Джеймс Херберт

Логово

Крысы – 02



OCR Денис http://mysuli.aldebaran.ru

«Джеймс Херберт. Крысы»: Центрполиграф; Москва; 1994

ISBN 5700101254

Джеймс Херберт

Логово

Коли в лес отправитесь сегодня,Повстречаетесь вы с чудом чудным...Дж.Кеннеди и Дж.У.Браттон

Пролог

Пять дней назад крыса попала в западню. Она задралась в самый темный угол подвала позади последнего ряда полок, когда ей подоспело время дать жизнь еще одному выводку крыс, но, когда она пошла на звук, не дававший ей покоя, тяжелая железная дверь оказалась закрытой. Этот звук не утихал ни на минуту все долгие пять дней, сводя с ума и взрослую крысу, и ее крошечное потомство. Хозяева проигнорировали распоряжение правительства оставить двери открытыми, чтобы очистились все дома в городе. Они знали, что когда люди вернутся после недолгого отсутствия, запасов еды едва ли хватит на несколько дней, и они смогут неплохо заработать на этом. А пока до отвала наедалась крыса, и ее малыши тоже, только три дня довольствовавшиеся материнским молоком. День ото дня они становились все больше и крепче и уже начали покрываться темнокоричневой, почти черной шерстью. Все, за исключением одного. На его розоватобелом тельце выросло всего несколько белых волосков. Но, как ни странно, именно он повелевал остальными, приносившими ему еду и согревавшими его своим теплом. А на широком вислом плече у него росло еще одно подобие головы.

Все они терпеливо дожидались возвращения людей.

Глава 1

— Сволочи, — громко выругался Кен Вуллард, задирая голову, чтобы получше разглядеть петляющие жирные следы в сарае с низким потолком. Такие следы на свежепобеленной стене могли оставить только маленькие, покрытые шерстью существа, проскальзывающие под балками в укромный уголок наверху. Насколько ему известно, такими существами могли быть только грызуны. Мыши и крысы. Для мышей следы явно великоваты.

— Чертовы кошки. Даром я их кормлю, что ли? — пробурчал он.

Поворачиваясь и выходя из мрачного помещения, он внимательно осмотрел пол. На полу следов не оказалось, но это ровным счетом ничего не доказывало. Они здесь, это ясно как день. Ладно, отрава сработает сегодня ночью, и вроде ничего серьезного не предвидится. Нельзя сидеть и ждать, что вредители обойдут тебя стороной. Отрава сделает свое дело, и нечего нюни распускать. Пока еще ничего не случилось. Насыпать ее побольше, чтоб духу их тут больше не было.

Он сощурился, выходя из сарая на яркое октябрьское солнце. Наверное, надо сообщить кому следует, чтобы не нарушать закон, принятый правительством после Нашествия. Тогда они здорово потравили всех крыс газом, но всетаки как бы это не повторилось опять. Городто как был, так и остался, огромный, гнилой, настоящий рассадник всякой заразы, что звериной, что человеческой. К несчастью, Эппингфорест слишком близко к Лондону, и как бы они там опять не занервничали. А то еще приедут, будут тут совать во все нос, да еще объявят карантин, пока не удостоверятся, что это в самом деле проклятые крысы.

К черту. И так времени не хватает. Сам изведу их, прежде чем поднимется шум. Куда же всетаки подевались кошки?

Вуллард шел по двору, с трудом вытаскивая ноги из грязи, и насвистывал сквозь зубы, призывая к себе двух кошек, которых держал не для забавы, а как рабочую скотину. До сих пор они довольно удачно боролись с крысами, совершенно вывести которых попросту невозможно, а теперь эта зараза проникла в помещения, и жди от нее беды.

От злости на обветренном лице Вулларда появились глубокие морщины, когда, зайдя за угол сарая, он углядел в луже чтото белое. Поначалу он подумал было, что это птичье перо, однако красная полоса по краю возбудила его любопытство. Он приближался к луже, не отрывая глаз от странного предмета, и в конце концов решил, что это не перо вовсе, а какоето маленькое животное, к тому же давно мертвое. Ему было не привыкать находить повсюду мертвых мышей, потому что его кошки обычно трудились на славу. Но на сей раз это была не мышь.

Наклонившись, чтобы получше разглядеть зверька, он с трудом перевел дух от изумления и протянул руку за тем, что, как теперь он знал точно, не было дохлой мышью. С одного конца мех был весь в крови, с другого — не хватало двух когтей. С отвращением он отбросил подальше кошачью лапу.

Вуллард выпрямился и огляделся в поисках кошачьего трупа. Дурацкое отродье. Наверняка попало в какуюнибудь машину из тех, что работают на ферме, или запуталось в проволоке, вот и осталось без лапы. А потом она, должно быть, заползла куданибудь подальше зализывать рану... или умирать. Да, это вернее. И тут он увидал кровавые пятна на стене сарая.

Их было много, уже почерневших, с клоками черной и коричневой шерсти, налипшими на них. Одна из кошек (он не был настолько чувствительным, чтобы давать им имена) была чернокоричневая с белыми лапами. Кому бы ни попалась чертова бедняжка и кто бы ни тащил ее вдоль стены, беспорядочные кровавые следы от когтей говорили о том, что тащили ее еще живую.

— Черт подери, — еле слышно произнес фермер.

Он пошел по кровавым следам, потом побежал, не в силах сдержать ярость. Кто же мог натворить такое? Лиса? Но здесь давно уже о них не слыхать. В любом случае никогда раньше не случалось, чтобы лиса нападала на кошку. Пес? Один из тех, что живут с хозяевами в лесу? Вечно они у них гуляют на свободе! Да еще лошади, куда ни глянь! Ладно, этот у меня получит пулю под хвост.

Добежав до угла, Вуллард, не останавливаясь, побежал дальше. Он словно ослеп от ярости и не увидел предмета, валявшегося на земле прямо перед ним. Он наступил на него и втоптал в грязь тяжелым башмаком, прежде чем понял, что наступил на чтото твердое. Потом, остановившись, он повернулся и еще раз наклонился рассмотреть попавший ему под ноги предмет.

Безглазые провалы уставились прямо ему в лицо. Нижняя же часть поломанного черепа оставалась в земле. Он потянул за острое ухо, и кошачья голова с чмоканьем вылезла наружу. От неожиданности Вуллард отбросил ее от себя, и она опять с громким звуком шлепнулась в грязь, но не утонула, а лежала и с издевательской усмешкой глядела на своего испуганного хозяина.

* * *

Мужчина попластунски полз к распростертой на земле женщине. Не подозревая о его приближении и наслаждаясь неожиданным теплом осеннего солнца, она лежала на толстом одеяле, защищавшем ее от мокрой травы, которую уже не в силах было осушить солнце.

Мужчина улыбался, и в глазах у него прыгали веселые чертики. Неожиданный шум заставил его оглянуться, и он нахмурился, взглядом приказывая своим спутникам вести себя потише. Женщина вздохнула и соблазнительно согнула в коленке левую ногу, привлекая мужчину гладкой и нежной кожей. Его улыбка стала еще шире, и земля словно вздыбилась под его животом. Он уже был совсем близко, настолько близко, что стоило протянуть руку, и он мог бы коснуться прелестного тела. Но вместо этого он замер, приводя в порядок вышедшее изпод контроля дыхание, чтобы не потревожить женщину.

Потом протянул руку и сорвал длинную травинку. Легонько провел ею по лицу женщины. Она помотала головой, когда травинка пробежала по ее носу, и еще раз помотала головой, когда назойливое щекотание не прекратилось. Неожиданно она уселась на одеяле и принялась изо всех сил тереть то место, на котором должно было сидеть насекомое.

— Терри! — вскричала она, увидав, как он заходится в смехе, сорвала пучок травы и швырнула ему в лицо.

Двое детей тоже весело смеялись, а девчушка, сидя у него на спине, еще подпрыгивала и ладошкой колотила его по голове.

— Эй! — взвизгнул он и осторожно перекувырнул ее через плечо. — Хватит!

Женщина улыбалась, глядя, как мужчина возится в траве с четырехлетней дочерью.

— Терри, осторожнее! Она вся вымокнет.

— Эй, обезьянка, слышала, что мама сказала? Терри подтолкнул девочку к одеялу, и она тут же попала в материнские объятия.

— Папа, поиграем в футбол? — спросил мальчик и сморщил лоб от нетерпения.

— Ладно, Кит, доставай мяч. Он в багажнике.

Семилетний мальчик, мечтающий сыграть за сборную Англии, в крайнем случае за какуюнибудь другую сборную, побежал к красной машине, оставленной ярдах в пятидесяти недалеко от шоссе, где дорогу еще не развезло.

— Хорошо. Правда, Терри?

Она отпустила девочку, и та побежала догонять брата.

— Ага. Надо нам почаще выбираться. Женщина ответила ему выразительным взглядом.

— Мы могли бы делать это по выходным. И это лучше, чем забирать его на целый день из школы. И ничего страшного, если бы мы иногда возили их в Саутенд. Им нравится море.

Терри чтото неразборчиво пробурчал. Ему не хотелось давать невыполнимые обещания под влиянием хорошего настроения.

— Эй, вы там, поторапливайтесь! — крикнул он ребятишкам. Женщина знала, что настаивать бесполезно.

— Когда ты думаешь вернуться? — спросила она. Терри пожал плечами.

— Как профсоюз решит.

— Не понимаю, чем это может кончиться. Как компания еще не разорилась. Пятые Переговоры за год.

— Шестые. В прошлом месяце мы почти не работали. Женщина тяжело вздохнула.

— Когда вы еще успеваете делать машины, вот что поразительно.

— Не надо, Хейзл. Я не могу идти против профсоюза.

— Ну конечно, разве вы можете? Вы же все, черт бы вас побрал, безголовые.

— Они выколачивают для нас деньги, разве не так? И условия получше.

— А что они будут делать, когда от завода ничего не останется? Когда американцы бросят вас?

— Оставь. Этого не будет.

— Не будет, а потом будет.

И они замолчали, недовольные друг другом.

— По крайней мере, у меня есть время побыть с детьми, — сказал он, не желая затягивать паузу.

Хейзл хмыкнула.

Вернулись дети. Мальчик ударами ноги гнал мяч вперед, а девочка изо всех сил старалась перехватить его, но тут Терри вскочил с одеяла и увел мяч от девочки, которая ни на секунду не прерывала радостного крика.

Хейзл улыбалась, глядя на мужа с детьми, и отгоняла от себя мысли о забастовках, профсоюзах, выходных, проведенных дома.

«Ленивый дурак», — подумала она с нежностью. Все еще улыбаясь, смотрела она, как он поддел мяч коленом и перекинул его на голову.

— Давай, Кит, вставай на ворота, — сказал Терри мальчику, который тут же скорчил недовольную мину.

— Я всегда на воротах. Нет, пап, теперь ты!

— Идет. На счете три, ладно? Вставай между вон теми деревьями. Давай.

Мальчик скользнул вперед и встал между двумя грабами, приняв положенную стойку и не отрывая глаз от манипулирующего мячом отца.

Девочка попыталась забрать мяч изпод отцовской ноги и захихикала, когда он пяткой выбил его чуть ли не у нее из рук.

— Погоди, Джози. Сейчас играют профессионалы.

Терри решительно отобрал мяч у дочери и с силой послал его в импровизированные ворота. Кит перехватил мяч ногой и послал его обратно отцу.

— Здорово! — крикнул Терри и побежал за мячом, но поскользнулся и упал на спину, когда попытался носком дотянуться до него. Хейзл и дети громко смеялись, глядя, как Терри с жалкой улыбкой поднимается на ноги.

— Ну ладно, ты сам напросился! — крикнул он Киту. — Теперь держись!

Он принес мяч, установил его на земле, отошел на несколько шагов, разбежался и с силой ударил по нему ногой. Мяч пролетел над головами детей. Джози еще попыталась, подпрыгнув, перехватить его, а мальчик, который был взрослее и умнее, лишь с опаской наклонил голову. Мяч исчез, прошелестев в листьях, гдето в кустах.

— Ну, пап! — протянул Кит.

— Терри, зачем же так сильно? — упрекнула мужа Хейзл.

— Ладно, сходи за ним, сынок, — как ни в чем не бывало сказал Терри.

Но Кит с отсутствующим выражением на лице уселся на землю, обхватив себя руками.

— Я, я схожу! — закричала Джози и побежала к кустам.

— Терри, пригляди за ней, не выпускай ее из виду, — испуганно крикнула Хейзл.

— Все в порядке, ничего с ней не случится. — Раздвигая кусты руками, Терри напряженно вглядывался в зеленые заросли. — Черт бы меня побрал, — пробормотал он едва слышно.

Виктория Руссо

Джози осмотрела ближайшие кусты, потом перебежала открывшуюся полянку и пошла дальше, не отрывая глаз от земли. Она слышала, как звала ее мать, но была слишком поглощена поисками, чтобы откликнуться на ее зов. Увидав возле еще зеленого куста вожделенный белый мяч, она радостно завопила и бросилась вперед, не обращая внимания на стегавшие ее по ногам ветки.

ОЧИ ЧЕРНЫЕ

Сделав последний прыжок, она уселась на корточки, желая дотянуться до мяча, но вдруг увидела, что рядом с ним ктото есть. Ктото черный прятался в густой тени подлеска.

Легенда преступного мира



Джози пальчиком выкатила мяч изпод куста, прижала его к груди и уже готова была бежать обратно, когда своими острыми глазками разглядела притаившегося зверя. Мяч был тотчас забыт и отложен в сторону. Прижимаясь к земле, пачкая руки и колени, Джози поползла дальше. В темноте она сумела разглядеть лишь черную жесткую шерсть и два огонька в близко посаженных глазках. Зверь, не двигаясь, ждал, когда она подползет поближе.

Москва, 2013



— Хорошая собачка, — обрадовалась Джози. — Иди ко мне. Ну иди же.

© ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2013

* * *

Толстая ветка загородила ей дорогу и не поддалась ей, когда Джози нетерпеливо толкнула ее рукой. Тогда она перегнулась через нее, желая погладить зверя по голове.

Глава 1. Портрет незнакомки

Голова, судорожно дернувшись, потянулась к маленькой ручке. И девочка радостно рассмеялась, довольная, что зверь захотел с ней подружиться. Она еще раз посильнее толкнула ветку, чтобы погладить его по шерстке, и почувствовала горячее дыхание на пухлых пальчиках.

Мне было четырнадцать, когда мое сознание перевернулось. Я узнал, что расстреляли несколько моих сверстников-гимназистов желающих мстить за убийства их семей. Странное время — тысяча девятьсот девятнадцатый год… Возможно, дело в двух одинаковых цифрах, как утверждала Анна Львовна… Но я уверен, что они тут ни причем… Все дело в людях. Они — главное зло на земле. Я тогда еще не знал, что изгнанием из гущи основных событий страны меня «наказала» мать, оградив тем самым от боли и страданий.

Треск веток за спиной напугал ее, и она отдернула руку.

Какова была жизнь человека, увезенного прочь от кипящего котла, в котором варилось блюдо под названием «новое время» со вкусом крови и слез миллионов людей? Я рос как милый цветок в горшке, рефлекторно реагирующий на заботливое отношение своих попечителей. Мы жили в Крыму, в отдаленной местности, название которой ничего не скажет, потому что, как оказалась, его нет ни на картах и вообще о нем мало кто знает. В зелени среди скалистой местности укрывался небольшой домик, принадлежавший когда-то семье моей настоящей матери (мне долго лгали на этот счет). Ее — а значит и моя — родня отставила этот свет еще в начале века. Они — а значит и я — были лишены всего нажитого имущества. И, как полагаю, потери были велики, потому как дед мой служил при дворе и, мягко говоря, был человеком не бедным. Он был камергером, а этот чин жаловался только самым достойным людям. За что мой родственник пострадал, а вместе с ним и вся его семья, я не знаю. Слышал, что он стал жертвой интриг, потому как водил дружбу с людьми, неугодными тогдашнему правительству.

— Джози! Ты где? — донесся до нее испуганный голос отца.

— Значит, этого захотел Бог, — капризно произносила тонким голосочком Анна Львовна. Она приходилась мне теткой по матери. Старая дева давно жила одна и с удовольствием согласилась укрыться от толпы людей, вызывающей у нее смятение и тоску. На самом деле эта женщина была не в себе (так утверждали врачи, как мне доверительно призналась Лукерья, призывая не слушать всю ересь, которую та говорит, ведь я получал домашнее образование и смотрел на мир глазами Анны Львовны). О том, что на самом деле происходило далеко за пределами наших стен, я узнавал из нашептываний Лукерьи перед сном, она, словно голубиная почта, связывала меня с «большой землей». Где-то там творили революцию, и это было хорошо… Люди строили новый мир, в котором кто был ничем — тот станет всем! Звучало очень многообещающе… Особенно для Лукерьи, которая как заклинание пропевала гимн свободы, особенно выделяя несколько полюбившихся строк:

— Здесь, папа, — отозвалась она. — Здесь собачка. Терри раздвинул ветки и увидел свою дочь, стоявшую в грязи на коленях, а возле нее белый мяч. На ее лице, обращенном к нему, он прочитал нескрываемую радость.



«Никто не даст нам избавленья:
Ни бог, ми царь и не герой.
Добьемся мы освобожденья
Своею собственной рукой».



— Вот мама посмотрит на тебя, — проворчал он и нагнулся, чтобы взять дочь на руки.

Я тоже негромко подмурлыкивал незамысловатый мотив, представляя себя огромным человеком, шагающим по поверхности земного шара, такого же гладкого и круглого, как глобус. А потом мое мнение о революции изменилось. Я пришел к данному выводу, когда прочитал заметку о погибших мальчишках-гимназистах, среди которых мог быть и я, ведь моя семья тоже пострадала… И я бы тоже мог встать на путь мести, желая восстановить справедливость… И примкнуть к партизанскому движению против большевиков. Правда, наши трагедии разнятся датами: у расстрелянных четырнадцатилетних ребят, семьи пострадали в восемнадцатом году, став жертвами мстительной акции за пролитую кровь вождя революции… Особенно меня поразило в этой истории то, что большевики заставили раздеться их донага и вывели на мороз, а после ограбили, растащив одежду… Прочитал я это в нелегальной пожелтевшей газетке, которая случайно послужила оберткой для продуктов, принесенных Лукерьей с рынка. После этого случая мне до смерти стало интересно, что на самом деле происходит за пределами маленького островка «счастья» на который я был сослан против моей воли. Я чувствовал, как во мне просыпается воинствующий коротышка-Наполеон, о котором я знал по рассказам Анны Львовны. Втайне от нее я восхищался этим великим стратегом. Мне захотелось стать победителем какого-нибудь сражения (как минимум того, которое происходило внутри меня).

— Папа, здесь собачка. Давай возьмем ее? Терри посмотрел по сторонам. Джози тоже оглянулась показать, где она прячется, но собаки и след простыл.

На мои вопросы нянька Лукерья отвечала домыслами, потому что ориентировалась в политической обстановке по слухам, которые добывала с огромным трудом, как и продукты. Эта смешная пухлая женщина с добрым лицом и заботливыми руками имела свой взгляд на бытие. Еще при царском режиме она отреклась от веры, несмотря на то, что в ее семье глубоко чтили православие. Похоронив всю семью из почти десяти человек, разом вымершую от глупой лихорадки, она осталась совсем одна и пришла к выводу, что Бога не существует, раз он так обошелся с ее близкими. Тот факт, что священное писание призывало страдать и принимать стойко все удары судьбы, Лукерью не вдохновлял. Ссоры на божью тему были не редкостью в нашей маленькой обособленной крепости, можно сказать, что у нас были регулярные революции и в каком-то смысле я тоже переживал отголоски страшных общероссийских событий, о масштабе которых мне еще только предстояло узнать. Набожная Анна Львовна устраивала истерические завывания, проклиная атеизм и призывая молиться с утра до вечера, а скрипучий голос моей няньки в ответ провозглашал, что религия — ересь, которой забили мозги народа, чтобы манипулировать им.

* * *

— Попы — лентяи! Им бы глаза закатывать посреди храма, да поучать всех, как надобно жить! В поле бы их — на сенокос, рясу в штаны заправить и…

Гнедая лошадка легко бежала по вьющейся между деревьями тропинке, неся на спине главного лесничего Эппингфорест Чарльза Денисона в безукоризненной светлокоричневой униформе и темном кепи, откровенно наслаждавшегося солнечным октябрьским утром.

— Да как ты смеешь, Лукерья, озвучивать при мне свои ужасные фантазии! — возмущению Анны Львовны не было предела. — Господь — твой отец! Разве можно отрекаться от родителя?!

— Так, по-вашему, он моей мамке между ног потыкал? — с усмешкой крякнула женщина, заливаясь открытым приятным смехом.

Больше всего он любил именно это время года. Зеленожелтокоричневый лес словно обретал новую жизнь, становясь прекраснее, чем когдалибо. Умирающие листья покрыли землю золотым ковром, который, медленно сгнивая в течение зимы, напитает ее животворными соками. Пронзительно чистый воздух бодрил его. Но самое замечательное заключалось в полном отсутствии заезжей публики.

— Да будь ты проклята, болтливая собака! — взвизгнула моя тетка и, вскочив из-за стола, выбежала прочь из столовой. Я сидел за круглым столом и какое-то время смотрел вслед так бурно реагирующей на пошлости женщине. Когда я стал свидетелем этой ссоры, мне было около одиннадцати лет, и я впервые задумался о том, как появляются дети, но задавать вопросы не решался. А Лукерья продолжала вести себя как ни в чем не бывало, обратившись ко мне:

Сотни акров лесов, безбрежные луга и поля привлекали к себе лондонцев и жителей многих городишек поблизости. Летом, в отпуск и на выходные, дикие орды налетали на эти места, загаживая все вокруг, пугая робких лесных жителей разрушительными походами в лес, криками, смехом, калеча по пути все, что попадалось под руку: дерево — так дерево, куст — так куст. Эти дикари считали своей собственностью здешнюю плодоносную землю, не сомневаясь, что все, растущее в ней и на ней, явилось из их налогов. А это не так. Налоги только давали возможность сохранить святилище.

— Что, прохвост, опять не доел кашу? Хочешь, варенья добавлю, пока наша Аннушка не видит?

Я благодарно кивнул. Все-таки эта женщина подслащала мне жизнь. Она много лет была нянькой не только мне, но и самой Анне Львовне, о печальном диагнозе которой не было принято говорить вслух. Примерно раз в сезон у нее были приступы, от которых она мучилась и находилась в болезненной агонии. Одинокая Лукерья согласилась присматривать за странной барышней и маленьким свертком, в котором барахтался я. Моя мать, о существовании которой я не знал до определенного дня, сделала все, чтобы обособить нас троих, укрыть от бед и несчастий. Наверное, она не осознавала, что молодой пытливый ум и жажда новых впечатлений рано или поздно прорвут плотину отчуждения, и я отправлюсь в самостоятельное плавание.

И вот теперь все наконецто разъехались, оставив лес тем, кто о нем заботился, кто его любил за первозданное миролюбие, за изменчивость, за его робость. Малопомалу исчезли маленькие крикуны, стихли радиоприемники. В выходные, правда, народ еще появлялся, какая бы ни была погода, зато в будни было пусто. И он был счастлив. Денисон подвел лошадь к березе, чтобы поближе рассмотреть свежие следы, появившиеся на стволе.

Я всегда держу в памяти образ женщины, бывавшей в нашем доме… Она приезжала к нам не часто, но в эти странные свидания я испытывал жуткое смущение от того, что не знал как себя вести при ней, особенно в моменты, когда она начинала плакать. Глаза ее намокали сразу, как только я появлялся на пороге того помещения, в котором мы виделись. Мне казалось, что подобная реакция появлялась при виде меня в связи с тем, что с детства я выглядел болезненно.

Ктото сгрыз с нее кору возле, самой земли, обнажив беззащитный ствол. Рана была совсем свежая. Он тихонько стукнул пятками в бока лошади, и она еще придвинулась к березе. «Белки», — решил он. Вот еще зараза, хоть и хвост красивый. Если бы он мог, то, наверно, всех переубивал или отравил. Серые белки обычно нападают в начале лета, чтобы полакомиться сладкой и сочной массой под грубой корой. И деревья умирают. Неспециалист не знает, какой вред наносят эти крошечные существа, забывает, что они тоже принадлежат к племени грызунов. А красной белки здесь давно уже нет в помине. Они были выжиты серыми много лет назад, после чего серые очень расплодились, но в этом году, как ни странно, их поголовье вроде бы сократилось.

— Чахоточный! — дразнила меня в детстве толстуха-Лукерья, а потом с тоской добавляла: — Это потому что материнским молоком не вскормленный.

Я не понимал значения этих слов и просто показывал ей язык и корчил страшную гримасу, которой она никогда не видела, ведь мстил я ей, уставившись в ее затылок, потому как опасался наказания.

Денисон повернул лошадь и оторвал взгляд от сочной травы. Направляясь к тропинке, он внимательно глядел по сторонам, выискивая еще повреждения. Неожиданный шум слева заставил его опять остановиться. По другую сторону тропинки в густом подлеске шла борьба не на жизнь, а на смерть, потом все стихло. В лесу такое часто случается. То появляется человек, то один зверь нападает на другого — именно это делает жизнь здесь такой насыщенной.

— Здоров ли ты, Мишенька? — уточняла расстроенная гостья, внимательно разглядывая мое бледное лицо. — Кушаешь? Тебя не обижают?

На все вопросы я отвечал беззвучно, кивая или отрицательно качая головой. Женщина в слезах очень располагала к себе, привозя различные подарки. Еще от нее вкусно пахло — не так, как от окружавших меня Анны Львовны и Лукерьи.

Взвихрившиеся листья и тоненький, еле слышный писк убедили его окончательно, что какаято лесная мышка попала на зуб более крупному зверю. О жалости не было и речи, закон природы, но ему было любопытно взглянуть на обоих участников драмы. Причмокнув, он слегка коснулся пятками боков лошади, и она сделала несколько шагов в сторону зарослей, но тут же остановилась как вкопанная.

В теплое время суток мы сидели в основном на веранде. Там слышен шум моря.

— Здесь когда-нибудь поселится моя душа, — прошептала женщина, с улыбкой глядя вдаль. В тот момент ее озаряло солнце, уплывающее дремать за горизонт. Я впервые рассмотрел ее лицо — она была безупречно красива! Природа-художник явно испытывала вдохновение, создавая ее лик! Больше всего завораживали темные глаза, которые были четко очерчены ресницами. Она заметила мой пристальный взгляд и подмигнула. Я покраснел, ощущая себя разоблаченным. Мне было четырнадцать, и в тот день я видел ее в последний раз.

Больше ничего не было слышно, даже шуршания падающих листьев.

— Твоя мать — чудовище! Гнилостное порождение революции! Гидра! — кричала Анна Львовна во время очередного приступа, который был намного сильнее, чем предыдущие. В ее спальне был жуткий беспорядок, потому что, испытывая прилив отчаяния, она с диким ревом раскидала плетеную мебель, сорвала белоснежные занавески с небольшого окна и раскидала книги. Я поспешил в ее комнату, когда Лукерья завопила мое имя. Мы привязали тетку к кровати, а она, безумно вращая глазами, начала выкрикивать такие ругательства, которых я, отродясь, не слыхивал.

— Иди, девочка, — попросил Денисон, обеспокоенный необычным поведением лошади. — Ну же.

— Она получила письмо от твоей матери. Оно ее очень расстроило! — на ходу произнесла Лукерья, торопливо расставляя все по местам.

— От моей… кого? — растерялся я, будучи уверенным, что моя мама в тот момент привязана к кровати. Я всегда думал, что являюсь отпрыском сумасшедшей женщины, при которой был столько, сколько себя помню. Мы не были близки, но я не осуждал ее за это. Отчужденность я оправдывал ее хворью и смирился с тем, что ласка и нежность не гостили в моем детстве.

Но лошадь отказывалась повиноваться. Она глядела на заросли во все глаза, и постепенно Денисон начинал терять терпение, не зная, чем объяснить ее неожиданный страх, а то, что это был страх, лесничий чувствовал по ее напрягшемуся телу. Он хорошо понимал лошадей, чувствовал их настроение и, конечно же, чувствовал настроение своей лошади, которая готова была мчаться без оглядки подальше от этого места.

— Твоя мать! Ее посадили в тюрьму, потому что она — преступница! Она всегда шла против Бога и получила по заслугам! — выплевывала зло Анна Львовна. Волосы ее были взлохмачены, а глаза болезненно блестели. Образ этот был жутким и отталкивающим, словно она была персонажем сказок о Бабе Яге, которыми ей так нравилось пугать меня в детстве. Мое сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Почему-то мне захотелось громко рыдать, перекрикивая ее жалобное скуление. Желание пролить слезы горечи резко сменилось жаждой смерти — захотелось сгинуть навсегда, чтобы никто не видел моих слез. «Ведь мужественные люди не хнычут!» — твердили бесконечно воспитывающие меня женщины.

— Кто моя мать? Та женщина, которая все время приезжала сюда? — спросил я слабым голосом за ужином.

— Успокойся, Беттина. Что ты так разволновалась? — Он потрепал ее по холке, стараясь говорить как можно ласковее. Беттина была умницей, и ее не пугали никакие лесные неожиданности. — Тише, тише, девочка, не хочешь — не надо.

Лукерья кивнула и поставила перед моим носом кашу, от которой меня уже воротило.

— Больше нечего есть, Мишка. Голод пришел! — выдохнула она устало. — Да и денег нам больше никто не принесет. В тюрьме твоя мамка — слышал ведь?

Лошадь высоко переступала копытами, задрав кверху морду и не желая глядеть в сторону зарослей. Лесничий подтолкнул ее левым коленом и натянул правый повод, чтобы побыстрее выйти на тропинку. И тут лошадь не выдержала напряжения и помчалась прочь, оставляя позади себя глубокие следы и выбрасывая в воздух комья грязи. Денисон натянул поводья, уперся изо всех сил ногами в стремена, откинулся назад, но ничего не мог поделать. Страх был сильнее привычки к послушанию. Нижние ветки на деревьях чудом не задевали лица Денисона, когда лошадь несла его по раскисшей тропинке, и он решил дать ей волю, позволить ей бежать, как ей хочется, пока она не выбьется из сил и не станет более восприимчивой к его приказам.

Она делала вид, что не замечает припухлость моих зареванных глаз, но по ее тихим вздохам я понимал — Лукерья сопереживает. После того, как на меня снизошло откровение Анны Львовны, я умчался из дома и, сидя на берегу моря, провел в слезах несколько часов, перебирая в памяти встречи с красавицей-незнакомкой. Мне вдруг стала понятна причина ее тоски, в которую зябко куталась ее истерзанная разлукой душа… Хотя разлука ли ее терзала? Я вспоминал нашу последнюю встречу на веранде, после которой она больше не появлялась в нашем доме, но присылала деньги, которые каким-то образом получала Лукерья, а после покупала провизию в дом.

Деревья кончились, и Денисон молча возблагодарил за это Бога. Теперь перед ними расстилалось огромное поле, и лошадь устремилась в него, не давая себе ни секунды передышки, а лесничий лишь молился про себя, чтобы она не попала ногой в нору и не сломала ее. Или, что было не менее реально, шею.

— А кто мой отец? — спросил я через силу, почему-то опасаясь ответа. Темы о мужчинах в нашем доме были под запретом. Анна Львовна утверждала, что это — грех и каждый раз грозилась прогнать прочь Лукерью, если она начинала рассказывать про сына пекаря, постоянно подмигивающего ей.

— Кто ж его знает, кем был твой отец, Мишаня, — задумчиво вздохнуло нянька. — Теперь ты сирота, как и я…

Он еще раз попробовал натянуть поводья и почувствовал, что Беттина немного успокоилась, оказавшись на открытом месте.

— Сирота, но она ведь пока еще…

— Тюрьма — это конец. Даже если выйдет оттудова, все равно не жизнь будет после…

— Ээй, девочка! Стой! Эй, Беттина!

Лукерья вдруг зарыдала так жалобно, что я, не выдержав, подскочил и крепко прижался к ней. Мы долго простояли обнявшись. В какой-то момент я ощутил своей грудью ее приятные крупные выпуклости, не познавшие материнства. Она содрогалась от всхлипывания, а я чувствовал, как в моем паху разгорается костер, от которого по крови разливалась горячая лава желания, раздеть эту женщину и потрогать то, что она таит под одеждой. Я смущенно отстранился, и торопливо направился в свою комнату, буркнув на прощание:

Денисон старался как можно тише произносить слова, но ему было трудно сохранить спокойный вид и не выдать своих чувств.

— Покойной ночи!

Уснуть было непросто по многим причинам… Волнения юной крови, связанные с физическим контактом с крепким женским телом и круговорот тягостных дум о том, как жить дальше. Ведь теперь я был в западне настоящего и даже не представлял себе, каким будет мое будущее. Как начать завтрашний день?

Неожиданно перед ним оказался крутой спуск — лошадь замешкалась, но не упала, хотя одну ногу всетаки подвернула. По инерции она продолжала мчаться вперед, не разбирая дороги. Лесничего ее секундное промедление чуть не выбросило из седла, и он отчаянно вцепился ей в шею, безуспешно пытаясь отыскать потерянные стремена и чувствуя, как неудержимо его тянет вниз. Но ему повезло. Когда он коснулся ногами земли, его руки еще держались за лошадиную шею, и он висел на ней и рвал сапогами высокую траву, пока лошадь, отчасти, вероятно, под тяжестью непривычного груза на шее, не замедлила бег. В конце концов она остановилась, судорожно вдыхая воздух, выпучив глаза, и клубы пара вылетали у нее из ноздрей и изо рта. Все ее тело было покрыто потом и блестело, и она опускала голову, стараясь освободиться от вцепившегося в нее человека.

— Господи, помоги мне! — взмолился я с тоской и отключился, ощущая, как проваливаюсь в темную бездну.

— Тихо, тихо, девочка, — с трудом выдавливал из себя Денисон, радуясь уже тому, что кончилась дикая скачка.

Глава 2. Уроки по выживанию от Лье

Не переставая чтото тихо говорить лошади и слегка похлопывать ее по шее, чтобы успокоить, он твердо стал на ноги.

Михаил почти потерял сознание от голода, чья-то заботливая рука втащила его в салон автомобиля. Резко очнувшись, он начал вращать головой, пытаясь понять, где находится. Смех рядом сидящей молоденькой девицы зазвенел как тоненький колокольчик. Она была похожа на ребенка, перепачканного косметикой, при этом пытающегося копировать взрослую даму — вести себя вульгарно.

— Я подобрала тебя из жалости, — капризно произнесла девушка, взмахнув маленькой ручкой. — Хотя в моем мире этого не принято делать, я все-таки решилась на этот шаг, потому что… Эй! Слушай внимательно, когда я с тобой разговариваю!

Заставить же Беттину спокойно постоять на одном месте оказалось делом трудным, хотя по тому, как она берегла ногу, Денисон понял, что лошадь повредила лодыжку. Он прижался головой к голове Беттины, нашептывая ей, что теперь все будет в порядке, что больше ей нечего бояться, как вдруг странное движение в траве неподалеку привлекло его внимание.

Сознание молодого человека было словно в тумане. Он смотрел на размалеванную куклу и не мог понять ни слова из того, что было произнесено из ее напомаженных губ, словно девица говорила на незнакомом ему языке.

— Ну, чего уставился? Будешь молчать — выброшу тебя из машины на грязную улицу! — строго произнесла она, желая продемонстрировать, кто хозяин положения. Михаил заулыбался — ее суровость умилила его.

— Вам не идет злость… От злости люди становится некрасивыми и быстро стареют, — выдохнул он и снова отключился.

Глаза исхудавшего от недоедания молодого человека открылись от запаха свежего хлеба, он резко подскочил, уткнувшись носом в ароматный мякиш.

Он повернул голову и посмотрел на склон холма. Он потер руками глаза, не веря себе, и опять вгляделся в даль. Но там уже никого не было.

— Не сжуй мою руку, — отшутилась девушка, наблюдая, как костлявый гость вцепился зубами в булку и тут же принялся ее жадно поглощать. Она подала ему багровую жидкость в мутном стакане, извинившись за то, что кроме вина в ее доме ничего нет, и робко села на край кровати. Кутаясь в тоненький халатик из почти прозрачной ткани, она с любопытством следила за тем, с каким аппетитом оголодавший человек жует еду.

Щедрая дама, накормившая бродягу, жила на последнем этаже дома, находящегося в переулке рядом с Тверской улицей. У нее была съемная комната, очень неухоженная: с грязными окнами и паутиной в углу.

— Черт бы меня побрал! — с трудом переводя дух, произнес он. В этой части леса оленей не водилось, их держали в специальном загоне совсем в другой стороне, возле Тейдонбойс, где им не угрожали ни машины, ни люди. Для леса они представляли большую ценность, и их берегли, особенно теперь, в охотничий сезон. За последние пятьдесят лет их поголовье катастрофически сократилось, поэтому принимались все меры для спасения животных. Так что бегающий на свободе олень — зрелище достаточно редкое, но лесничий увидел нечто совсем невозможное. В Эппингфорест уже лет тридцать не было ни одного белого оленя.

— Это Фани, — с улыбкой произнесла девица, отследив взгляд гостя.

— Чего? — с трудом выдавил он сквозь щеки набитые хлебом.

Сказки и поверья этих мест Денисон хорошо знал и помнил, и ему было отчего испугаться. Внезапное появление белого оленя означало беду.

— Паучок. Я назвала его в честь самой смелой женщины на свете — Фани Каплан.

— Кто это? — промычал он, тщательно пережевывая пищу, как когда-то приучила его Лукерья: не торопиться, а перемалывать зубами, потому что так сытнее и вкуснее.

— Брюхо набить каждый дурак может! — твердила она. — Коль не прожевываешь, так нечо тогда и выбирать! Ешь все подряд, все равно в живот свалиться!

Глава 2

— Ты не знаешь, кто такая Фани Каплан? — вырвала его из воспоминаний девушка, ее брови комично подпрыгнули вверх. — Она покушалась на Ленина!

— Мне на это все наплевать. У меня другие цели!

Приблизившись к лабораторному корпусу, машина сбросила скорость. Водитель ослабил педаль газа, но не нажал на тормоз. Хрустящие осенние листья падали на землю перед машиной, свернувшей на длинную извилистую дорогу между деревьями, что вела к огромному красному кирпичному зданию.

— Цели? И какие же? — усмехнулась собеседница, откинувшись на спинку кровати и высокомерно подняв подбородок. Этот паренек вызвал в ней острый приступ любопытства. В ее окружении не было ни одного равнодушного к революции человека. Иногда они находились по разные стороны баррикад, поддерживая различных лидеров, но объединяло их одно — стремление к свободе от оков действительности.

Насытившись, Михаил откинулся на огромную мягкую подушку и только в тот момент вдруг обнаружил, что на нем нет одежды. Он встрепенулся и чуть не рухнул с кровати, занимавшей большую часть помещения, помимо которой в комнате находился лишь огромный шкаф и пестрая ширма. Девушку развеселила его суета, и она зазвенела приятным смехом, ему даже померещилось, что ее подружка Фани тоже хихикает, раскачиваясь на паутине.

Прелестное местечко облюбовали для себя люди, занимающиеся наблюдением за вредителями и их уничтожением, подумал Лукас, удерживая свой «ауди» на положенной скорости. В самом сердце графства Сарри, в окружении не меньше десяти акров лугов, полей и лесов, здесь мог бы быть неплохой домик для генерала в отставке или экологически чистая ферма. По виду никак не скажешь, что тут в основном занимаются разработкой новых методов уничтожения вредителей. Он работал на компанию, которая занималась уничтожением крыс, но участвовала также и в других разработках и лабораторных исследованиях, например, в изучении личинок древоточца, сухих гнилушек, влагонепроницаемости, изоляционных материалов, защитных средств древесины и гигиенических средств. Она производила собственную продукцию для рынка, однако бизнес, которому компания была обязана своим возрождением и постоянным расширением в последние пять лет, назывался — истребление крыс. Нападения, совершенные крысами четыре года назад в Лондоне, сделали компании, подобные его собственной, процветающими предприятиями. «Крысолов» был среди них самой большой и заслуживающей доверия.

— Кто меня раздел? — испуганно уточнил молодой человек, укрывшись тонкой простыней, благоухающей духами.

— Я раздела. Твоя одежда ужасна и жутко воняет. Не могла ведь я тебя оставить в обносках, пахнущих помойкой, на чистейшем белье, узнав о стоимости которого, ты снова потеряешь сознание.

— Другой одежды у меня нет, — пробурчал недовольно Михаил, понимая, что стал заложником ситуации. Он замотался в простыню, словно в кокон, и, нахмурившись, ожидал развития дальнейших событий, в глубине души надеясь, что все это просто невинная глупая шутка.

Во время Нашествия Пендер работал в качестве энтомолога на компанию, занимавшуюся главным образом защитой леса. Он написал несколько весьма престижных статей о жизни насекомых и для денег сотрудничал с энциклопедиями. Его компания тогда располагалась в Хаддерсфилде, и ему повезло, что он не видел собственными глазами кошмарный крысиный поход на Лондон и эвакуацию населения. Грызуны, новое поколение чудовищных черных крыс, в конце концов были уничтожены газом, изгнаны из своих подземных логовищ с помощью сверхзвуковых машин, не говоря о тех, что были перестреляны, потому что сумели както спастись от газа, так что угроза населению была ликвидирована. Однако далеко не все поверили в это, ибо болезни, разносимые крысами, могли отнять жизнь у сотен людей. Да и память о тех, кто был разорван на куски, не так легко было уничтожить.

— Я ее постирала, — смеясь, произнесла спасительница, наслаждаясь своим всемогуществом.

Правительственная комиссия возложила ответственность за случившееся на соответствующее министерство, но так как сам министр был убит крысами, то всеобщее возмущение свелось к обвинению в личной небрежности. Ничего подобного не должно было повториться, поэтому все коллекторы, туннели, подвалы, склады были проверены, продезинфицированы, а возбуждавшие хоть какието подозрения разрушены. Грандиозная операция стоила не один миллион налогоплательщикам, но никто не протестовал. Слишком велик был ужас от пережитого.

Михаил улегся в ванне, будто бы не замечая заплесневелых от сырости стен. Закрыв глаза, он представлял, что находится в маленьком крымском убежище, еще жива Анна Львовна и улыбающаяся Лукерья, лукаво подмигивая, обнимает его мягким полотенцем, пахнущим морем. Теперь он отчетливо понимал, от чего его оберегала мать: от непроницаемой пелены убожества, покрывшей людей, переживающих по-настоящему жестокие времена. В обычной жизни москвичей было мало радости, они просто существовали и чего-то ожидали. Обе революции выпотрошили души людей и все вокруг, как казалось Михаилу, разучились улыбаться. Он долго и мучительно искал свою мать, все, что у него было — имя, и еще прощальное письмо, написанное ее рукой, в котором она сообщала об организованном покушении на губернатора и своих печальных перспективах.

О Лидии Андреевне Молевой не знал никто в Москве, а чтобы узнать о ее судьбе в специальных заведениях, необходимо было иметь документы и подтвердить родственную связь. Больше года молодой человек скитался, мечтая найти хоть какую-то информацию о женщине с удивительными черными глазами, но даже иголку в стогу сена было проще обнаружить. Возвращаться ему было некуда, да и не к кому — Анна Львовна умерла, а Лукерья отправилась, куда глаза глядят, простившись с крымским пристанищем.

Поэтому первый понастоящему вздох облегчения был сделан, когда появились сведения о коричневой крысе. Она всегда была врагом черной крысы и превосходила ее количеством, пока не была вытеснена новым поколением Rattus rattus, или черной крысы, ибо оно оказалось не только сильнее, но и хитрее. Возвращение же коричневой крысы стало добрым знаком, означавшим победу над черной крысой. К тому же она была поменьше и бороться с ней было неизмеримо легче. Компании по борьбе с вредителями процветали еще и потому, что всякий, заметивший следы вредителей, должен был немедленно доложить об этом местным властям, которые имели право объявлять карантин и начинать расследование. Министерство сельского хозяйства и Департамент защиты окружающей среды работали в тесном контакте со многими компаниями, однако главный контракт был заключен с «Крысоловом» благодаря усилиям Стивена Говарда, молодого ученого компании, сыгравшего огромную роль в окончательной победе над крысами во время Нашествия. Он завел тогда много друзей в правительственных кругах, поразив их своей энергией и знанием предмета, и Пендер не сомневался, что связи в министерствах гораздо более способствовали его продвижению в компании, чем его таланты биолога и администратора.

— Навстречу светлому будущему! — произнесла нянька, с трудом сдерживая потоки соленой горечи расставания. Оба предполагали, что прощаются навсегда, но не спешили озвучивать вслух свои подозрения. Они молча стояли на перроне крохотной железнодорожной станции, ведя незримый диалог. Это было самое печальное расставание в его пока еще недлинной жизни.

— Я уж думала, ты утонул! — произнесла гостеприимная хозяйка, разглядывая отмывшегося гостя. На его лице проступил румянец, и выглядел он весьма прилично, несмотря на излишнюю худобу. Без жиденькой смешной бороды он выглядел моложе.

— Сколько тебе лет? — строго спросила она.

Тем не менее и теперь, когда Пендеру был тридцать один год, а Говарду на год меньше, они дорожили своей дружбой, начавшейся в студенческие годы. Оба они изучали зоологию в университете, однако потом жизнь их развела и встречались они очень редко, правда, иногда перезванивались. Но вскоре после Нашествия, когда город был уже очищен от крыс, и жизнь вошла в нормальную колею, они встретились, и Говард пригласил Пендера в Лондон. К тому времени Говард возглавлял исследовательский отдел компании «Крысолов», дел было невпроворот изза большого правительственного заказа, да и другие страны не обходили вниманием компанию, потому что весь мир заразился английским страхом. Говарду срочно требовались толковые сотрудники, у Пендера же были свои причины желать перемен. За пять недель он стал для компании чемто вроде «аварийного мастера» в своей области, или, попросту говоря, крысоловом. Работа давала ему хороший заработок, потому что содержала в себе элемент опасности, и вскоре Пендер владел уже всеми способами выслеживания и истребления вредителей. Он изучил строение крысы, ее образ жизни, привычки, предпочтения и, конечно же, все яды, используемые для борьбы с ней. Во время первого года его работы на компанию были обнаружены лишь три группы черных крыс, с которыми удалось быстро справиться. Никто не знал, как они избежали воздействия ультразвука, загонявшего их в специальные помещения, куда подавался газ, однако предполагалось, что они не могли вырваться из подземелий в это время. Все с облегчением приняли известие, что крысы стали приносить меньше детенышей, ибо ультразвук особенно воздействовал на молочные железы, иссушая их, и потомство погибало от голода. Обнаруженные крысы были старые и полуголодные, и, даже если их оставляли для наблюдений, они скоро погибали. Многие биологи пришли к выводу, что постоянное воздействие ультразвука разрушает мозговые клетки и таким образом подавляет нормальное функционирование организма крысы. Это было разумно.

— Двадцать… почти, — слукавил мальчишка, которому было около восемнадцати лет. Девица откинула простынь, на удивление Михаила лежала она без какой-либо одежды. Он смутился и стыдливо отвернулся, уставившись на ширму.

— Иди ко мне! — прошептала она, как показалась молодому человеку, по-особенному, имея в виду больше, чем просто его приближение к кровати.

— Я не… не… понимаю! — проблеял он, заикаясь, чувствуя, как воздух в комнате накаляется.

Неожиданностью стало то, что новое поколение, сумевшее выжить, подверглось мутации. Некий зоолог, Уильям Барлетт Шиллер, говорили, нелегально ввез в страну крысу или несколько крыс, никто не знал в точности, с острова неподалеку от Новой Гвинеи, где проходили ядерные испытания. Их логово было обнаружено в подвале старого здания возле лондонского порта, что принадлежало зоологу до его смерти. Он скрестил животное — или животных — с нормальными корабельными крысами, или черными крысами, как их обыкновенно называли, и получил новую породу. Написанные Шиллером статьи о воздействии радиации и мутациях были обнаружены в его кабинете вместе с рисунками вскрытых животных. Об этом много писали средства массовой информации, даже правительство опубликовало все, ничего не засекретив, и все же... Все же, разговаривая со Стивеном Говардом, Пендер чувствовал какуюто недосказанность.

— Да все ты понимаешь! Я тебя выбрала!

Он поморщился. Не имея опыта близкого общения с женщинами, молодой человек был очень смущен ответственностью момента, при этом понимая, что рано или поздно ему придется перейти Рубикон и стать мужчиной в определенном смысле этого слова. Был один нюанс: эта похотливая кукла совсем ему не нравилась. У нее были короткие волосы и очень худое тело — почти мальчишеское. В его понимании женщина все же должна была обладать мягкими изгибами, как черноглазая незнакомка, которая оказалась его матерью… Или Лукерья… Даже Анна Львовна при излишней бледности и плохом аппетите, казалась толстушкой в сравнении с дамой, манящей его на ложе. Он сделал несколько отрывистых вдохов и шагнул по направлению к голой девушке.

Он припарковал машину и, войдя в здание, помахал рукой девушке, сидевшей за столом.

Михаил не сомкнул глаз до утра, перекручивая в голове новые впечатления. Он быстро освоился и из мальчишки он превратился в голодного льва и смог удивить не только свою новую знакомую, но и кровать, которая визжала, как сумасшедшая под двумя взмокшими от страсти телами. Наконец, он погрузился в приятную дрему и очнулся только днем. Его новая знакомая, имени которой он так и не уточнил, прямо голышом вскарабкалась с ногами на подоконник и дымила сигаретой.

— С добрым утром новой жизни! — с улыбкой произнесла она, заметив, что Михаил проснулся. Ее уложенная прическа растрепалась, и оказавшиеся длинными каштановые волосы красиво обрамляли плечи. В темных огромных глазах сверкали смешинки, а на лице совсем не было краски. Она казалась чудесным хрупким ангелом, залетевшим в окно, пока он спал.

— Как Чешир? — спросила она.

— Итак… — хихикнула она.

— Итак… — вторил он.

— Холодно, — усмехнулся он. — Стивен Говард у тебя?

— Закрепим полученные знания?!

— Да, но ему скоро надо уходить. Приехали из министерства сельского хозяйства, так что он пойдет показывать им лаборатории перед ленчем.

Словно маленький смешной чертик голая девушка отскочила от окна и в считанные секунды оказалась рядом. От нее приятно пахло свежестью и цветами, голова Михаила приятно закружилась от этого аромата.

— Ладно, попытаюсь перехватить его.

— Это полный успех! Я в тебе не ошиблась! — произнесла она часом позже, пытаясь отдышаться. — И как я пойду на работу?! Ты оставил меня без сил!

Ее шутливо возмущенное лицо было совсем рядом, и он тихонько дотронулся до него рукой, ласково проведя по щеке.

Пендер поднялся по лестнице и пошел в самый конец длинного коридора, по одну сторону которого были окна, выходящие в парк, по другую — множество дверей. Когда он встал возле открытой двери, его приветствовал стук пишущей машинки.

— Эй, парниша, не надо нежностей! — воскликнула молодая женщина, брезгливо отшвырнув его руку. Отвернувшись к облупленной стене, она замерла, притворяясь, что заснула. Он был удивлен столь быстрой переменой ее настроения, но уточнять о причине перепада постеснялся. Молодой человек уставился на ее спину, заметив на лопатке небольшое пятно, похожее на ожог. При внимательном рассмотрении он напоминал бабочку.

— Что это? — деликатно уточнил Михаил, коснувшись необычной отметины.

— Джин, привет! Он здесь? — спросил Пендер, переступая порог приемной.

Она будто ждала этого вопроса и округлила спину, после чего таинственно произнесла:

— Это знак. Я — Черная моль!

Секретарша Говарда подняла голову от машинки и одарила его ослепительной улыбкой.

— Что это означает?

Девушка резко повернулась к нему и смешливо произнесла:

— Привет, Лук. Как съездил?

— Неужели ты не слышал о банде «Черная моль»?

— Нет…

— Ничего, — уклончиво ответил он и, вопросительно подняв брови, кивнул в сторону кабинета начальника исследовательского отдела.

— Ты ведь давно в Москве! Ты не мог о нас ничего не слышать! — возмутилась было девушка, но затем, опрокинувшись на подушку и капризно выкрикнула: — Ах, да! Ты же у нас не оприходованный воробушек, маленький теленочек, умирающий без заботливой титьки матери…

— Нет его, — сказала Джин. — Пошел в лабораторию проверить, все ли в порядке. Приехали из...

Михаил прикрыл ее рот своей ладонью, он был немного резок, чем напугал ее. Уставившись в распахнутые глаза, в которых видел собственно отражение, он отчетливо произнес:

— Я не хочу, чтобы ты наговорила глупостей больше, чем их уже произнесено к этому моменту. Не надо меня оскорблять. Просто объясни и этого будет достаточно!

— Знаю, знаю. Из министерства. Она кивнула.

Он мягко разжал свою ладонь. Девушка, почувствовав силу, вдруг стало очень робкой, податливой и тихо произнесла, стыдливо прикрывшись простыней:

— Черная моль — великая женщина, которая собрала нас под своим крылом и указала путь…

— Я только брошу портфель и пойду его искать. Наверно, он хотел меня видеть?

— Величественнее, чем Фани Каплан? — усмехнулся Михаил, кивнув на паутину и получив положительный ответ, уточнил: — И что же за путь она вам указала?

— Путь величия! Никто не должен управлять мной — моими мыслями, моей душой и моим телом! Я сама выбираю то, что меня устраивает, — отрывисто и завороженно, словно заученный урок, произнесла хозяйка маленького убогого логова, которое делила напополам с «Каплан».

— Да. У него есть для тебя еще один маршрут.

Молодой человек рассматривал ее сосредоточенное лицо: девушка не понимала, что на самом деле ее мысли, душа и тело давно во власти грозной дамы, о которой скиталец слышал не раз. Тень от крыльев Черной моли давно накрыла Москву и будоражила сознание горожан. Ее наделяли сверхъестественной силой и слагали легенды — она была миражом преступного мира. Никто не знал, как она выглядит на самом деле, но многие клялись, что видели ее лично. Ее боготворили и до смерти боялись, понимая, что последствия после встречи с ней могут быть весьма плачевными.

— Ты случаем не специально упал на мою машину? — спохватилась вдруг девица, обеспокоившись тем, что ее дурачат. Она боялась нарушать правила кодекса «Черной моли», один из пунктов которого гласил: не позволь себя обмануть, лги сама!

— Господи, я ведь только вернулся. Мне еще писать отчет.

— Зачем мне надо было падать на твою машину? Не я себя притащил в твою комнату. Я просто не ел несколько дней и видимо вчера был предел…

— Можно украсть еду! — произнесла девушка, усевшись на кровати и облокотившись на немного прохладную стену. — Я сотни раз так дела. Любой бы сделал это, чтобы выжить!

— Кажется, там немного работы. Пендер вздохнул.

— Красть — плохо! Я лучше умру от голода, чем возьму чужое. Моя тетя часто рассказывала истории о том, как в старые времена за воровство обрубали руки, — улыбнулся Михаил самой искренней улыбкой, которую хозяйка коморки когда-либо видела. — А вместо них вставляли ветви деревьев.

— Наверно, я должен быть благодарен и за это. Как твой приятель?

Представив себя без рук, девица перебралась через него и спрыгнула с кровати, после чего заметила, что по вине Михаила опаздывает. За ширмой, которую она, тихо кряхтя, отодвинула, не прибегая к помощи развалившегося на ее спальном месте гостя, стояло огромное зеркало, возле которого кокетка вертелась почти час, приводя себя в «рабочее состояние».

— При мне, — сказала она. — Но на ленч я согласна. Возле двери Пендер, обернувшись, улыбнулся.

— Что ж, я вернусь ближе к ночи. Отдыхай и копи силы, потому я желаю видеть, то есть ощущать результат моих трудов, точнее — уроков! — делово произнесла девушка, высокомерно взглянув на своего нового «питомца». Она напоминала строгую даму, которая дает поручения сорванцу, остающемуся на хозяйстве. На ней, как и накануне, было слишком много косметики, а платье из блестящей ткани, отделанное искрометным бисером выглядело до неприличия коротко (дань новым модным веяньям двадцатых) — оно обнажало колени, длинные волосы вновь превратились в короткую прическу.

— Кстати, я забыл тебя спросить! — опомнился Михаил, окликнув свою благодетельницу перед тем, как она исчезла за маленькой хлипкой дверью серого цвета. — Как твое имя?

— Я тебе сообщу, — сказал он и быстро прикрыл за собой дверь, спасаясь от карандаша, запущенного ему в голову.

— Лье! — ответила она, просияв.

— Лье? Странное имя… Ты — француженка?

Он хмыкнул и отправился в обратный путь по коридору, морщась от брани, летевшей ему вслед.

— Нет. Я — путница. Некоторые дороги на этом земном шаре измеряются в лье!

Михаил растянул губы в улыбке и на всякий случаи уточнил, где находится его одежда.

Двое из его коллег были в большой общей комнате. Еще двое были в дальних командировках в разных концах страны, где обнаружились крысы, а шестой уволился месяц назад, до смерти устав от «мохнатых зверьков».

— Лохмотья на помойке. Придется потерпеть, дружок! Когда я вернусь, будет вкусная еда и хорошие тряпки, — воскликнула она и, кокетливо подмигнув, исчезла из поля зрения Михаила.

Оба, и энтомолог, как он сам, и биолог, помахали ему в знак приветствия и продолжили стучать на машинках. Они тоже ненавидели писанину, входившую в круг их обязанностей, однако понимали, что избавиться от нее можно, только ничего не запуская. Пендер открыл портфель, достал бумаги со своими заметками и положил их на стол. Потом пошел искать Стивена Говарда.

Глава 3. Клеймо Черной моли

Та, что назвала себя Лье, окружила молодого мужчину, который еще совсем недавно бродяжничал, трогательной, почти материнской заботой (если не брать во внимание их любовные утехи). Михаил не привык к такой опеке и не скрывал получаемого удовольствия. Он был счастлив и спокоен впервые за много месяцев. Каждый день девица приносила ему еду, а также мужские костюмы, которые никак не подходили по размеру.

— Где ты берешь эту одежду? — уточнил он, утонув в не новом фраке, явно принадлежавшем когда-то тучному мужчине.

Он шел по расположенным внизу лабораториям, то и дело останавливаясь, чтобы взглянуть на клетки с крысами и мышами. Многие животные выглядели вялыми, потому что на них пробовали разные яды в небольших дозах, а потом следили за их реакцией. Другие, с горящими глазами и даже чересчур активные, просовывали дрожащие мордочки сквозь тонкие прутья, изо всех сил стараясь вырваться на свободу. Пендер бросил взгляд на несколько генераторов ультразвука, стоявших рядом на скамейке. Их присылали со всех концов земли, чтобы компания испытала их и дала положительное заключение. Многие работали на принципе изгнания грызунов из зданий, а не привлечения их внутрь, и владельцы фабрик и заводов считали их бесценными, если надо было решить проблему в отдельно взятой фабрике или в магазине.

— Один… человек приносит их мне. Он — мой поклонник. Я сказала, что мне нужен мужской костюм.

У Лье был давний почитатель — глухой Василий. Он работал в пекарне неподалеку от кабака, в котором девица натруживала стройненькие ножки. Однажды Василий принес заказанный хлеб в их заведение, а в это время танцовщица репетировала номер на небольшой сцене. Его поразила ее хрупкость и грация, она напоминала ему маленького ребенка, заботу о котором глухой здоровяк решил взять на себя.

Он сел на скамейку рядом с техником, который внимательно осматривал механизмы изнутри.

— Он — мой Герасим, а я — его Муму! — произнесла она с гордостью.

Развалившись по-хозяйски на кровати, Михаил с трудом сдерживал смешок. Было очевидно, что с произведением Ивана Тургенева эта барышня не была знакома и понятия не имеет о скорбной участи бедного животного, погибшего от ласковых рук своего покровителя.