжимала головку чеснока. Цыганка на рынке сказала, что это верное средство от привидений.

В феврале они положили Табиту Скиннер на соседнюю кровать и накрыли с головой одеялом. Доркас провела бессонную ночь подле мертвой девушки. Всем известно, что душа бродит поблизости от своего земного вместилища, пока тело не предадут христианскому погребению. А в таких случаях, как с Табитой, когда обстоятельства смерти оказались греховными, душа может задержаться в том месте, где лежало ее тело, намного дольше.

И теперь Доркас порой снилось, что девушка сбрасывает одеяло, садится на кровати и говорит с ней. Иногда Скиннер говорила с Доркас наяву. Но та никак не могла разобрать ее слова. Однажды ей приснился кошмар, в котором Табита встала и забралась к ней в постель. Девушка с криком проснулась, и миссис Фиар поднялась по лестнице и высекла ее.

Доркас молилась, но это не помогало. Воспоминание о Скиннер, живой и мертвой, висело в воздухе подобно дурному запаху, равно как и жуткая жара. Доркас лежала, опустив правую руку между ног, и гадала, что именно они сделали с Табитой.

— Таб? — прошептала она в темноту. — Таб? Пожалуйста, уходи, будь душкой.



Малгрейв, живший неподалеку от Ламборн-хауса в домике, задворки которого выходили на крепостной ров, дремал в кресле после позднего ужина. Большую часть вечера он провел за подсчетами своих капиталов: дом, в котором он жил, несколько сотен фунтов в банке и примерно столько же в надежных ценных бумагах.

Он делал деньги на потакании прихотям богатых щенков, точно так же, как Том Говнарь делал деньги из дерьма. Работа утомительная, но прибыльная. На грани яви и сна у него возник план, как меньше работать и больше получать. В конце концов, у банкиров и юристов есть клерки, У торговцев — ученики, а у приходских священников — викарии. Чем джип хуже них?



В доме доктора Джермина в Барнуэлле Фрэнк Олдершоу лежал на спине в своей комнате. Он храпел. После утренней вспышки ярости Джермин приказал как следует напичкать его лауданумом. Каждый час привратник отпирал дверь и светил фонарем ему в лицо, чтобы убедиться, что он не сбежал и все еще дышит.



Гарри Аркдейл был в Лиз. После обеда он не выпил ни капли вина. Он закончил работать над своими заметками к медали Водена, а также над подробным комментарием Соресби. К некоторому своему удивлению, Гарри уверился, что усвоил их в должной мере, дабы достойно проявить себя под бдительным взором дяди Чарльза, ученостью которого все восхищались, но мало кто ее видел. Он сомневался, что результат обманет мистера Ричардсона, но это его не беспокоило. Рикки не захочет расстраивать сэра Чарльза больше, чем это удастся его племяннику.

Аркдейл обнаружил, что сочетание прилежания и непривычной трезвости весьма укрепило его силы. Девушка сказала, что ее зовут Хлоя — ага, как же! Но свое дело она знала хорошо. Гарри прижал ее к дереву и обошелся с ней по-мужски… он полагал, что она не скоро забудет энергичные удары его могучего membrum virile. Аркдейл не преминул воспользоваться защитой, поскольку был в своем роде осмотрительным юношей, хотя, конечно, защита умаляет удовольствие любовной схватки. Но в клубе Святого Духа защита ему не понадобится, поскольку жертва будет девственницей.

Для такого случая годится только девственница. В конце концов, это клуб Святого Духа, а Святой Дух настоял на девственнице. В том-то и соль.



В Директорском доме в Иерусалиме Бена отпустили на ночь. Он покинул колледж и отправился в свою комнату на Боден-Элли, у северной стены Иерусалима.

Служанка Элинор Карбери, Сьюзен, единственная прислуга, которая спала в доме, поднялась в свою спальню на чердаке и задвинула засов. Открыла сундук. Достала особую одежду, которую носила в выходные, и разложила на кровати. Встала рядом на колени и подняла свечу повыше, чтобы лучше видеть.

Наконец она сделала выбор. Бархатный плащ, который ей подарила миссис Карбери. Это был ее любимый наряд, самая чудесная вещь, которой она обладала, и выглядел он таким опрятным и свежим, как будто его только вчера доставили из лавки мистера Троттера на Сейнт-Мэрис-лейн. Несмотря на теплый вечер, Сьюзен накинула плащ на плечи. Роскошные мягкие складки упали до пола, окутывая ее. Она глубоко вдохнула их запах, впитывая сущность плаща и пропуская ее через себя. Потом закрыла глаза, погладила ткань и подумала о Бене.



Элинор Карбери тоже отправилась к себе в спальню и тоже не спала. Она сидела в темноте в кресле и прислушивалась к звукам вокруг. На лестничной площадке раздались шаги, и Элинор сразу поняла, какие из них принадлежат Холдсворту. Она попыталась убедить себя, что бесполезно оглядываться на свои прошлые ошибки, как в браке, так и во всем остальном. Необходимо довольствоваться тем, что имеешь. В конце концов, грешно отчаиваться, если у тебя есть крыша над головой и кусок хлеба. Больше всего на свете она боялась бедности.

Интересно, что Сильвия Уичкот подумала бы о Холдсворте, и что — он о ней? Она очаровала бы его, как и столь многих мужчин? Холдсворт явно обладал божьей искрой и зачатками развитой личности. Но в нем ощущалась безжалостность, как будто ему было все равно, обойти преграду на жизненном пути или просто сбросить ее в пропасть. Возможно, смерть жены и сына сделала его угрюмым фанатиком. В целом, Элинор было не по себе, оттого что он жил в ее доме, как и вообще в Иерусалиме. Быть может, ей удастся убедить леди Анну сократить его пребывание в Директорском доме? С другой стороны, ей не хотелось, чтобы он уходил.



Время шло. Часы на зданиях колледжа и церквях отбивали четверти часа. Воздух становился все более жарким и душным. Лишь глубоко за полночь первые тяжелые капли дождя упали на нагретый свинец старых крыш, на пыльные вонючие улицы, на выжженные сады и на немногих людей, которые все еще оставались снаружи.

За рекой, в Ламборн-хаусе на Честертон-лейн, Филипп Уичкот до сих пор бодрствовал. Он сидел за столом в своем кабинете. Гора бумаг, казалось, стала еще выше и запутаннее, чем утром, как будто в его отсутствие счета с вялым энтузиазмом скрещивались между собой.

Дождь застучал в окно. Уичкот позвал мальчишку, который дремал на стуле в коридоре. Ребенок, спотыкаясь и протирая сонные глаза, вошел в комнату. Огастес! Какое значительное имя для столь незначительного мальчишки.

— Принеси еще свечей. Погоди минутку… сколько тебе лет?

— Тринадцать, ваша честь, — Огастес опустил глаза. — То есть, будет в сентябре.

— Иди сюда. Встань передо мной.

Огастес медленно приблизился к нему и остановился в четырех футах от хозяина. Уичкот развернул стул, чтобы оказаться лицом к лицу с мальчишкой. Он взглянул на костлявого ребенка перед собой. Парень едва заметно дрожал. Он ожидал удара.

— Как давно ты на меня работаешь?

— Почти девять месяцев, сэр.

— Хочешь оставаться у меня и дальше?

— О да, ваша честь. Если позволите. Понимаете, нас дома восемь человек, и мама не может всех прокормить. — В голосе мальчика появилась нотка паники. — Мне нравится мое место, правда, сэр. Надеюсь, вы мной довольны.

— Посмотрим. А теперь принеси свечи.

Когда мальчик вернулся, Уичкот приказал ему осветить дорогу наверх. На лестничной площадке он отпер дверь в комнаты Сильвии. Оказавшись внутри, приказал мальчику поставить свечи и уйти. Оставшись в одиночестве, принялся бродить из комнаты в комнату со свечой в руке. Он выставит мебель Сильвии на аукцион в понедельник. Его кредиторы получат сигнал, что у него туго с деньгами, но тут уж ничего не поделаешь. По крайней мере, у него появится немного наличных, и ему больше не придется глядеть на этот чертов остов кровати.

У Сильвии были от него секреты. Теперь он это знал. Так что она могла спрятать от него ценности. Надо абсолютно точно убедиться, что он ничего не упустил… кольцо, быть может, или пару гиней; пригодится что угодно.

Уичкот открыл бюро и поставил подсвечник на крышку. Запустил руку в глубь ниши. Из-за тусклого освещения он неправильно оценил расстояние. Кончики его пальцев наткнулись на стойку, которая удерживала на месте маленькие ящички и полочки. Стойка слегка подалась при его прикосновении. Филипп вынул один из ящичков и потянул за стойку. Она легко выскользнула из глубины бюро.

Уичкот вынул ее и положил на пол. Посветил свечой в широкое и неглубокое отверстие за ней, провел по его поверхности пальцами. К своему разочарованию, он обнаружил лишь пыль. Затем пошарил в углу и нащупал очертания маленькой неглубокой ниши сбоку стола. В ней что-то лежало.

От нетерпения Филипп чуть не опрокинул свечу. Достал маленький сверток, завернутый в обрывок пожелтевшей бумаги. Господь всемогущий, подумал он, банкнота, пожалуйста, пусть это будет банкнота. Но когда Уичкот развернул бумагу дрожащими руками, что-то острое укололо его палец, и он закричал, равно от удивления и боли. К бумаге была приколота ржавая булавка.

Поднеся сверток ближе к пламени свечи, Уичкот до конца развернул бумагу. Булавка удерживала на месте прядь темных жестких волос. Сильвия подписала ее «Мой драгоценный Филипп».

Уичкот в ужасе ощутил, как его глаза наполнились слезами. Как странно и неловко! Так вот что Сильвия хранила в своем главном тайнике, старательно завернув в ожидании будущего, которое уже никогда не наступит… Теперь он вспомнил, как в пору ухаживания встал на колено и попросил у нее прядь волос, а она покраснела и после долгих споров согласилась. И попросила прядь его волос в ответ.

Филипп осторожно свернул листок, засунул его в карман жилета и тихо позвал:

— Сильвия?

Пламя свечи дрогнуло. Из спальни донесся тихий звук. Вздох? Стон боли, мгновенно подавленный?

Чепуха. Это просто ветер и дождь в дымовой трубе, и шелест воды в водостоке за окном.

Уичкот пососал уколотый палец. Рана оказалась глубже, чем он думал. Кровь была соленой на вкус. Что он сделал с прядью волос, которую она ему подарила? Филипп понятия не имел.

Не вынимая пальца изо рта, Уичкот поднес свечу к двери спальни. Он стоял в дверях и смотрел на темные очертания огромной кровати.

Деревянная клетка, подумал Филипп, темница для теней и секретов.

— Сильвия? — прошептал он. — Сильвия? Это ты?

18

Когда Сьюзен ее разбудила, Элинор Карбери велела девушке открыть окно как можно шире. Небо было затянуто высокими серыми тучами. Прохладный воздух приятно пах сырой землей. Большую часть ночи лил дождь, но к рассвету почти прекратился. Элинор спросила, где ее муж, и узнала, что доктор Карбери еще не вставал.

Миссис Карбери решила позавтракать внизу. Всего лишь из вежливости, сказала она себе, ведь иначе мистеру Холдсворту придется завтракать в одиночестве. Обычно она не отличалась тщеславием, но переменила чепец и ленты два раза, прежде чем выйти из комнаты.

Столовая Карбери была небольшой квадратной комнатой с видом на открытый двор на западной стороне Директорского дома. Холдсворт уже сидел за столом с чашкой чая в руке. Когда Элинор вошла, он встал и поклонился. Они спросили друг друга о здоровье и с вежливой неискренностью обсудили тот факт, что шум грозы помешал доктору Карбери хорошо выспаться. Элинор осведомилась о планах мистера Холдсворта на день, весьма осторожно, поскольку не хотела показаться чрезмерно любопытной.

— Пожалуй, мне стоит еще раз побывать в Барнуэлле, мадам.

— Вас пригласили?

— Нет.

С мрачным лицом Джон допил чай. Элинор продолжила крошить булочку, которую никак не могла съесть; ее собственный чай оставался нетронутым.

Внезапно Холдсворт поднял глаза и увидел, что она смотрит на него. Он затаил дыхание и, похоже, принял решение.

— Чтобы понять природу заблуждения мистера Олдершоу, я должен поговорить с ним наедине, без каких-либо посредников, толкователей или соглядатаев. Если я собираюсь распутать это дело, необходимо начать с него, безумен он или нет. Но доктор Джермин противится этому. Несомненно, у него есть на то причины.

— Вряд ли вы найдете доктора Джермина в Барнуэлле.

— Откуда вы знаете?

— Он и миссис Джермин посещают церковь в Кембридже каждое воскресенье. Церковь Святой Троицы. Супруга доктора весьма благочестива, и она ни за что не пропустит сегодняшнюю службу, поскольку проповедь читает мистер Ревитт и все евангелисты явятся в полном составе. Затем обычно следует обед у родителей миссис Джермин на Грин-стрит.

Джон улыбнулся, сразу уловив намек.

— Я в долгу перед вами, мадам.

Элинор начала было улыбаться в ответ, но заставила себя принять серьезный вид. Поведение мистера Холдсворта ни в коем случае нельзя назвать игривым, и все же ей почти казалось, что он с ней заигрывает… или, скорее, пытается заигрывать. Элинор строго напомнила себе, что он недавно овдовел, что он гость в ее доме, но главное — он торговец в стесненных обстоятельствах. А затем она подумала о собственном абсурдном поведении вчера днем, когда смотрела на него сквозь калитку в Директорском саду, и он необъяснимо — и, несомненно, неслучайно — коснулся ее руки.

— Если вы увидите мистера Фрэнка сегодня утром и если… если он даст вам возможность, пожалуйста, передайте ему мои наилучшие пожелания.

— Можете на меня положиться, мадам. Разрешите заглянуть к вам попозже, после визита в Барнуэлл? Вдруг я узнаю что-то новое.

Элинор кивнула и принялась крошить вторую булочку.

— Конечно.

Холдсворт еще раз поблагодарил ее за доброту и покинул комнату с бесцеремонностью, которая граничила с грубостью. Элинор обнаружила, что ее тарелка почти сплошь засыпана крошками.



Улицы выглядели тихими и приятно пахли, поскольку дождь прибил пыль. Большинство встреченных Холдсвортом людей направлялись в церковь. Джон надвинул шляпу на глаза, отворачивая лицо от экипажей, которые громыхали мимо, расплескивая воду из луж, оставленных ночной грозой. Ему не хотелось встретить доктора и миссис Джермин по дороге в церковь Святой Троицы. Войдя в деревню, Холдсворт увидел и почти немедленно узнал невысокого человечка, который хромал впереди. Он прибавил скорости и поравнялся с ним.

— Мистер Малгрейв! Приятного дня.

Джип поклонился.

— И вам того же, сэр. — Он не выказал удивления при встрече.

— Вы направляетесь к мистеру Олдершоу? — осведомился Холдсворт.

— Нет, сэр. Полагаю, в следующий раз я увижу его во вторник. Но сегодня утром стало прохладнее после дождя, и я решил занести свой счет доктору Джермину.

— Я думал, он в церкви.

— Так и есть, сэр. — Темные глаза Малгрейва светились недобрым умом. — Я видел его с супругой по пути туда не далее как десять минут назад.

— Что происходит в доме доктора по воскресеньям? Люди ходят в церковь?

— Утром приходит священник и читает молитвы, сэр, а вечером доктор Джермин часто водит некоторых джентльменов в церковь. Наиболее здравомыслящих, сэр, если вы понимаете, о чем я.

Холдсворт кивнул. Они продолжили путь в тишине, и Холдсворт умерял свои шаги, чтобы подстроиться под скорость Малгрейва.

— Насколько я понимаю, вы работаете на многих?

— О да, сэр. Кручусь как могу, чтобы сводить концы с концами. А это не всегда просто, даже если трудиться что есть сил, ведь не все джентльмены платят вовремя. Иные даже набирают долгов, по которым не имеют надежды расплатиться.

Холдсворт взглянул на него.

— Когда у меня был магазин, я невольно заметил, что взгляды джентльменов на деньги весьма отличны от взглядов остальных людей. Более того, у некоторых из них, похоже, и вовсе нет никаких взглядов, равно как и денег. И все же это не мешает им тратить то, чего у них нет.

— Молодые джентльмены не так уж и плохи. Всегда можно переговорить с их тьюторами, а те обычно знают, что к чему. Беда с джентльменами постарше. Возьмем, к примеру, мистера Уичкота, — Малгрейв повернул голову и сплюнул на дорогу. — Пытаться выжать из него деньги — все равно, что пытаться выжать пинту крови из телячьей котлеты.

Снова воцарилось молчание. Они покрыли еще сотню ярдов дороги.

— Предпочитаю людей, живущих по средствам, — заметил Холдсворт, звеня мелочью в кармане сюртука. — Возможно, вы знаете, что я приехал по поручению леди Анны.

Малгрейв пристально взглянул на него.

— Она питает нежное материнское сочувствие к положению сына, — добавил Холдсворт.

— Вполне естественно, сэр.

— О да. Она хочет, чтобы я поговорил с ним как можно скорее, чтобы понять, как ему лучше помочь. Однако я обнаружил, что доктор Джермин одержим неким методом лечения, который не позволяет пациенту беседовать наедине с представителем его родной матери. Это весьма досадно.

Малгрейв торжественно покачал головой.

— Доктор Джермин может быть весьма упрямым, сэр.

— Разумеется, я напишу ее светлости и получу необходимое разрешение, — продолжил Холдсворт. — Но это потребует времени. У меня есть все основания верить, что я могу оказать мистеру Фрэнку весомую помощь, и мне бы не хотелось, чтобы его бедственное положение длилось хотя бы на минуту дольше возможного. Как и ее светлости, несомненно.

Мужчины шли бок о бок, и Холдсворт звенел монетами в кармане.

— Ее светлость не из тех, кто забывает услуги, — добавил он. — Как и я, между прочим.

До ворот дома доктора Джермина оставалось всего несколько сотен ярдов.

— Они хорошо меня знают, — сказал Малгрейв. — Я часто захожу к мистеру Фрэнку и бывал здесь уже много раз, навещая других молодых джентльменов.

— Значит, они не станут чинить вам препятствий, вздумай вы пройти через ворота сегодня утром?

— Благослови вас боже, сэр… с чего бы им чинить мне препятствия? Вам знаком мистер Норкросс?

— Кажется, так зовут служителя в комнате мистера Фрэнка.

— Вы абсолютно правы, сэр. Джордж Норкросс — мой зять. Он остается за главного, когда доктора Джермина нет дома. Замечательно услужливый и здравомыслящий человек.

— Я был бы весьма признателен, если бы он позволил мне поговорить с мистером Фрэнком наедине, или хотя бы попытаться. Как и ее светлость, — Холдсворт перестал звенеть медью в кармане сюртука, запустил два пальца в жилетный карман и достал полугинею. — Надеюсь, это сможет помочь? И еще одна после того, как я увижусь с мистером Фрэнком.

Малгрейв остановился, и Холдсворт последовал его примеру. Джип посмотрел на монету в пальцах Холдсворта.

— Мистер Норкросс не хотел бы рисковать своим положением, сэр.

— Ну разумеется.

— Однако мужчина, который открывает ворота, увидев нас вместе и зная вас в лицо, может сделать логичные выводы. Если мы прибудем одновременно, он может предположить, что мы вместе.

— Вполне может.

— В этом мире нет ничего незыблемого, сэр, — ханжески произнес Малгрейв. — К примеру, я не могу говорить за мистера Норкросса. И даже если вы увидите мистера Фрэнка, бедный джентльмен может быть слишком расстроен, чтобы разумно объясниться с кем бы то ни было.

— Это легко понять. Но вот полугинея для вас и мистера Норкросса, которую вы получите в любом случае. Если я смогу поговорить с мистером Олдершоу наедине, вне зависимости от состояния его рассудка, вы получите еще полугинею.

Малгрейв кивнул.

— Весьма справедливо. И незамедлительно?

— Ее светлость не потерпела бы иного.

— Итого получается полугинея сейчас, — произнес Малгрейв тоном человека, сделавшего любопытное арифметическое открытие. — И еще полугинея потом, если все пройдет хорошо.



Мистер Норкросс отдыхал в небольшой гостиной рядом с буфетной. Он сидел в кресле с подлокотниками у открытого окна, с трубкой в руке и кувшином пива на подоконнике, сняв парик и сюртук, и расстегнул жилет. При виде Малгрейва в дверях он выпрямился и сделал вид, что встает.

— Пожалуйста, не беспокойся, Джордж, — быстро сказал Малгрейв. — Я привел с собой мистера Холдсворта, потому что ему нужно поговорить кое с кем наедине.

В этом месте Малгрейв лукаво подмигнул.

— Если ты не занят, конечно. Как тебе известно, он прибыл по делу ее светлости.

Холдсворт томился в коридоре, изучая большую корзину с овощами, которые только что принесли с огорода. Малгрейв таинственно шептал зятю на ухо. Мистер Норкросс кивнул и медленно поднялся. Его макушка поросла седой щетиной. Шеи не было видно, и весь его облик неуловимо напоминал Холдсворту грязную картофелину. Он лениво набросил сюртук, нахлобучил на голову парик с косичкой и подошел к Холдсворту, как будто только в сюртуке и парике впервые его заметил.

— Мистер Холдсворт, сэр, — произнес он. — Как поживаете?

— Неплохо, благодарю.

— Искренне рад услужить ее светлости, — продолжил Норкросс. — И такому джентльмену, как вы. Всегда можно что-нибудь придумать. — Он постучал себя по носу и кивнул. — По-моему, я вас не видел, сэр.

— Простите?

Норкросс как будто не расслышал.

— Когда мистер Малгрейв пришел сегодня утром, вы оказались у ворот в одно и то же время. Привратник знает мистера Малгрейва, разумеется; знает, что тот навещает меня и это разрешено, и потому он решает, что вы пришли с мистером Малгрейвом, поскольку вы обмениваетесь последними новостями. Вы вместе заходите в дом, что неудивительно; вы видите, как некий джентльмен работает на улице, и ускользаете до того, как попадаетесь мне на глаза. Вы хотите побеседовать с мистером Олдершоу наедине, и, несомненно, размышляете над этим и предполагаете, что он может работать в саду с остальными. Как нарочно, вы направляете свои стопы за конюшни, где расположены огороды. Если бы вы так поступили, я бы не удивился, если бы вы обнаружили мистера Олдершоу среди латука и тому подобного. Вы улавливаете ход моих мыслей, сэр?

— Вполне, — ответил Холдсворт. — За мистером Олдершоу будет приглядывать служитель?

— Да, сэр. Разумеется. Мы здесь очень внимательно приглядываем за джентльменами. Полагаю, служитель будет находиться на огороде все время. Вероятно, он будет сидеть на скамейке у двери или следить за одним-двумя работающими там джентльменами. Он увидит ваш черный сюртук и, возможно, решит, что вы — коллега доктора. В конце концов, вы приходили с ним только вчера, так что подобная ошибка вполне естественна.

— В каком настроении проснулся мистер Олдершоу?

— Спокойнее, чем вчера, это точно.

— Он способен на разумную беседу?

Норкросс пожал плечами и достал часы.

— Я как раз совершаю обход наверху, — сообщил он. — Вот почему я вас не заметил.

Не попрощавшись, он направился прочь; его тяжелое тело переваливалось с боку на бок, как будто бедра были высечены из гранита.

Малгрейв присоединился к Холдсворту в коридоре.

— Сюда, сэр. — Он направил Холдсворта через боковую дверь на гравийную дорожку. — Ступайте мимо конюшен, сэр. Огород находится за ними.

Конюх с любопытством посмотрел на Холдсворта, когда тот прошел мимо входа в стойло, однако остановить его не попытался. На краю лужайки пять или шесть элегантно одетых джентльменов подстригали траву вдоль полоски деревьев. Еще один мужчина стоял на лужайке для игры в шары и громко, с выражением читал томик Фукидида, как будто обращался к обширной, хоть и невидимой аудитории. Два смотрителя беседовали поблизости в тени.

Холдсворт открыл калитку в заборе огорода. Третий смотритель разлегся на скамейке рядом с дверью, развернув газету поверх коленей и положив рядом с собой трубку. Он посмотрел вверх и в сторону, как если бы удовлетворился тем фактом, что Холдсворт — не один из пациентов, отлынивающий от назначенной ему работы.

Трое мужчин трудились на грядках с овощами. Двое из них, средних лет, выпалывали сорняки. На дальнем конце огорода маячил Фрэнк Олдершоу — одинокая фигура на четвереньках.

Холдсворт пошел по кирпичной дорожке, которая рассекала огород пополам. Сюртук и жилет Фрэнка были наброшены на тачку. Он стоял на коленях на свежевскопанной земле, облаченный в черные шелковые бриджи и изысканную белую рубашку. В руке он держал маленькую вилку, при помощи которой выкапывал редис. Должно быть, Фрэнк услышал шаги Холдсворта на дорожке, но взгляда не поднял.

— Доброе утро, сэр, — поздоровался Джон. — Позвольте с вами побеседовать.

Ответа не последовало.

— Мы мельком виделись вчера, — продолжил Холдсворт. — Даю слово, я не стану делать ничего против вашей воли.

Фрэнк перестал лихорадочно копать, но взгляда так и не поднял.

— Если что-то вам не понравится, достаточно будет позвать смотрителя и сказать, что я вам докучаю. Доктор не знает о моем визите. Он запретил мне говорить с вами наедине.

Фрэнк впервые повернул голову и посмотрел на Холдсворта. Несмотря на превосходную одежду, сейчас он едва ли походил на джентльмена. Лицо было вымазано землей, руки грязные, ногти обломанные. Олдершоу по-прежнему стоял на четвереньках и слегка раскачивался взад и вперед, как будто на плечах лежала невыносимая тяжесть.

— Я должен закончить этот ряд, — пробормотал он, — и следующий. Не то меня оставят без обеда.

— Времени вполне достаточно, — возразил Холдсворт. — Давайте немного поговорим.

Фрэнк воткнул вилку в землю, перекатился и сел на корточки на кирпичной дорожке.

— Я так устал. Я мог бы проспать вечность.

— Это потому что вас пичкают снадобьями.

Фрэнк кивнул.

— Чтобы убить скорбь.

— Что? Вы скорбите? Почему?

Фрэнк покачал головой, но не ответил.

— Говорят, вы видели призрака, — небрежно произнес Холдсворт, как будто встреча с привидением представляла для него легкий интерес, но не более. — Вероятно, то был призрак миссис Уичкот?

Голова Фрэнка упала на грудь.

— Это так? Как вы узнали, что это она?

— А кто же еще? — пробормотал Фрэнк. — Куда еще Сильвия могла пойти?

— Почему? Потому что она там умерла?

Фрэнк нарисовал на земле указательным пальцем круг, или ноль.

— Пожалуйста, скажите… почему вы вышли из дома в ту ночь? Вам понадобилось в отхожее место?

Фрэнк покачал головой. Его лицо исполнилось трепещущей живости, мускулы дергались и танцевали под кожей.

— Не мог уснуть, — сказал он. — Хотел подышать. Остальное неважно.

— Вы вышли на улицу, — сказал Холдсворт. — Вы хотели подышать, а остальное неважно. Понимаю.

Фрэнк почти с маниакальной силой затряс головой.

— Не понимаете. Глупец. Я мог делать, что угодно. Разве вы не понимаете? Я был свободен. Я был Богом. Я был Святым Духом. — Он обхватил голову ладонями. — А теперь я безумец. В голове все путается, ясно? Я ничего не понимаю. И вы не понимаете. Вы настоящий болван.

Холдсворт встал. Беседа приняла неожиданный оборот. Фрэнк заговорил с ним, как разъяренный молодой джентльмен говорит с простолюдином.

— Я — Святой Дух, — Фрэнк понизил голос. — И потому я видел привидение. Quod… quod erat demonstrandum[18].

— Вы счастливы здесь? — спросил Холдсворт после паузы.

— Я ненавижу это место и всех, кто здесь живет.

— Если хотите, возможно, вам удастся его покинуть.

— Я не могу вернуться домой, — возразил Фрэнк. — Я не поеду домой.

— Вы потому напали на мистера Кросса? Чтобы вас не отослали домой?

Фрэнк опустил голову и нарисовал еще один кружок на земле, еще один ноль.

— Бедный Кросс. На меня нашло… я ничего не мог поделать. И сейчас не могу. Лучше бы я умер. Почему я не умер?

Холдсворт чувствовал то же самое, когда домой принесли сперва Джорджи, а затем Марию. Несчастные люди говорят на одном языке. Он отдал бы жизнь ради Джорджи. Разве Мария этого не знала? Он отдал бы жизнь и ради того, чтобы спасти ее, но вместо этого нанес ей рану размером с пенни и заставил мечтать о смерти.

Прости меня.

— Скажите, — обратился он к Фрэнку. — Что, если я смогу убедить ее светлость приказать доктору Джермину отпустить вас под мою опеку?

— Как я могу вам доверять? Вы отвезете меня домой к матери. Откуда мне знать, может, вы отвезете меня куда-то, где еще хуже, чем здесь.

— Я не могу заставить вас доверять. Так позвольте мне воззвать к разуму.

— У меня нет разума.

— Полагаю, для этого у вас достаточно разума, сэр. Во всяком случае, давайте предположим, что достаточно. Если я попрошу ее светлость отпустить вас под мою опеку и мы найдем уединенное место для жизни… разве там не будет лучше, чем здесь? Что касается доверия… обдумайте это с моей точки зрения. Я могу исполнить свое предложение лишь с согласия вашей матери. Если с вами что-то случится, если из-за переезда произойдет хоть что-нибудь нежелательное, ее светлость возложит всю ответственность на меня. Из простого эгоизма я не способен причинить вам что-либо, кроме добра. Даже если не смогу помочь вам исцелиться, по крайней мере, вы окажетесь подальше отсюда, от доктора Джермина и его управления нравственностью.

Фрэнк нарисовал еще один ноль на земле.

— Я не хочу видеть мать, или Кросса, или Уичкота, или Гарри Аркдейла, или своего тьютора, или кого-то еще. Я никого не хочу видеть.

— Это легко понять. Если вы позволите поднять этот вопрос в беседе с ее светлостью, я скажу, что мы с вами должны жить в уединении. Это будет обязательным условием.

Фрэнк резко вскинул взгляд.

— Что, если я не хочу исцелиться? Вы об этом подумали? Что тогда?

Прежде чем Холдсворт успел ответить, за спиной раздался внезапный шум. Холдсворт и Фрэнк обернулись. В огород вошли двое мужчин — Норкросс и сам Джермин. Норкросс держал на коротком поводке мастифа. Второй смотритель вскочил на ноги, его газета полетела на землю. Невозмутимыми остались лишь двое пациентов средних лет, которые продолжили работать как ни в чем не бывало.

— Написать ее светлости? — вполголоса спросил Холдсворт. — Да или нет?

— Вы, сэр, — крикнул Джермин. — Немедленно идите сюда, не то я прикажу своему человеку спустить собаку.

— Да, — прошептал Фрэнк. — Скорее.

19

После богослужения море шапочек и мантий выплеснулось из дверей Большой церкви Девы Марии и постепенно рассеялось среди улиц, переулков и колледжей. Холдсворт остановился у ограды Сенат-хауса, чтобы насладиться зрелищем. Большинство прихожан были в университетской форме, их мантии и капюшоны изобиловали цветами и текстурами. Кто-то сутулился, кто-то вышагивал; некоторые прогуливались щебечущими стайками, другие молча, один или двое — уткнувшись носами в книгу. То был университет в воскресном облачении, и вид его был одновременно великолепным и неряшливым.

Джон не спешил вернуться в Иерусалим. На обратном пути из Барнуэлла он заглянул в Ламборн-хаус на Честертон-лейн, но открывший дверь мальчик-слуга сообщил, что мистера Уичкота нет дома. Холдсворт отказался назвать цель своего визита. Повернувшись, чтобы уйти, он заметил джентльмена с сухощавым красивым лицом, который смотрел на него из окна верхнего этажа. Уичкот, вероятно, принял его за назойливого торговца с неоплаченным счетом, и мальчик выпроводил его посредством вежливой лжи.