— Они часто встречаются?
— С февраля — нет. Видите ли, обычно они встречаются у мистера Уичкота, председателя клуба, но он недавно овдовел. Однако в среду…
— Эй! Слушайте!
Соресби и Холдсворт посмотрели в сторону крика. Аркдейл собственной персоной стоял в дверях, ведущих в подъезд Фрэнка Олдершоу. Он нетерпеливо помахал Соресби.
— Ну что, забрали? — Он обратил внимание на Холдсворта. — Прошу прощения, сэр, я не хотел вам мешать.
И Гарри исчез, поспешно нырнув в здание.
— Я лучше пойду, — сказал Соресби. — Мистер Аркдейл не любит ждать.
Он поклонился.
— Минуточку, — попросил Холдсворт. — Я слышал, что мистер Фрэнк Олдершоу член этого клуба.
— О да, сэр, — Соресби, который уже направился прочь, остановился и обернулся. — Кажется, его приняли в члены как раз на последнем собрании. Весьма любезный джентльмен, весьма.
Он выгнул пальцы. Костяшки хрустнули.
— Это был последний клубный обед. А потом умерла миссис Уичкот. Ее тело нашли в Длинном пруду на следующее утро.
День был теплым и все более душным. Элинор спустилась вниз и вышла через боковую дверь в Директорский сад. Она бродила по гравийным дорожкам взад и вперед, бесцельно пересекала собственные следы, как будто заблудилась в лабиринте. Прямые как стрела гравийные дорожки пролегали между клумбами, в основном треугольной формы. Все дорожки были окаймлены низкими живыми изгородями из самшита и тиса в голландском стиле. Она ненавидела их жесткую, маскулинную одинаковость. Будь ее воля, Элинор превратила бы парк в царство травы и деревьев, диких и романтических зарослей и потайных уголков.
Ее взор то и дело обращался к деревьям в Саду членов совета и рядом с Длинным прудом, и в особенности к прохладному зеленому гроту под восточным платаном. Какую бы тропинку она ни выбирала, рано или поздно все они приводили к пруду, к месту прямо напротив платана. Здесь пруд был шире всего. Мепал однажды сказал ей, что в его мрачной зеленой глубине таятся здоровенные карпы и даже огромные щуки. Кувшинки собрались гофрированным воротником вокруг того места, где нашли тело Сильвии Уичкот.
Элинор заметила движение уголком глаза и испытала укол раздражения, когда поняла, что не одна. Нечто черное мелькало на противоположном берегу среди пятен тени и света, создаваемых нависшими ветвями платана. Она развернулась и пошла по тропинке вдоль Длинного пруда, время от времени поглядывая через воду на Сад членов совета на той стороне.
Она направилась по диагонали в противоположный угол сада, где водная гладь была отгорожена высокой густой изгородью, также из самшита. Дорожка вела к калитке из кованого железа, врезанной в изгородь, а за ней через пруд был перекинут маленький мостик Фростуик-бридж, ведущий в главный сад. Элинор мгновение постояла у калитки, глядя сквозь решетку на зеленое и залитое солнцем пространство.
Холдсворт шел к Церковному двору. Его косая тень скользнула по траве на противоположной стороне моста. Элинор дернулась в сторону, но опоздала. Он заметил ее и поклонился, и ей пришлось присесть в реверансе в ответ. Он изменил направление движения и ступил на мостик.
— Ваш визит в библиотеку оказался плодотворным, сэр? — спросила она.
— Я только начал, мадам, не более. — Он пересек мост и подошел к калитке. — Я только что говорил с главным привратником.
— Мепалом? Вам что-то нужно?
— Я хотел спросить его о том, как было обнаружено тело миссис Уичкот.
Элинор дернула ручку калитки. Та не поддалась.
— Очень жаль, сэр, но калитка заперта. Мне кажется недружелюбным беседовать с вами подобным образом.
Джон улыбнулся, и она заметила, что у него все зубы на месте. Она подумала, что он хорошо сложен и ничуть не обрюзг. Интересно, какой была его покойная жена и какие чувства он в ней пробуждал?
— Пожалуйста, не беспокойтесь, — произнес Джон. — Это неважно.
— Мепал помог вам?
— Он показал мне, где нашли тело, — Холдсворт помедлил. — Надеюсь, эта тема не слишком болезненна для вас.
Элинор покачала головой.
— Не более чем обычно. Мепал помог вытащить ее из воды.
— Да, он и золотарь, который поднял тревогу. Мепал сказал мне, где его искать.
— Сомневаюсь, что вы много от него узнаете. Доктор Карбери говорит, что он не в состоянии связать и двух слов.
— Я должен потянуть за все ниточки.
Элинор промолчала. На тыльной стороне его ладони росли темные волосы. Джон не побрился утром, и теперь его скулы окаймляла щетина.
— В конце концов, что еще я могу сделать? — продолжил Холдсворт с некоторым раздражением, как будто она возражала.
— Да, но что в этом проку, сэр? — Элинор с ужасом ощутила, что ее глаза наполнились слезами. — Что нам всем в этом проку? Мы не можем повернуть время вспять. Мы не можем вернуть миссис Уичкот. Она мертва. Все кончено.
— Не все, — возразил Джон. — Думаю, что еще не все. Вы не могли бы помочь мне разрешить одну географическую проблему? Мепал утверждает, что миссис Уичкот нашли в воде вон там, как раз под огромным платаном.
— Да, насколько я понимаю.
— Но где ее тело упало в воду?
Элинор уставилась на него.
— Откуда мне знать, сэр?
— Все считают, что миссис Уичкот упала в воду в Директорском саду, поскольку у нее был ключ от частной калитки на Иерусалим-лейн. Но — по крайней мере, теоретически — она точно так же могла упасть в Саду членов совета или главном саду колледжа.
— Несомненно, она упала в Директорском саду. Она бы не нашла дорогу в другие сады.
— Но мы ведь не знаем, как она умерла, — произнес Джон медленно и тихо. — Мы не знаем всех обстоятельств, не знаем, была ли она одна. Мы даже не знаем, был это несчастный случай, самоубийство или убийство.
Слезы брызнули из глаз Элинор и покатились по щекам. Она ощутила ужасную слабость и схватилась за вертикальные прутья калитки, чтобы не упасть. Мрачное лицо Холдсворта на мгновение расплылось в ее глазах. Затем, на краткое, но потрясающее мгновение, она ощутила тепло его ладони на своей.
— Мадам, — настойчиво произнес он. — Вы нездоровы? Позвать вашу служанку? Принести воды?
Элинор покачала головой, отвернулась, чтобы Джон больше не видел ее лица, и, не сказав ни слова на прощание, поспешно зашагала к садовой двери дома. Она презирала себя за то, что выказала подобную слабость. Ненавидела Холдсворта за то, что он стал свидетелем ее слабости. И презирала и ненавидела еще больше за странное, покалывающее тепло, которое разлилось по ее телу от прикосновения его ладони.
Элинор не обернулась, но знала, что он еще стоит у калитки и смотрит сквозь решетку на ее удаляющийся силуэт.
16
Ворота все еще были открыты. Войдя в колледж, Уичкот заметил в привратницкой Мепала, который подставлял газету свету лампы. Уичкот пересек Церковный двор, подошел к подъезду в юго-восточном углу, поднялся на второй этаж и заколотил в дверь Аркдейла набалдашником трости.
— Пошел вон! — раздался голос из квартиры.
Уичкот повернул ручку и распахнул дверь. Комнаты были теснее, чем у Фрэнка Олдершоу на другой стороне лестничной площадки, и окон в них было меньше. Но планировка оставалась схожей. Аркдейл находился не в гостиной, а в маленьком кабинете за ней. Через открытую дверь было видно, как он сидит за столом у окна перед грудой книг, с пером в руке.
— Черт, я же сказал… — Он осекся, когда увидел, кто пришел. — Филипп! Что вы здесь делаете?
Уичкот стоял в дверном проеме и глядел на него сверху вниз.
— Радушное приветствие, ничего не скажешь. И что за чертовщина здесь творится?
Аркдейл был облачен лишь в рубашку и бриджи; вокруг головы он намотал влажное полотенце, наподобие грязного тюрбана. Его бриджи были расстегнуты на коленях и талии для лучшего доступа воздуха.
— Вы забыли, что мой дядя в Кембридже? — спросил он. — Он уже в «Синем вепре»… Рикки как раз наносит ему визит вежливости. Меня не пригласил… однако я уверен, старик что-то замышляет. У него пунктик насчет медали Водена.
— Он думает, что вы способны ее выиграть? — Уичкот так удивился, что не озаботился скрыть скептицизм в голосе.
— Почему бы и нет? — возразил Аркдейл.
— Я впервые вижу вас за книгами.
— В свое время я много читал, — отрезал Гарри. — Если мужчина предпочитает иные занятия, это еще не значит, что он никогда не открывает книгу. В любом случае, я не обязан выигрывать проклятую медаль, слава богу; к тому же один из сайзаров обещал мне помочь. Достаточно убедить дядю, что я пытаюсь ее получить. Беда в том, что в противном случае он грозится забрать меня из университета. Он пришел в ярость от некоторых счетов, хотя и половины их не видел.
— Когда вы покажете ему работу?
— Завтра. Он обедает в колледже после церковной службы. А затем они с Рикки проверят мою готовность.
Уичкот прислонился к дверному косяку.
— Но вы не подведете нас в среду, надеюсь? Мы полагаемся на вас, Гарри. Однако если вы струсите, дайте знать. У меня список кандидатов длиной с руку.
— Нет, нет, — Аркдейл махнул рукой на книги и бумаги перед собой. — Честное слово, как только я от них избавлюсь, все мои мысли будут о среде. Костюм мне сегодня прислали. Я его уже примерил, и выглядит он превосходно. Sans souci, а? — он причмокнул. — Это по мне. Все готово? Э… жертва ждет?
— О да. Можете не беспокоиться на этот счет.
Аркдейл вытер лоб рукавом рубашки.
— Клянусь честью, становится все жарче.
— Не стану вам больше мешать, — Уичкот пошел прочь, но остановился, словно ему в голову пришла внезапная мысль. — Кстати, по секрету насчет Малгрейва. Я его уволил.
У Аркдейла отвисла челюсть.
— Я думал… в смысле, он работал на вас много лет.
— Больше не работает. Я поймал его на воровстве… я давно это подозревал. Советую вам весьма серьезно поразмыслить, хотите ли вы впредь пользоваться его услугами.
— Боже праведный, — Аркдейл откинулся на спинку кресла. — Удар прямо в сердце. Малгрейв — замечательно предупредительный слуга… всегда знает, где раздобыть то, что нужно…
— Но ему нельзя доверять, — возразил Уичкот. — Ничего не поделаешь.
Мысли Гарри текли другим путем.
— Любопытно… Рикки тоже об этом прослышал?
— Что?
— С тех пор, как Фрэнк уехал, Малгрейв постоянно заходил к нему в комнаты, забирал то да се. Наверное, Фрэнк дал ему ключ. Но сегодня перед самым обедом Рикки зашел к нему с человеком леди Анны, и они обнаружили Малгрейва. Разразился скандал. Он забрал у Малгрейва ключ.
Уичкот нахмурился.
— С человеком леди Анны?
— Я встретил его в комнатах Рикки сегодня днем. Некто Холдсворт.
— Я знаю.
— Вероятно, он работает под началом того старого дворецкого… Как бишь его? Ну, знаете — тот, который выглядит так, как будто уже умер.
— Кросс, — сказал Уичкот. — Холдсворт навестил Фрэнка. Вам об этом известно?
Аркдейл взглянул на него.
— И? — В его глазах мелькнула тревога. — Как, по-вашему, они о чем-то прослышали?
Уичкот засмеялся, хотя втайне тревожился о том же; Гарри не знал и половины случившегося той февральской ночью.
— Откуда старой даме в Лондоне что-либо знать? Но хватит об этом… я не стану вам больше мешать. Так, значит, до среды. И постарайтесь явиться в боевом расположении духа. Робость неуместна, когда приносишь жертву богам.
Войти в «Энджелс-Ярд» можно с Зернового рынка. Холдсворт оказался в кафе, где официант направил его к привратнику, а тот, поощренный шестипенсовиком, охотно провел к отхожему месту за кухнями. Сарай вонял, как навозная куча на конюшне. В углу на груде мешков храпел мужчина.
— Сюда, сэр, — произнес привратник. — Том Говнарь к вашим услугам.
Он схватил спящего за плечо и встряхнул так сильно, что приподнял бы и мешок с углем. Золотарь застонал, открыл глаза, перекатился на бок и изверг содержимое желудка на пол.
— Как нажито, так и прожито, — заметил привратник. — Судя по запаху, он пообедал пивом и рюмкой-другой чего покрепче.
Он схватил Тома за ухо большим и указательным пальцем и привел его в сидячее положение.
— К тебе джентльмен. Гляди веселее.
— Спасибо, — поблагодарил Холдсворт привратника. — Этого достаточно.
Он подождал, пока мужчина уйдет, и снова повернулся к Тому Говнарю, вытиравшему рот рукавом.
— Меня прислал мистер Мепал из Иерусалима.
— Я ничего плохого не сделал, сэр. Я же говорил мистеру Мепалу, мне надо выполнять свою работу, и я не виноват, что колеса тележки гремят…
Холдсворт достал шиллинг из кармана жилета и поднял повыше. Воцарилась тишина, как будто окончание фразы обрубили топором. У Тома отвисла челюсть. Единым слитным движением рука метнулась к монете, схватила ее и засунула в карман бриджей. Шатаясь, он поднялся на ноги, при этом чуть не упал. Том был невысоким, сгорбленным мужчиной, лет на десять или двадцать младше, чем можно предположить по его виду. На нем красовалось все то же длинное коричневое пальто. Акцент уроженца Болот был густым и вязким, как ил, и поначалу Холдсворт разбирал от силы одно слово из трех.
Холдсворт вывел его во двор, где Том слегка оживился на свежем воздухе.
— Я ничего плохого не сделал, сэр, — повторил он, — только выполнял свою работу.
— Я хочу задать тебе несколько вопросов о теле, которое ты нашел.
Том хитро посмотрел на него.
— Каком еще теле?
— Не шути со мной, если ценишь доброту мистера Мепала. Расскажи о леди в Иерусалиме. В пруду.
— Я подумал, что это простыня или мантия в воде, сэр.
— Почему? Было темно?
— Довольно темно. Перед самым рассветом. Я упал в воду. Господи боже, ну и холод! И… я коснулся ее руки… — Он снова осекся, кривя лицо. — Подумал, что это та, другая.
— Какая другая? — озадаченно спросил Холдсворт.
— Супруга его чести, сэр.
— Жена директора, миссис Карбери?
Том кивнул.
— Но это не она бродила на этот раз. А та, хорошенькая.
— Выходит, ты знал ее в лицо?
Золотарь беззубо усмехнулся.
— Такую не забудешь, сэр, стоит хоть раз ее увидеть. Она часто навещала ту, другую. Я узнал ее, сразу как мы вытащили тело на берег. Лицо совершенно безумное, как будто она увидела призрака. Говорят, в Иерусалиме много привидений, и они ходят по ночам, как то, другое привидение…
— Вздор. Привидения существуют лишь в воображении глупцов и детей. Однако я не стану с тобой спорить, — Холдсворт подавил нарастающую ярость, сознавая ее абсурдность, обескураженный самим ее существованием. Что-то в его сознании на мгновение поднялось на поверхность и исчезло. Он попытался ухватить мелькнувшую мысль, но не успел. — Вернись к тому моменту, когда ты упал в воду и обнаружил, что перед тобой тело. Оно плавало лицом вверх?
— Не знаю, сэр.
— Что ты сделал?
Том закрыл глаза.
— Было холодно, сэр, смертельно холодно. Я заорал, и завопил, и решил, что тону. Но потом встал ногами на дно, а ил и водоросли цеплялись за меня, как будто хотели утянуть вниз.
— Прекрати молоть чушь. Даже если там были ил и водоросли, они не хотели утянуть тебя вниз. У них в любом случае нет чувств.
— Да, сэр. Прошу прощения, сэр. Я пытался вылезти на берег, когда прибежал мистер Мепал и вытащил меня из воды, — на лице мужчины появилось горделивое выражение. — И я упал в обморок от ужаса, сэр.
— Чертов глупец, — произнес Холдсворт.
— Да, сэр, но я тут же очнулся. Затем пришел мистер Ричардсон, и мы вытащили бедную леди из воды и положили на берег. Тогда я и увидел, кто это. Мистер Ричардсон велел мистеру Мепалу сходить за людьми и принести дверь, чтобы положить на нее тело, — мужчина умолк, опасливо поглядывая на Холдсворта. — Ее лицо было таким странным… Как будто она до смерти испугалась. Богом клянусь.
— Как, по-твоему, это случилось?
— Я подумал, что леди осталась у миссис Карбери, как порой делала. Вышла подышать и, быть может, споткнулась. Упала и ударилась головой, сэр, вот именно, и полетела в воду.
— Ударилась головой? С чего ты взял?
— Из-за раны, ваша честь.
Холдсворт уставился на него. Том Говнарь простодушно вернул взгляд. На мгновение повисла тишина.
— Раны? — небрежно переспросил Холдсворт. — И что же это была за рана?
— На голове, сэр.
Холдсворт поежился, несмотря на теплый вечер.
— Свежая рана?
— Да, сэр. Мы ждали дверь, чтобы положить на нее тело, и мистер Ричардсон решил проверить, может, в леди еще теплится жизнь. А я сидел на берегу рядом с ним. Он тоже видел рану.
— Но ты сказал, что дело было перед рассветом, — возразил Холдсворт. — Как тебе удалось все это заметить?
— Светлело с каждой минутой, — ответил Том с ноткой упрека. — Я видел рану так же ясно, как вижу вас.
— Синяк или рана? Кожа была разорвана?
— Наверное, и то, и другое, ваша честь. Кожа была разорвана, это точно.
— Рана кровоточила?
— Нет, сэр. Кровь, наверное, смыло.
Холдсворт смотрел на него и с тошнотворной ясностью видел маленькую гостиную на Банксайд, где Мария часто молилась и куда принесли ее сочащееся влагой тело. Никто не проронил ни слова насчет разбитого окна, выходящего на реку, сломанного стула или пятен крови на полу. Кто-то закрыл Марии глаза, и Джон был рад этому. Даже мертвые глаза способны обвинять. Ее голова была ободрана сбоку. Рана на левом виске, наполовину прикрытая прядями мокрых волос.
Цвета тернослива. Размером с пенни.
Джон молился о том, чтобы рану ей нанесла река. Ведь если это случилось не тогда, когда она упала в воду или сразу после; значит, это случилось раньше: когда он ударил ее, когда швырнул через комнату.
— В любом случае, это ничего не значит, — произнес Том. — Мистер Ричардсон сказал, что это неважно, было темно, и бедная леди упала в воду и утонула.
— Какого размера она была? — спросил Холдсворт.
— Кто, сэр?
— Рана на ее голове, черт тебя побери, — Холдсворт схватил Тома за лацкан пальто. — Ради Христа, скажи мне, какого размера?
Том поднял дрожащую руку. Соединил большой и указательный палец в кружок.
Размером с пенни.
17
Закончив с Томом Говнарем, Холдсворт дал коричневому человечку еще один шиллинг ее светлости и зашагал к рынку. Он не знал, чем заняться. Пить ему не хотелось, потому что голова и без того болела. Сидеть в профессорской комнате Иерусалима — тем более. Но больше всего он не желал думать о ранке размером с пенни на женском виске.
Казалось, атмосфера жарких суетливых улиц переместилась к нему в голову. Рынок был полон пьяных, которые спорили, играли в азартные игры, обнимались, пели, извергали содержимое желудков и спали. На углу Зернового рынка и Овощного рынка бушевала драка трех горожан с четырьмя студентами.
Холдсворт попытался представить лицо Марии, но не смог вспомнить, как она выглядела. Она усохла до болезненной пустоты, подобно ампутированной конечности. Но, по контрасту, представить Элинор Карбери было даже слишком легко. Сама мысль о жене директора казалась вероломством по отношению к несчастной утонувшей Марии.
Холдсворт свернул на темную и узкую улицу, ведущую на юг. По необходимости, продвигался он медленно. Людей и огней здесь было меньше, но здания напирали с обеих сторон, и воздух не казался прохладнее. Переулок вымощен булыжником, посередине пролегала канава. Вонь отвратительная. Груды мусора вытекали на дорогу. Скороговорке и возне крыс не было конца, и время от времени перед глазами мелькали их торопливые длиннохвостые тени.
Проблема в том, сказал себе Джон, что его послали в Кембридж, дабы воззвать к разуму Фрэнка Олдершоу, а вышло так, что он вообще не смог с ним поговорить. Также его просили найти привидение, а он нашел мертвую женщину с раной на голове.
Раной, как у Марии?
Но власти Иерусалима — и уж точно Ричардсон с Мепалом — решили не обнародовать рану миссис Уичкот. Наиболее вероятное объяснение — своекорыстное, а именно, что ради сохранения репутации колледж решил по возможности предотвратить сплетни о смерти Сильвии Уичкот. Вовсе не обязательно, что за ее смертью скрывается нечто иное, нежели самоубийство. Рана могла возникнуть в результате падения в пруд; например, женщина ударилась головой о камень. Или, возможно, во время своего продвижения к колледжу по плохо освещенным и плохо замощенным улицам она поскользнулась и упала; более того, странно было бы, если бы она не упала. К тому же, золотаря нельзя считать надежным свидетелем. Долго ли сообразить, что чем более сенсационна история, тем больше внимания привлекает ее рассказчик?
Рана размером с пенни.
Фраза крутилась у него в голове, как проклятие. Скорее благодаря удаче, чем здравому смыслу, Холдсворт обнаружил, что преодолел лабиринт узких улиц и вышел на свободное пространство в форме топора. Утренняя прогулка помогла ему узнать в нем Скотный рынок. Вдоль его южной стороны пролегала Берд-Болт-лейн. Если повернуть налево, через несколько минут он окажется в Иерусалиме.
Господь всемогущий, даже здесь странная жара не по сезону была невыносима. Она подрывала силу его духа, сметала укрепления разума. Джон не мог отогнать мысли о прохладной белой коже Элинор Карбери.
Размером с пенни, пробормотал он вслух, размером с пенни. Как будто эта чертова рана — неважно, Сильвии или Марии, — ключ. Ключ от двери внутри его, которую лучше бы не открывать до Страшного суда. Если он позволит двери отвориться, бог знает что появится на свет.
Он хотел женщину, впервые за несколько месяцев, почти любую женщину, но лучше всего — Элинор. Она не была красавицей, по крайней мере, в общепризнанном смысле, но обладала чем-то более могущественным, нежели красота, свойственным столько же душе, сколько и телу. Да простит его господь, но он хотел ее, и не мог этого отрицать.
Холдсворт видел ладонь Элинор на калитке Директорского сада. Вспоминал, как она слегка задрожала от его прикосновения и как у нее перехватило дыхание, словно он уколол ее булавкой, в миг перед тем, как она повернулась и направилась прочь.
Но что, если бы она осталась? Если бы позволила его руке лежать на своей? И что, если они снова встретятся в саду, на этот раз ночью. Сегодня ночью. Он подумал о гладких пальцах Элинор, скользящих по его руке и…
Реальные шаги разрушили сладостную иллюзию; видение мгновенно стало хрупким и мишурным, обнажив истинную подоплеку банальной похотливой фантазии.
Размером с пенни.
Ах, Мария, прости меня.
Кто-то шел по переулку со стороны Иерусалима. Холдсворт отступил в тень зарослей кустов и деревьев на углу рынка. В столь позднее время навстречу может попасться кто угодно. А здесь, на окраине города, самое подходящее место для грабежа. По ту сторону переулка начинается Лиз, полоса неогороженных полей и болотистой пустоши, окаймляющая город с юга.
Прости меня.
Лампа тускло мерцала над дверью здания на противоположном углу рынка, освещая несколько ярдов мощеного тротуара. Пока Холдсворт наблюдал, невысокий коренастый мужчина медленно шагнул в пятно света и замер. Он стоял, засунув руки в карманы и глядя в темноту на противоположной стороне дороги.
Или не глядя? А давая себя разглядеть?
Другие, более легкие шаги. Женщина пересекла дорогу, направляясь к мужчине. Похоже, пряталась в Лиз или рядом. Она подошла к мужчине, их головы почти соприкоснулись. Они обменялись парой тихих слов. Мужчина взял женщину за подбородок и приподнял ее лицо к свету. Холдсворт испытал укол зависти: совершенно ясно, о чем они договаривались. Звякнули монеты. Женщина нырнула в темноту. Мужчина ждал. Он смотрел вверх и вниз по переулку, крутя головой, что позволило Холдсворту разглядеть его профиль.
Это был молодой мистер Аркдейл. Зависть Холдсворта сменилась отвращением. Так вот как можно найти шлюху. Надо встать под фонарем на Скотном рынке и подождать, пока она прилетит, подобно мотыльку на огонь. Если остаться здесь и подождать на свету, возможно, ему тоже повезет. Неужели он дошел до того, чтобы искать подобных удовольствий? Безутешный вдовец, по крайней мере, обладает некоторым чувством собственного достоинства. Но не мужчина, который платит за совокупление в темноте.
Гарри Аркдейл быстро пересек дорогу. В жарком предвкушении обладания женщиной он нырнул в Лиз, погружаясь все глубже и глубже в темноту, которая уже поглотила его шлюху.
Прости меня.
Мало кто мирно спал в эту ночь. Надвигалась гроза.
Покинув сэра Чарльза Аркдейла в «Синем вепре» после ужина, мистер Ричардсон не вынес мысли о немедленном возвращении в колледж и принялся бесцельно бродить по улицам. Неестественная жара вызвала зуд, и он чесался на ходу, особенно под париком. Воздух был донельзя отвратительным… Ричардсон принюхался и уловил знакомый неприятный запашок дубящихся кож.
Вечер выдался не самым приятным — сэр Чарльз от природы был властолюбив и наслаждался звуком собственного голоса. Кроме того, ему не нравились просочившиеся слухи о несчастном случае в Иерусалиме, и тьютору пришлось проявить максимум осторожности. Но и теперь, когда все закончилось, Ричардсон не мог расслабиться. Слишком многое занимало его мысли, и будущее было неясно.
Возле церкви святого Михаила Ричардсону показалось, что кто-то пробормотал его имя. Или, скорее, не его имя, а похожее. Риченда. Он сказал себе, что выпил слишком много вина, хотя внезапно ощутил себя до неприятного трезвым. И прибавил шагу.
Тобиас Соресби бродил по улицам, подобно мистеру Ричардсону, хотя, в отличие от тьютора, был совершенно трезв. Его размашистый шаг время от времени подчеркивался тихим треском, когда он разминал указательные пальцы. Сайзар с растущим отчаянием пытался взвесить все «за» и «против» решения столь сложного и столь весомого, что оно внушало ему страх. Сегодня он узнал, что мистер Мискин может вскоре отказаться от Розингтонского членства. Весьма неожиданно. Это может все изменить.
В своих блужданиях Соресби прошел мимо домика на Трампингтон-стрит, где миссис Фиар при свечах корпела над гобеленом с изображением разрушения Содома, а может, Гоморры. Когда ее глаза устали, она позвала Доркас, проверила замки и засовы на дверях и окнах и приготовилась ко сну. Однако, задув свечу, миссис Фиар так и не уснула. Ей тоже не давали покоя важные размышления. Более всего она тревожилась за Филиппа Уичкота. Она не хотела о нем тревожиться, но давным-давно смирилась с тем, что это неизбежно. Если бы у нее был собственный ребенок, все могло оказаться иначе. Она винила Сильвию во всех бедах Филиппа.
Миссис Фиар думала, что после смерти этой женщины жизнь наладится, но на деле все пошло только хуже.
Этажом выше спальни хозяйки Доркас разделась и легла на кровать. Она была совершенно голой. Пот тек ручьями. Ее комната располагалась под самой крышей, и, казалось, здесь скопился весь жар дня.
Доркас прочла «Отче наш» как полагается, а потом еще раз, задом наперед, просто на всякий случай. В левой руке она сжимала головку чеснока. Цыганка на рынке сказала, что это верное средство от привидений.
В феврале они положили Табиту Скиннер на соседнюю кровать и накрыли с головой одеялом. Доркас провела бессонную ночь подле мертвой девушки. Всем известно, что душа бродит поблизости от своего земного вместилища, пока тело не предадут христианскому погребению. А в таких случаях, как с Табитой, когда обстоятельства смерти оказались греховными, душа может задержаться в том месте, где лежало ее тело, намного дольше.
И теперь Доркас порой снилось, что девушка сбрасывает одеяло, садится на кровати и говорит с ней. Иногда Скиннер говорила с Доркас наяву. Но та никак не могла разобрать ее слова. Однажды ей приснился кошмар, в котором Табита встала и забралась к ней в постель. Девушка с криком проснулась, и миссис Фиар поднялась по лестнице и высекла ее.
Доркас молилась, но это не помогало. Воспоминание о Скиннер, живой и мертвой, висело в воздухе подобно дурному запаху, равно как и жуткая жара. Доркас лежала, опустив правую руку между ног, и гадала, что именно они сделали с Табитой.
— Таб? — прошептала она в темноту. — Таб? Пожалуйста, уходи, будь душкой.
Малгрейв, живший неподалеку от Ламборн-хауса в домике, задворки которого выходили на крепостной ров, дремал в кресле после позднего ужина. Большую часть вечера он провел за подсчетами своих капиталов: дом, в котором он жил, несколько сотен фунтов в банке и примерно столько же в надежных ценных бумагах.
Он делал деньги на потакании прихотям богатых щенков, точно так же, как Том Говнарь делал деньги из дерьма. Работа утомительная, но прибыльная. На грани яви и сна у него возник план, как меньше работать и больше получать. В конце концов, у банкиров и юристов есть клерки, У торговцев — ученики, а у приходских священников — викарии. Чем джип хуже них?
В доме доктора Джермина в Барнуэлле Фрэнк Олдершоу лежал на спине в своей комнате. Он храпел. После утренней вспышки ярости Джермин приказал как следует напичкать его лауданумом. Каждый час привратник отпирал дверь и светил фонарем ему в лицо, чтобы убедиться, что он не сбежал и все еще дышит.
Гарри Аркдейл был в Лиз. После обеда он не выпил ни капли вина. Он закончил работать над своими заметками к медали Водена, а также над подробным комментарием Соресби. К некоторому своему удивлению, Гарри уверился, что усвоил их в должной мере, дабы достойно проявить себя под бдительным взором дяди Чарльза, ученостью которого все восхищались, но мало кто ее видел. Он сомневался, что результат обманет мистера Ричардсона, но это его не беспокоило. Рикки не захочет расстраивать сэра Чарльза больше, чем это удастся его племяннику.
Аркдейл обнаружил, что сочетание прилежания и непривычной трезвости весьма укрепило его силы. Девушка сказала, что ее зовут Хлоя — ага, как же! Но свое дело она знала хорошо. Гарри прижал ее к дереву и обошелся с ней по-мужски… он полагал, что она не скоро забудет энергичные удары его могучего membrum virile. Аркдейл не преминул воспользоваться защитой, поскольку был в своем роде осмотрительным юношей, хотя, конечно, защита умаляет удовольствие любовной схватки. Но в клубе Святого Духа защита ему не понадобится, поскольку жертва будет девственницей.
Для такого случая годится только девственница. В конце концов, это клуб Святого Духа, а Святой Дух настоял на девственнице. В том-то и соль.
В Директорском доме в Иерусалиме Бена отпустили на ночь. Он покинул колледж и отправился в свою комнату на Боден-Элли, у северной стены Иерусалима.
Служанка Элинор Карбери, Сьюзен, единственная прислуга, которая спала в доме, поднялась в свою спальню на чердаке и задвинула засов. Открыла сундук. Достала особую одежду, которую носила в выходные, и разложила на кровати. Встала рядом на колени и подняла свечу повыше, чтобы лучше видеть.
Наконец она сделала выбор. Бархатный плащ, который ей подарила миссис Карбери. Это был ее любимый наряд, самая чудесная вещь, которой она обладала, и выглядел он таким опрятным и свежим, как будто его только вчера доставили из лавки мистера Троттера на Сейнт-Мэрис-лейн. Несмотря на теплый вечер, Сьюзен накинула плащ на плечи. Роскошные мягкие складки упали до пола, окутывая ее. Она глубоко вдохнула их запах, впитывая сущность плаща и пропуская ее через себя. Потом закрыла глаза, погладила ткань и подумала о Бене.
Элинор Карбери тоже отправилась к себе в спальню и тоже не спала. Она сидела в темноте в кресле и прислушивалась к звукам вокруг. На лестничной площадке раздались шаги, и Элинор сразу поняла, какие из них принадлежат Холдсворту. Она попыталась убедить себя, что бесполезно оглядываться на свои прошлые ошибки, как в браке, так и во всем остальном. Необходимо довольствоваться тем, что имеешь. В конце концов, грешно отчаиваться, если у тебя есть крыша над головой и кусок хлеба. Больше всего на свете она боялась бедности.
Интересно, что Сильвия Уичкот подумала бы о Холдсворте, и что — он о ней? Она очаровала бы его, как и столь многих мужчин? Холдсворт явно обладал божьей искрой и зачатками развитой личности. Но в нем ощущалась безжалостность, как будто ему было все равно, обойти преграду на жизненном пути или просто сбросить ее в пропасть. Возможно, смерть жены и сына сделала его угрюмым фанатиком. В целом, Элинор было не по себе, оттого что он жил в ее доме, как и вообще в Иерусалиме. Быть может, ей удастся убедить леди Анну сократить его пребывание в Директорском доме? С другой стороны, ей не хотелось, чтобы он уходил.
Время шло. Часы на зданиях колледжа и церквях отбивали четверти часа. Воздух становился все более жарким и душным. Лишь глубоко за полночь первые тяжелые капли дождя упали на нагретый свинец старых крыш, на пыльные вонючие улицы, на выжженные сады и на немногих людей, которые все еще оставались снаружи.
За рекой, в Ламборн-хаусе на Честертон-лейн, Филипп Уичкот до сих пор бодрствовал. Он сидел за столом в своем кабинете. Гора бумаг, казалось, стала еще выше и запутаннее, чем утром, как будто в его отсутствие счета с вялым энтузиазмом скрещивались между собой.
Дождь застучал в окно. Уичкот позвал мальчишку, который дремал на стуле в коридоре. Ребенок, спотыкаясь и протирая сонные глаза, вошел в комнату. Огастес! Какое значительное имя для столь незначительного мальчишки.
— Принеси еще свечей. Погоди минутку… сколько тебе лет?
— Тринадцать, ваша честь, — Огастес опустил глаза. — То есть, будет в сентябре.
— Иди сюда. Встань передо мной.
Огастес медленно приблизился к нему и остановился в четырех футах от хозяина. Уичкот развернул стул, чтобы оказаться лицом к лицу с мальчишкой. Он взглянул на костлявого ребенка перед собой. Парень едва заметно дрожал. Он ожидал удара.
— Как давно ты на меня работаешь?
— Почти девять месяцев, сэр.
— Хочешь оставаться у меня и дальше?
— О да, ваша честь. Если позволите. Понимаете, нас дома восемь человек, и мама не может всех прокормить. — В голосе мальчика появилась нотка паники. — Мне нравится мое место, правда, сэр. Надеюсь, вы мной довольны.
— Посмотрим. А теперь принеси свечи.
Когда мальчик вернулся, Уичкот приказал ему осветить дорогу наверх. На лестничной площадке он отпер дверь в комнаты Сильвии. Оказавшись внутри, приказал мальчику поставить свечи и уйти. Оставшись в одиночестве, принялся бродить из комнаты в комнату со свечой в руке. Он выставит мебель Сильвии на аукцион в понедельник. Его кредиторы получат сигнал, что у него туго с деньгами, но тут уж ничего не поделаешь. По крайней мере, у него появится немного наличных, и ему больше не придется глядеть на этот чертов остов кровати.
У Сильвии были от него секреты. Теперь он это знал. Так что она могла спрятать от него ценности. Надо абсолютно точно убедиться, что он ничего не упустил… кольцо, быть может, или пару гиней; пригодится что угодно.
Уичкот открыл бюро и поставил подсвечник на крышку. Запустил руку в глубь ниши. Из-за тусклого освещения он неправильно оценил расстояние. Кончики его пальцев наткнулись на стойку, которая удерживала на месте маленькие ящички и полочки. Стойка слегка подалась при его прикосновении. Филипп вынул один из ящичков и потянул за стойку. Она легко выскользнула из глубины бюро.
Уичкот вынул ее и положил на пол. Посветил свечой в широкое и неглубокое отверстие за ней, провел по его поверхности пальцами. К своему разочарованию, он обнаружил лишь пыль. Затем пошарил в углу и нащупал очертания маленькой неглубокой ниши сбоку стола. В ней что-то лежало.
От нетерпения Филипп чуть не опрокинул свечу. Достал маленький сверток, завернутый в обрывок пожелтевшей бумаги. Господь всемогущий, подумал он, банкнота, пожалуйста, пусть это будет банкнота. Но когда Уичкот развернул бумагу дрожащими руками, что-то острое укололо его палец, и он закричал, равно от удивления и боли. К бумаге была приколота ржавая булавка.
Поднеся сверток ближе к пламени свечи, Уичкот до конца развернул бумагу. Булавка удерживала на месте прядь темных жестких волос. Сильвия подписала ее «Мой драгоценный Филипп».
Уичкот в ужасе ощутил, как его глаза наполнились слезами. Как странно и неловко! Так вот что Сильвия хранила в своем главном тайнике, старательно завернув в ожидании будущего, которое уже никогда не наступит… Теперь он вспомнил, как в пору ухаживания встал на колено и попросил у нее прядь волос, а она покраснела и после долгих споров согласилась. И попросила прядь его волос в ответ.
Филипп осторожно свернул листок, засунул его в карман жилета и тихо позвал:
— Сильвия?
Пламя свечи дрогнуло. Из спальни донесся тихий звук. Вздох? Стон боли, мгновенно подавленный?
Чепуха. Это просто ветер и дождь в дымовой трубе, и шелест воды в водостоке за окном.
Уичкот пососал уколотый палец. Рана оказалась глубже, чем он думал. Кровь была соленой на вкус. Что он сделал с прядью волос, которую она ему подарила? Филипп понятия не имел.
Не вынимая пальца изо рта, Уичкот поднес свечу к двери спальни. Он стоял в дверях и смотрел на темные очертания огромной кровати.
Деревянная клетка, подумал Филипп, темница для теней и секретов.
— Сильвия? — прошептал он. — Сильвия? Это ты?
18
Когда Сьюзен ее разбудила, Элинор Карбери велела девушке открыть окно как можно шире. Небо было затянуто высокими серыми тучами. Прохладный воздух приятно пах сырой землей. Большую часть ночи лил дождь, но к рассвету почти прекратился. Элинор спросила, где ее муж, и узнала, что доктор Карбери еще не вставал.
Миссис Карбери решила позавтракать внизу. Всего лишь из вежливости, сказала она себе, ведь иначе мистеру Холдсворту придется завтракать в одиночестве. Обычно она не отличалась тщеславием, но переменила чепец и ленты два раза, прежде чем выйти из комнаты.
Столовая Карбери была небольшой квадратной комнатой с видом на открытый двор на западной стороне Директорского дома. Холдсворт уже сидел за столом с чашкой чая в руке. Когда Элинор вошла, он встал и поклонился. Они спросили друг друга о здоровье и с вежливой неискренностью обсудили тот факт, что шум грозы помешал доктору Карбери хорошо выспаться. Элинор осведомилась о планах мистера Холдсворта на день, весьма осторожно, поскольку не хотела показаться чрезмерно любопытной.
— Пожалуй, мне стоит еще раз побывать в Барнуэлле, мадам.
— Вас пригласили?
— Нет.
С мрачным лицом Джон допил чай. Элинор продолжила крошить булочку, которую никак не могла съесть; ее собственный чай оставался нетронутым.
Внезапно Холдсворт поднял глаза и увидел, что она смотрит на него. Он затаил дыхание и, похоже, принял решение.
— Чтобы понять природу заблуждения мистера Олдершоу, я должен поговорить с ним наедине, без каких-либо посредников, толкователей или соглядатаев. Если я собираюсь распутать это дело, необходимо начать с него, безумен он или нет. Но доктор Джермин противится этому. Несомненно, у него есть на то причины.
— Вряд ли вы найдете доктора Джермина в Барнуэлле.
— Откуда вы знаете?
— Он и миссис Джермин посещают церковь в Кембридже каждое воскресенье. Церковь Святой Троицы. Супруга доктора весьма благочестива, и она ни за что не пропустит сегодняшнюю службу, поскольку проповедь читает мистер Ревитт и все евангелисты явятся в полном составе. Затем обычно следует обед у родителей миссис Джермин на Грин-стрит.
Джон улыбнулся, сразу уловив намек.
— Я в долгу перед вами, мадам.
Элинор начала было улыбаться в ответ, но заставила себя принять серьезный вид. Поведение мистера Холдсворта ни в коем случае нельзя назвать игривым, и все же ей почти казалось, что он с ней заигрывает… или, скорее, пытается заигрывать. Элинор строго напомнила себе, что он недавно овдовел, что он гость в ее доме, но главное — он торговец в стесненных обстоятельствах. А затем она подумала о собственном абсурдном поведении вчера днем, когда смотрела на него сквозь калитку в Директорском саду, и он необъяснимо — и, несомненно, неслучайно — коснулся ее руки.
— Если вы увидите мистера Фрэнка сегодня утром и если… если он даст вам возможность, пожалуйста, передайте ему мои наилучшие пожелания.
— Можете на меня положиться, мадам. Разрешите заглянуть к вам попозже, после визита в Барнуэлл? Вдруг я узнаю что-то новое.
Элинор кивнула и принялась крошить вторую булочку.
— Конечно.
Холдсворт еще раз поблагодарил ее за доброту и покинул комнату с бесцеремонностью, которая граничила с грубостью. Элинор обнаружила, что ее тарелка почти сплошь засыпана крошками.
Улицы выглядели тихими и приятно пахли, поскольку дождь прибил пыль. Большинство встреченных Холдсвортом людей направлялись в церковь. Джон надвинул шляпу на глаза, отворачивая лицо от экипажей, которые громыхали мимо, расплескивая воду из луж, оставленных ночной грозой. Ему не хотелось встретить доктора и миссис Джермин по дороге в церковь Святой Троицы. Войдя в деревню, Холдсворт увидел и почти немедленно узнал невысокого человечка, который хромал впереди. Он прибавил скорости и поравнялся с ним.
— Мистер Малгрейв! Приятного дня.
Джип поклонился.
— И вам того же, сэр. — Он не выказал удивления при встрече.
— Вы направляетесь к мистеру Олдершоу? — осведомился Холдсворт.
— Нет, сэр. Полагаю, в следующий раз я увижу его во вторник. Но сегодня утром стало прохладнее после дождя, и я решил занести свой счет доктору Джермину.
— Я думал, он в церкви.
— Так и есть, сэр. — Темные глаза Малгрейва светились недобрым умом. — Я видел его с супругой по пути туда не далее как десять минут назад.
— Что происходит в доме доктора по воскресеньям? Люди ходят в церковь?