– Значит, это такой этап?

– Отъебись, Марк. Сколько тебе? Шестнадцать? Это называется «жизнь». Это называется «две тысячи шестнадцатый год». Я не считаю выбор сексуальных партнеров бинарным. Если я нахожу кого-то привлекательным, я с ним сплю. Ты интересный мужик, Марк, не надо себя недооценивать, ты многого добился. «Лакшери» – один из лучших клубов в Европе. Ты всегда ангажировал диджеек. Ты принес шумный успех Ивану.

– Да, но он съебал, как только раскрутился, – напоминаю ей.

– Тебе нужно снова больше говорить о музыке, Марк. Ты же от нее так фанател. А сейчас просто слушаешь миксы, которые присылает какой-нибудь козел с тремя калеками-поклонниками. Ты ищешь новую бомбу, а нужно просто позволить музыке вести тебя за собой.

Она попала в самое яблочко, и это пиздец пугает.

– Я знаю. Но я старый пердун и глупо выгляжу, когда прячусь в темноте ночного клуба, набитого детьми.

– Ты считаешь меня ребенком?

– Нет, конечно. Но все равно я в отцы тебе гожусь, и я твой директор, а ты в отношениях, – говорю, вдруг вспоминая не Старр, а Викки, а потом стараясь о ней не думать.

– Ой, только не неси эту херню про раскаяние покупателя.

– А что ты ожидала от меня услышать? Я рад, что осколки наших жизней пересеклись на диаграмме Венна между сминающими плитами забвения по обе стороны, но…

Эмили прижимает палец к моим губам, чтобы я замолчал:

– Прошу тебя, Марк, не надо старперских речей о бренности: вечно этот унылый и тошный переход от секса к смерти…

– У тебя много папиков было? – И тут же жалею, что спросил.

– В любом случае гораздо меньше, чем молодых клубных девчонок, с которыми ты скипал у меня на глазах.

– Давно уже такого не бывало. И никогда с клиенткой: это просто неправильно, – доказываю, опрометчиво добавляя: – Да и Микки меня убьет.

– При чем здесь, блядь, мой отец? Мне уже двадцать два, мать твою! Ты такой же стремный, как он!

В бога душу мать, я ж больше чем в два раза старше за нее.

– Да уж будет при чем, если узнает, представляю себе. – Иду в ванную и беру электробритву.

– Так не рассказывай ему тогда! – выкрикивает она. – А я не расскажу твоему отцу. У тебя же есть отец – в смысле, он еще жив? Наверно, он уже такой – древний!

Вожу бритвой по таблу. Таращусь на сибя в зеркале: дурень набитый, так нихуя и не дотумкал.

– Да, мой отец слегка постарел и не такой бодрый, как раньше: с болтом у него не ахти, но он держится.

– Что бы он сказал, если б узнал, что ты спишь с девушкой, которой в отцы годишься?

– Тока раз переспал, по пьяной лавочке, – подчеркиваю я. – Ну, он бы особо не одобрил, но его давно уже не колышет, чем я там занимаюсь.

– Моего отца тоже не должно волновать. Это нездорово.

– Он просто желает тебе добра, потому что ему не пофиг, – говорю.

Аж не верится, чё эти позорные, неубедительные слова слетают у миня с языка и чё я защищаю Микки, который, походу, от души меня недолюбливает. Я тока-тока отдрючил девицу во все дыры, а щас чуть ли не говорю ей, чё надо прилежно учиться, не то она под домашним арестом.

Выхожу с ванной, а тут, слава богу, опять телефон звонит, и мине надо ответить: это ж Донован Ройс, промоутер «Электрик Дейзи Карнивала» в Вегасе, который никада не перезванивает.

– Марк! Твою мать, бро!

– Здорово, Дон. Чё там со слотом для моего парня?

В зеркале прихожей вижу, как Эмили бычится. Но мине ж надо и за своих чуваков поработать.

– Скажу прямо, «ЭДК», эта ультра-этээмовская толпа… они просто не для ЭН-СИНА. Чересчур молодые, чересчур музыкально необразованные для его заморочек.

– Брось, Дон. Он же дофига вкладывается в этот свой камбэк.

– Марк, это же ЭН-СИН, блядь, Юарт! В школе я трахал телок под его плакатом! Для меня этот человек – легенда хауса! Это не ты должен мне ЭН-СИНА продавать. Это я должен продавать его ребятне с концентрацией внимания как у золотой рыбки. Они даже танцевать не хотят – просто выбрасывать вверх кулаки и орать «супер», ну и тереться друг о дружку, пока не зазвучит очередной сэмпл поп-хита. Они не хотят совершить путешествие со старым маэстро. Это как небо и земля.

– Ну так давай их просвещать, Дон. Ты ж когда-то был энтузиастом. – Поглядываю на Эмили, а та вытянулася на кровати, и ее длинное, худое тело почти приняло позу из йоги.

Из трубки вырывается громкий хохот.

– Замахаешься этот отживший номер вытягивать. Это же бизнес, бро, ну знаешь, как там: «К сожалению, в данном случае мы не можем это принять и совершить какие-либо…»

От разговора пиздец выпадаю на смуры. Но суть такова: Карл никогда не попадет на афишу «ЭДК» или «Ультра», если у него не появится еще одного поп-хита. Как ни парадоксально, на это пиздюк как раз таки способен. Но сначала я должен вернуть его в то место, которое он сейчас ненавидит, – в студию. Оглядываюсь на Эмили.

– Как насчет моей девушки, Эмили, диджей Ночное Видение?

– Мне нравится ее музон, но она не очень сексапильная.

– Не соглашусь, – говорю, искренне задетый. «Мои опустошенные мудя так бы не сказали».

– Ладно, только ради тебя: «Дом вверх дном», послеобеденный слот. Только скажи ей, чтобы немного оголилась. Может, чуть-чуть декольте. Сиськи ж у нее есть, так?

«Ебаный в рот. Кто ты вопще такой? Еще и „Дом вверх дном“: самая махонькая сцена».

– Ранний вечер. «Пустошь». Как раз по ее части.

– «Пустошь» зарезервирована под завязку. Могу устроить ей слот в «Квантовой долине», при условии что она умеет ставить транс.

– Да она сама, нахуй, транс, братан, – подмигиваю Эмили, которая кивает, как болванчик заведенный.

– С четырех до пяти.

– Вечерний слот, братан, выручай кореша.

В трубке слышится громкий вздох:

– Могу устроить с семи пятнадцати до восьми тридцати вечера.

– По рукам. Ты ебаный кобелина, и тебя будут долбить, пока штифты с орбит на ножках не повываливаются и не свесятся вдоль всего туловища всевидящей мошонкой, – говорю ему. «Этот мудак мгновенно объективирован и сексуализирован».

– Вау… спасибо, походу, – говорит он.

Када отрубаюсь, Эмили мгновенно оживает:

– Что это за хуйня была?

– Выбил тебе слот на «ЭДК», – говорю без лишнего пафоса, натягивая шмотье.

Я заметил, чё с диджеями, по крайней мере с моими, если сразу пальцеваться по поводу сейшена и всячески переться, эти пиздюки начинают гундеть, чё это не так уж и классно. Но если действовать без лишнего пафоса, они от эмоций аж верещат.

– «ЭДК»! Но это же не хухры-мухры!

– Правда, только в «Квантовой долине», ранним вечером, и тебе придется подпустить трансового драйва, – говорю с напускной хмуростью.

– Да это ж пиздато! «Квантовая долина» – лучшее пространство на «ЭДК»! Ты просто красавчик, Марк Рентон!

Все дело в управлении ожиданиями.

– Спасибо, – улыбаюсь, и телефон снова звонит.

– Да выруби ты его и иди уже ко мне!

– Не можу, зая, это нежелательно для нас обоих. Если я трахну одного с своих диджеев, придется трахать всех. Это называется «демократия». А я всегда беспонтово выступал по голубым делам. Давай на этом остановимся и обсудим позже, – предлагаю я, как тока телефон перестает звонить.

– Ты же не будешь говорить, что я тебя выебла, только чтобы выбить себе этот сейшен?

– Не мели чепухи: я ж твой директор. Это моя работа – ебут меня, в переносном смысле, а я выбиваю вам сейшена. Если хочешь ебаться с кем-то ради карьеры, ебись с промоутерами, а не с тем, кто и так уже имеет с тебя двадцать процентов.

Эмили плюхается назад, задумавшись над этим, а потом резко вскакивает:

– У меня есть насчет тебя теория, Марк Рентон, – говорит она, с издевкой выгибая бровь. Ну, понеслась: видать, все двадцатилетние телки покупают сумочки с зашитым в подкладку пингвиновским Фрейдом. – В молодости ты стеснялся своих рыжих волос на голове и лобке и тусовался с дружком, который был слегка симпатичнее, может, член у него был побольше, и с девушками он вел себя увереннее… Ну что, права я?

– Очень и ооочень сильно ошибаешься, это явно не про Рентона, зая, – говорю ей, обувая шузы, и тут на телефоне выскакивает имя Больного. – Сай… так. Иду.

– Ты куда? – спрашивает Эмили.

– Вкалывать ради тебя круглые сутки без продыху, – говорю ей, стукая по телефону, и чешу к двери.

Я пригласил Больного на наш концерт. Он приехал и помогает мине щас разрулить управленческую проблему. Системную: надо найти Конраду бабу. С тех пор как я рассчитался с Саймоном Дэвидом Уильямсоном, мы закорешились по интернету. Делимся ссылками на видосы старых групп, новые песни, ржачные новости за сексуальные попадалова и увечья – обычной шибанутой хуйней, которой народ щас обменивается.

Больной ждет в гостиничном холле с эскорт-девицей, которая внимательно изучает чё-то на своей мобиле. Довольно смазливая брюнетка, но с профессиональной каменной твердостью во взгляде. Больной говорит по телефону, пытаясь написать эсэмэску на другом:

– Да, я знаю, что говорил, Вик, но я не ожидал, чё этот пиздюк съебет в Тайланд… Никаких намеков, када он должен вернуться, не отвечает на мейлы и эсэмэски, вышел в офлайн… Да, он хирург, Вик… Да, я еще в Эдинбурге. Я не могу тут задерживаться, у меня бизнес в Лондоне! Да, отлично! Хорошо. – Он завершает звонок, явно расстроенный. – Ебучие дауны! Со всех сторон! – Девица выразительно смотрит на него, и он берет себя в руки. – Это не про тебя, милая, ты единственный свет в окошке посреди этого неизменно мрачного сценария. Марк, познакомься с Жасмин.

– Привет, Жасмин. – Вручаю ей ключ от номера Конрада. – Будь с ним поласковей!

Она молча берет ключ и скрывается в лифте.

– Не будь таким мразотным плейбоем, – выговаривает Больной. – Эта женщина оказывает услугу, так что относись к ней с уважением. Планирую нанять ее для возможного эдинбургского проекта. Большинство наших девушек – МБА.

Если эта девица получила диплом секретаря в Колледже Стивенсона, тогда Спад – профессор международных финансов при Гарвардской школе бизнеса.

– То есть ты поучаешь меня за сексизм. На следущей неделе – Фред Уэст за строительство патио[38]. Или Франко за искусство.

– Не надо, – говорит Больной, прижимая указательный к пульсирующему виску. – Просто не надо.

– Походу, у тебя напряги.

– Походу, у тебя тож. – Он язвительно огрызается, обороняясь.

– Ну, если не считать того, чё у миня до сих пор пиздец десинхроноз, чё последние пять месяцев я мотаюся по кругу Амстик – Л.-А. – Вегас – Ибица, чё у Юарта был этот сейшен на днюху, а потом я лечу в Берлин на большой концерт во Флюгхафене завтра, с диджеем, которого не могу найти и который уже заблудился где-то в дебрях Джамболенда, – (так и хочется добавить: «А плюс ко всему меня бортанула моя подружка, причем из-за тибя, пиздюка»), – в остальном у меня все просто зашибись. А у тебя?

– Проблемы первого мира, – пафосно говорит он. – Мой зять, которого один псих хочет нагрузить работой, съебал на Тайланд, бросив Карлотту и сына. Догадайся с трех раз, кого месяцами достают этот конченый и собственная сестрица? – Он по-старинному шлепает себя по голове. – Когда я успел превратиться в придурка, обязанного разруливать чужие проблемы?

– Разгребать чужое дерьмо – самое хуевое и неблагодарное, что может на тебя свалиться, – сочувствую.

– А пока мы тут носимся, как припезденные, Бегби валяется под калифорнийским солнышком, – злобно цедит Больной. – Но знаешь что? Думаю, может, ты насчет него и прав. Из психопатов-мокрушников – в эстеты-соплежуи!

13

Бегби – Страсти по Гарри

Пиздюк был, нахуй, в шоке, када зашел к себе на хату и свет врубил. Я такой на стуле за иво столом сижу и целюся в ниво собственной иво ж волыной, блядь. Держал ствола в правом верхнем ящике, пездолочь ебанутая! Полисыя? Этот пиздюк? Та я в Эдинбурге таких мудаков видел, чё этому мудозвону нос утерли бы.

– Какого хуя… Как ты сюда попал?

– Тебе точно нужны скучные подробности? – спрашую иво и малехо пушкой махаю. Пиздюк наконец-то ее замечает, и иво это не прикалывает. – А теперь приведи мне хоть одну, блядь, вескую причину, почему после того, как ты домогался моей жены, я не должен тебя сейчас пристрелить?

– Ты подонок и убийца, и она должна об этом знать! – и пальцом в миня тыкает.

Ума у пиздюка кот наплакал.

– Это еще одна причина, почему я должен тебя пристрелить. А я просил назвать причину, почему не должен.

После этого хуйло замолкает: иво это совсем нахуй не прикалывает.

– Думал, мы просто малехо перетрем. За то, как ты мою половину кошмаришь.

С этими черными глазками-щелочками он больше сердитым кажется, чем пересравшим. Надо отдать ему, нахуй, должное.

– Слыхал, ты бухать любишь, – тычу на пузырь вискаря, чё меж нами на стол поставил. – Хлебни малехо.

Сморит на меня, потом на пузырь. Без балды выпить хочет. Пару секунд думает, потом наливает чарку. Опрокидует медленно, но уверенно.

– Давай еще одну! Садися, – на стул показую. – Я б поддержал компанию, но завязал. Никада до добра не доводит.

Тут пиздюк врубается. Он зырит на пустую чарку. Он свою жизнь проебал, сраную коповскую жизнь, из-за старого Андреа Пирлó[39]. Этому парню пофиг, полисыя ты или злодей: он просто жаждет к чертям собачьим тибя отправить. Сам через эту хуйню прошел. Этот пиздюк Гарри, походу, прикинул, чё выхода у него нету, потому он по-любасу наливает и садится, после второй моей подсказки, када я волыной тыкаю. Сморит на миня, с осуждением щурясь.

– Ты убил тех бродяг, – и пиздюк пытается взглядом миня пересмареть.

Зырю на пиздюка в ответ, губы плотно сжаты. Заглядую в коповскую душонку. Все они одинаковые, хоть в сериалах по телику их великими героями выставляют. А я тока вижу брехливую, заполошную кумушкину суть мудозвона этого, запрограммированного служить другим.

Гарри моргает первым. Прокашлюется.

– Они были кусками дерьма, но ты хладнокровно их убил. Тех двоих, что угрожали Мелани и детям, – настаивает, пытаясь пересмареть миня, нахуй, опять.

«Пизда пронырливая. Дыши. Раз… два… три…»

Эти черные глазки-бусинки. На хомяка, блядь, похоже, чё с клетки выглядует. На того, чё у нас в школе был. Тянули жребий, кто иво к себе на хату на каникулы заберет. Все эти ой-ой-ой и тревога на лице учителя, када увидели, кто, нахуй, выиграл. «Бедный Хомми, он отправится на лето к Бегби! Больше мы его не увидим!» И как в воду глядели. Нещасный малой золотистый засранец так и не вернулся. От естественных причин – эти ж мудаки один год живут, – но ни одна пизда за пределами нашей хаты не поверила. Все решили, чё какой-то пиздюк иво меж двумя краюхами засунул.

– Не смог махнуть рукой? Не смог предоставить нам… полиции… разобраться, – продолжает этот пиздюк Хомми, пардон, Гарри. – Просто такой уж ты человек… этим ты занимаешься. Ты сделал… сде… ты… – Речь пиздюка замедляется, превращается в кашу, а зенки слипаются.

– ГГБ, братан. Гамма-гидроксибутират натрия – синтетический наркотик с анестезирующими свойствами. Насильники используют. Но ты не парься, – смешок подавляю. – Пялить тебя никто не будет. И даже больно делать. Просто я вывожу тебя из игры.

– Что?.. – Глаза у него закрываются, шея тяжелеет, и голова падает наперед. Он хватается за подлокотники.

Пиздюк сморит на шланг, чё я подымаю за насадку и перебрасываю через потолочину. На конце удавку завязую. Усталым взглядом он прослеживает, как шланг проходит из двора через окно. Шуба-дуба, сучара полисэйская. Паренек упоротый уже: сквозь непонятку в стеклянных глазах тока слабый страх проглядует.

– Самовыпил зашкваренного копа-алкаша, – объясняю пиздюку. – Никада не любил ебаную полисыю, братан. Думал, это было тока там дома, в Шотландии, а американские копы другие будут. Не-а. Всю полисыю скопом ненавижу. Где угодно.

Он пробует встать, но выпадает со стула и на ковер валится. Наклоняюся над ним и по щам шлепаю. Нихрена. Пиздюк в отрубе. Начисто протираю пушку и ложу обратно в ящик стола. Надеваю удавку пиздюку на шею и усаживаю обратно на стул: слава богу, он не такой и тяжелый, где-то пять футов восемь дюймов, сто писсят фунтов, полусредний, так прикидую. Самопальная петля перекинута через балку и проходит в окно, прикреплена к катушке, чё прикручена к стенке гаража. Еще раньше ее заприметил. Лебедка должна получиться нехилая.

Открываю окно и ступаю наружу. Подхожу к катушке и крутить начинаю. Заглядую внутрь и вижу, как пиздюк оживает, распахует хайло и, как малахольный, глазами дергает под тяжелыми веками, которые старается не смыкать. Рывком подымаю мудака на ноги, а он тянет усталые руки вверх и веревку мацает, пытаясь развязать. Припездол идеально попадает в мою ловушку, када забирается на стул, чёбы попытаться немного ослабить петлю, которая иво душит, но этого мине как раз и надо! Мудак получает всего одну попытку, чёбы скинуть удавку, после чего я бешено ее накручую, обоими руками вцепившись в рукоятку, чёбы устранить слабину и натянуть ее опять, вынуждая обдолбанную сучару полисэйскую на цыпочки стать.

– Не трогай, нахуй, миня и все, чё мине принадлежит, братан, – говорю, залезая обратно в дом, и вышибаю с-под иво пальцев стул.

Пиздюк качается, буркалы с орбит повылазили, язык с пасти свисает, а я радуюся хрипам: я ж выше крыши разговоров с ехидного коповского хлебала наслухался. Потом слышится скрежет, кабута чё-то порвалось, тока уже снаружи, и я оглядуюсь на катушку, чё под весом, нахуй, сгинаться начинает.

Отступаю к окну и туго эту пизду натягую, чёбы с катушки напряжение снять. Потом вертаюся к Хомми, этому ебаному хомякопиздюку, и смарю, как он выпучует свои дурбецельские буркалы, мацая и захлебываясь, качается и брыкается, хотя пиздюк – молодчага, отбиваться продолжает.

«Та здыхай уже скорей, ебаная ты сучара полисэйская».

Вижу, как снаружи катушка сгинается, и пытаюся еще сильней веревку краем оконной рамы придавить, чёбы давление ослабить. Но потом, када концентрируюсь на том, чёбы окно запахнуть, сзади слышатся треск и лязг. Оборачуюсь на опизденительный грохот сверху: весь потолок нахуй обрушился! Блядская балка разломалася напополам, а этот пиздюк-коп на четвереньках, весь в пыли и щикатурке, ползет по полу к своему столу, пытаясь с шеи удавку стянуть. На четырех точках – ну вылитый хомяк, блядь! Мине никак до ниво не добраться, потому хватаю шланга и тяну за ниво обоими руками, пытаясь вытащить этого пиздюка, как рыбу удочкой, но шланг этот блядский дохуя ослаб. Пиздюк встает на ноги и тянется через весь стол, хватаясь одной рукой за иво край, а другая ползет к ящику, куда я обратно пушку поклал… Я натянул шланга и пытаюся потянуть копа взад… ах ты ж пизда такая, он уже ящик, нахуй, открыл…

Отпускаю шланга, и пиздюк валится через стол наперед, но рука-то иво в ящике! Я не успею туда быстро добраться, и нету времени окно открыть, потому ныряю прямо в эту хуйню, стекло разбиваю и приземляюся на травку: я на ногах и уже рву, нахуй, когти, матеря свою калечную ногу, которой Рентону обязан, пока по ебаному двору пулей мчуся.

Слышу скрипучий крик, раздается залп и звук рикошета от ебаного гаража или еще какой хозпостройки. Сворачую за угол, и раздается второй выстрел: слава богу, хуйня прогремела уже дальше, хоть я и не торможу для выяснения. Это место на отшибе в лесистых холмах, то бишь оно подходит для того, чё я планировал, но пофиг, када все пиздой накрывается и на тибя охотится чмошник с блядской волыной!

Тачила припаркована на грунтовке, петляющей вдоль берега, под развесистым кустом. Погони, походу, нету, но я запрыгую и уябываю, давлю на газ, пока не выруливаю по съезду на фривей. Сперва переживаю, чё этот мудак на миня сразу ж настучит, но тада всплывет запись Мел, и по-любасу его показания – против моих.

Катаюся по фривею, дышу ровно и спокойно, а сам матерю свою непруху. Ебаный древоточец! Думаешь, все распланировал, с самого, нахуй, Рождества место застолбил! А щас я тока добился, чё еще больше опасного вражину мотивировал на то, чёбы миня завалить.

Но, если с другой стороны посмареть, я просто еще больше стимулировал сибя, чёбы как следует этого пиздюка взъебать. Теперь уже или он, или я. И нихуя иму тут, сука, не светит, бля буду.

Делаю вдох. Ровно и медленно. Дыши…

Так, нахуй, и надо. Миня вдруг начинает трясти от ржачки. Вспоминаю щачло этого пиздюка, када иво удавкой душило: от это был, нахуй, угар! Надо кайфовать с того, чё ты делаешь: если не кайфуешь, нахуй тада вопще это делать?

В зеркале заднего вида солнце садится за гряду холмов на заднем плане. Это был не такой и херовый день, на крайняк касаемо погоды. В этом климате в натуре нельзя подолгу говняно сибя чуйствовать.

14

Больной – Все в Тай!

Выхожу со стройплощадки на Тоттенем-Корт-роуд и, устремив взгляд ввысь, замечаю скопление темнеющих туч. Воздух колкий и зябкий, выкапываю свои телефоны с внутреннего кармана кожаной куртки «Хуго Босс». Все сообщения можно проигнорировать, за исключением эсэмэски от Бена:

«Только что приехал, закажу пока».

Я целенаправленно избегаю Эдинбурга, но Эдинбург не избегает меня! Проклинаю тот праздничный день, когда подсыпал порошок МДМА в бокал этого самовлюбленного, сексуально озабоченного заморыша. Не мог же я предположить, что моя шутливая алхимия выльется, нахуй, в многомесячную боевую переписку с убитой горем Карлоттой и скользким бардачом Саймом.

Я нихуя не могу сделать, чтобы вернуть их парня из Таиланда. Пафосный пресвитерианский говнюк с его блядским кругосветным авиабилетом и отпуском за свой счет. «Я должен кое-что сделать», – написал этот хуй в своем последнем бредовом мейле, после чего полностью ушел в офлайн. Бросив свою половину и сынишку, обезумевших от горя, наказав их за собственные безнравственные поступки! Вот же пиздюк! Пробираюсь по перекрытым улицам в Сохо. ИРА или ИГИЛ никогда не создавали такого хаоса и деморализации в Лондоне, как неолиберальные насильники планеты со своими амбициозными строительными прожектами. Как и следовало ожидать, падают первые холодные капли обложного дождя.

Бен предложил встретиться и выпить в безликом пабе с нулевой репутацией, любимом заведении офисного планктона и туристов. До меня доходит, что я уже давно практически не уделял сыну времени. Меня мучит совесть, когда я вхожу в забитый бар. Бен уже занял место в углу, где на деревянном столе пенятся два бокала «Стеллы». Рядом искусственный камин с низкой решеткой. В воздухе висит приятный запах мастики.

Обмениваемся приветствиями, Бен какой-то встревоженный, вдруг вперяет в меня взгляд:

– Пап, мне нужно кое-что тебе сказать…

– Знаю, знаю, я был зацикленным на себе мудозвоном. Просто у меня было очень много хлопот, этот дурдом в Шотлашке, с твоим взбесившимся дядькой и твоей теткой, у которой чердак потек, в смысле, мне пришлось…

– Речь не о тебе! И не о них! – обрывает он, как будто уже дошел до ручки. Шея у него красная, а глаза блестят.

Это меня поражает. Бен всегда был спокойным, молчаливым парнишкой, скорее благодушным англичанином или даже стойким шотландцем, чем неистовым итальянцем.

– Я говорил тебе, что с кем-то встречаюсь.

– Угу, та малая чикуля, с которой ты мутишь, хитрован…

– Это не чикуля… – Он делает паузу. – Это чел. Я гей. У меня есть бойфренд. – Он выпаливает это слово, указывая, как решает проблему, с которой, как я теперь понимаю, ему приходится регулярно сталкиваться. Он смотрит на меня, воинственно задрав подбородок, готовый к агрессии, как будто ждет, чё я щас распсихуюсь и съем иво с говном, как, видать, те пёзды в Суррее.

Но я чувствую лишь теплоту и взволнованное облегчение. Такого я никогда раньше не испытывал и потому абсолютно счастлив – я всегда втайне надеялся, что мой сын будет геем. Я ни за что не хотел бы гетеротрахательной конкуренции, чё была у нас с отцом.

– Прекрасно! – говорю я нараспев. – Это здорово! Мой сын – гей! Молодчина, кор! – И толкаю его в плечо.

Он смотрит на меня в шоке, подняв брови:

– Ты… ты не расстроен?

Я тычу в него пальцем:

– В смысле же, гей – полный гей, а не би, да?

– Ага, я только на ребят западаю. На девушек совсем нет.

– Супер! Это же, нахуй, лучшая новость на свете! Будем! – поднимаю тост.

Он ошарашен, но чокается со мной.

– Я думал, ты будешь, ну…

Делаю большой глоток «Стеллы», причмокивая губами.

– Наверно, я бы чутка ревновал, будь ты би, ведь тогда у тебя больше трахательных вариантов, чем у меня, – объясняю я. – Понимаешь, я всегда хотел быть бисексуалом. Но никогда не мог поладить с мужиками. Хотя мне и нравится, когда девица надевает страпон и засовывает мне в…

Бен начинает стесняться и перебивает меня:

– Пап, пап, я очень рад, что ты так хорошо это принял, но я не хочу все это слышать!

– И то верно. Но меня ж это ни с какого боку не касается: мы с тобой как «Халл» против «Уоспов»[40], разные коды, союз против лиги. Ты вряд ли приведешь какую-нибудь аппетитную малую стерву с торпедами вместо сисек, чтобы я ревновал, как я с отцом поступал. А чё там суррейский народ?

– Мама очень расстроена, а бабушка просто безутешна. Насилу может взгляд на меня поднять, – говорит он с искренней грустью.

Медленно качаю головой в отвращении, а в животе воскресает и бродит старая желчь. «Ебаная старая перечница. Не постеснялась взять свое у обезьян-макаронников тогда на тосканских каникулах, но готова отказать в этом же удовольствии своему первому внуку».

– Нахуй этих мракобесов: двадцать первый век на дворе. Меня не колышет, кого ты там трахаешь, если только трахаешь со страшной силой!

Его лицо при этом загорается.

– А как же. Всеми мыслимыми способами. Я переезжаю к нему на квартиру в Тафнелл-парке, и соседи уже жалуются на шум!

– Весь в меня. – Любя снова толкаю его в плечо. – Ладно, невъебенный ты наш жопошник, сгоняй-ка к стойке и сообрази мне двойной «Макаллан».

Он слушается, и мы оба чутка доводим себя до кондиции. Мой сын – гей! Какое, нахуй, счастье!

Пока еду домой на такси, заглядываю в телефон, а там эсэмэска от Виктора Сайма:

«Тащи свою жопу сюда. Нашел твоего парня».

Какого хуя? Либо я срочно понадобился Сайму, либо Юэн в натуре вернулся в Эдинбург. Целый год в разлуке, мохнатое мое очко: его не было всего пару месяцев! Набиваю ответ:

«Юэн Маккоркиндейл в Эдинбурге?!»

«Угу. Тащи сюда свою жопу».

«С утра пораньше запрыгиваю в автобус. Пока».

Если б эта гнида ответила, это было бы слишком уж вежливо.

15

Трахать шалав не принесет тебе покоя

До него вдруг доходит, что он с самого детства не перешагивал просветы между булыжниками. А сейчас это делает, наслаждаясь ритмичной поступью по холодной брусчатке. Броги: всегда хорошая прочная обувь для такой погоды. Кроссовки – рассадники болезней стоп – подходят гораздо меньше. Он сбился со счета, сколько раз говорил Россу, чтобы не носил их постоянно. Он странно дезориентирован, словно полностью соединился с другим, одним из множества альтернативных персонажей, которых мы подавляем, чтобы продолжать избранную нами повседневную жизнь: тошнит и кружится голова от страха и веселья. Идти по этому хорошо знакомому городу как бездомный – все равно что шагать по новым улицам нового мира.

Вернувшись в Эдинбург, он завел новый телефон и электронный адрес. Хотел позвонить Карлотте, но не мог вынести очередного унижения: он ведь продержался в Таиланде меньше четырех месяцев, хотя заявил, что уезжает на целый год. Поначалу там было сказочно. Он вырвался на волю. Отпуск, новое место и Наияна – девушка, с которой он закрутил. Однако новизна быстро выветрилась и сменилась эмоциональным спадом. Он заскучал по Карлотте и Россу, затосковал по укладу прежней своей жизни. И вот он дома.

На этом этапе Юэн Маккоркиндейл пока не знает, вернется ли к обязанностям подиатра в Королевской больнице после отпуска за свой счет. Пока что возможны все варианты. Поселившись в дешевеньком, но чистом бюджетном сетевом отеле на Грассмаркете, следующим шагом он должен снова установить на своем новом телефоне тиндер.

Затем он выходит на улицу, забредает в кафе и садится напротив Холли: тридцать четыре года, недавно развелась, двое детей. Она говорит, что в данный момент времени не хочет ничего «слишком серьезного». Во время подобных встреч Юэн набивает себе цену: вовсе не обязательно врать – профессия подиатра обычно представляется женщинам довольно интересной и эксцентричной, – но он присочиняет и расширяет свой диапазон. Однажды, готовясь к отпуску, они с Карлоттой взяли несколько уроков испанского. Потом ему очень хотелось продолжить, но она не видела смысла. Обучение будет возобновлено, и отныне он станет указывать в самоописании: «Владею испанским». Еще он величает себя «игроком в сквош», хотя всего пару раз играл с коллегой по работе. В жизни главное – восприятие, как себя самого, так и других. Ты можешь либо недооценивать себя, либо утверждать что-то, присваивать и привыкать к этому.

Холли – перспективная кандидатка, но Юэн уходит через час двадцать минут, всего лишь чмокнув ее в щеку. «Никогда не сдавайся сразу: если имеет смысл трахнуть их больше раза, пускай подождут. А потом выеби так, чтоб дым из ушей и им захотелось еще». К его полному огорчению, в ушах звучат странно сдержанные слова Саймона Уильямсона. «Этот психованный свинтус по-прежнему мною руководит! Марианна была права!»

У Юэна еще сильнее падает настроение, хотя он снова на посветлевшей, потеплевшей улице. Уже воцаряется весна – самая долгожданная гостья Шотландии, которая обычно приходит поздно, а уходит, как правило, первой. Юэн не знает точно, куда направляется, но понимает тут же, едва туда добравшись. Он был здесь вчера – здание в проулке с оранжевой вывеской «УТИ-ПУТИ, САУНА И МАССАЖ».

Слава богу, Жасмин, к которой он приходил накануне вечером, снова отрабатывает смену. На этот раз она ведет его в комнату под названием «специальный люкс для привилегированных клиентов». Люкс, конечно, впечатляет. Кровати нет – только груды гигантских красных подушек всех форм и размеров разбросаны по полу со врезанным освещением. На одной стенке – большой телевизор, а другая занавешена красной бархатной портьерой, прямо как в театре. Подушки, хоть и отделаны золотыми кружевами, предназначены для того, чтобы облегчать различные сексуальные позы: одни подушки заостренные, другие прямоугольные, и Жасмин поднаторела в облегчаемых ими конфигурациях. Юэн возбужден, но чувствует: она как-то странно себя ведет. Жасмин напряжена и настороженна, в рассеянном взгляде сквозит беспокойство – никакого сравнения с той очень активной, энергичной и безотказной женщиной, что обслуживала его вчера в не столь благоприятных для здоровья условиях. А вдруг это нарушение этикета – приходить к одной и той же девушке два дня подряд? Вдруг в ее глазах он выглядит безнадежным, ущербным или озабоченным? Затем Юэн замечает, что в комнате есть кто-то еще. Оборачивается и видит, что над ним стоит мужчина в костюме, с жестким и скользким лицом, состоящим из одних острых углов. Мужчина взопрел и вытирает шею носовым платком, хоть здесь и не жарко. До Юэна доходит, что незнакомец находился за красной портьерой, которая теперь отдернута и открывает небольшую утопленную сцену.

– Что… что такое? – Юэн больше не двигается. Переводит взгляд с Жасмин на грозного непрошеного гостя.

– Простите, что прервал, но для специальной ВИП-записи нам достаточно. – Мужчина показывает на камеру наблюдения над дверью, мигающую красным индикатором; Юэн ее даже не заметил.

– Что происходит? – Юэн смотрит на Жасмин, которая отводит глаза. Как только он с нее слезает, девушка откатывается в сторону и проворно улепетывает из комнаты.

– Доктор Кто? Добро пожалывать в ТАРДИС, – говорит мужчина со зловещей улыбкой насильника. – Я владелец этого заведения. Меня зовут Сайм. Виктор Сайм.

– Что вам нужно? Так вот чем вы тут занимаетесь…

– Я хочу, чёбы ты пошел и встретился со своим шурином. В «Сити-кафе» на Блэр-стрит. Через полчаса. Он расскажет тебе все, чё надо знать.

Глумливая уверенность этого мужчины задевает Юэна за живое. Сайм неподвижен, будто мертвец: говорят за него лишь проницательные зеленые глаза. Пытаясь хоть как-то взять ситуацию под контроль, Юэн вещает своим профессиональным голосом:

– Но зачем вы меня снимаете? При чем тут Саймон?

– Не люблю повторять, док. Если будешь меня заставлять, тогда воспользуйся своей инсайдерской информацией и точно скажи, в какую реанимацию хочешь попасть, – говорит Сайм холодно и бездушно. – Еще раз: «Сити-кафе» на Блэр-стрит. А теперь иди.

Зажатый в тисках своего молчания, голый подиатр натягивает одежду. Все это время он чувствует на себе взгляд сутенера и с облегчением выбирается наружу.

По дороге в «Сити-кафе» мозг Юэна закипает от растерянности. Надрывный узел в животе подсказывает, что эта новая катастрофа сделала и так ужасное положение бесконечно более рискованным. Он уверен, что последует шантаж. Мысль о прощении Карлотты – словно ускользающая радиочастота: ум то настраивается на нее, то ее теряет. Она затихает полностью, а через минуту прекрасно звучит на всю мощь, предлагая безграничные возможности. За неразберихой зарубежных поездок последовала двойственность последних нескольких дней, на тиндере и в саунах, непрестанные метания между воодушевлением и отчаянием. А сейчас, видимо, просто идет подготовка к новому кошмару, который полностью еще проявится.

«Надо было остаться до конца годичного отпуска, попутешествовать по свету, наблядоваться от души. Зачем я вернулся?» Но когда он потакал своим низменным инстинктам, положение становилось только хуже. «Или, может, вернуться на работу, – размышляет он, – снять квартиру, быть для Росса ответственным воскресным папой и жить себе одиноким кобелем». Но где-то за порогом сознания он отчетливо чувствовал, что такая жизнь ему почему-то заказана. Даже учитывая вмешательство Сайма и эту кошмарную запись, в конце концов он все же повел себя наиболее разумно.

Но есть ведь еще Карлотта, его прекрасная Карра… хоть он, конечно, и сжег за собой все мосты. Совершил роковую ошибку. Ни жена, ни сын не смогут развидеть эти жуткие развратные кадры. От них его и самого тошнило: дряблая кожа у него на руках, обвисшая нижняя часть живота, глаза-бусинки, как у волнистого попугайчика. Потом он на несколько месяцев исчез с лица земли. А теперь они могут увидеть кое-что похлеще: образцовый муж и отец развлекается с проституткой!

И еще этот блядский Саймон!

Юэн заходит в «Сити-кафе» и сатанеет, увидев, что за столиком в углу сидит человек, ставший причиной всех этих мук и нездорового раскрепощения. Саймон Дэвид Уильямсон с грустной улыбкой поднимает на него взгляд. Он пьет американо, вращая в руках большую чашку и не спуская с Юэна глаз.

– Что за хуйня творится, Саймон? Почему ты здесь?

– Карлотта попросила тебя найти, – говорит Саймон Уильямсон. – Я возвращался сюда каждые, блядь, выходные, – преувеличивает он, – хотя должен был руководить своим, нахуй, бизнесом. Лондонские и, не исключено, манчестерские, а не эдинбургские «Коллеги». А знаешь почему? Потому что эдинбургских «Коллег» я, блядь, не открывал… – Он обрывает сам себя на полуслове, будто впервые по-настоящему разглядев Юэна. – Оченно кисло выглядишь, – говорит он, удивляясь собственной уютной шотландской наигранности.

– Много странствовал, – говорит Юэн, не в силах подавить унылый вздох. – Как там Карлотта и Росс?

– Ты съябываешь в Таиланд и не звонишь им. Исчезаешь нахуй с лица земного шара. Как они, по-твоему, блядь?

Юэн свешивает голову с горьким стыдом.

– Блядовал, нахуй, там и, готов поспорить, занимаешься тем же и здесь.

Юэн вскидывает взгляд на Саймона. Он видит себя глазами шурина – старым и вымотанным, жалким и никчемным.

– А теперь твой дружок Сайм снял меня, блядь, с проституткой!

Саймон Уильямсон озирается, окидывая угрюмым взглядом заведение и его посетителей. «Сити-кафе» не изменилось, но теперь выглядит так, будто давно пережило свой обалденный расцвет, а клиентура постарела вместе с ним. Саймон машет телефоном.

– Во-первых, никакой он мне не дружок, – с нажимом заявляет он. – Хотя да, он с огромным удовольствием мне сообщил. Я попросил его присмотреть за тобой, но я же не думал, что ты такой дибил. Или что он так низко падет. Я переоценил вас обоих. Надо было тебе оставаться, нахуй, в Таиланде.

– Что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что ты пиздец как облажался. Джентльмен всегда должен быть начеку. А эта жизнь, Юэн… это не твое…

– Очевидно, мое, раз я ее веду.

Уильямсон поднимает брови:

– Да, я уже слышал от Сайма, как говорится, из первых уст. Перефразируя Джеймса Макэвоя в роли Чарльза Ксавье из «Людей Икс: Первый класс»: «Трахать шалав не принесет тебе покоя, мой друг».

Юэн встречает взгляд шурина холодно и непоколебимо:

– Перефразируя ответ Майкла Фассбендера в роли Магнето: «Не трахать шалав никогда не было альтернативой».

Больной громко ржет и отшатывается на стуле назад.

– Ё-мое, да я создал чудовище Франкенштейна, – говорит он, а затем снова подается вперед, ставит локти на стол, опускает голову на кулаки и придает голосу вескости: – Никогда в жизни не думал, что произнесу эти слова, но, ей-богу, подумай о жене и ребенке.

– А я что делаю? Потому-то и не смог остаться в Таиланде. Мне нужно с ними увидеться…

– Но?

– Но я примиряюсь с тем, кто я есть на самом деле, и считаю, что без меня им гораздо лучше. Я испытывал эти желания уже много лет. Разница в том, что сейчас я ими руководствуюсь.

– Это большая разница. Принципиальная. Ну и брось всю эту протестантскую херотень.

– Мне кажется, я больше не смогу не встречаться с другими женщинами. – Юэн печально качает головой. – Я сорвался с цепи.

Уильямсон снова окидывает взглядом заведение. Диджей, который в прежние времена ставил кучу клевого музона, сидит вдрабадан ужратый в баре, такой себе полубомж, и втирает скучающему бармену помоложе за пафос «Пьюр», «Сатива», «Ситрус-клаб» и «Колтон-студиос»[41].

– Делай, как мы, католики.

– Что именно?

– Ври. Будь лицемером, нах. – Уильямсон пожимает плечами. – Я никогда в жизни не пялил столько баб, как в то время, пока был женат на матери Бена. Отдрючил тещу, малую сестру, оприходовал блядскую подружку невесты в ночь перед свадьбой – полный фарш, еб твою мать! Да я б и старикана чпокнул, кабы у него манда водилась. Будь моя воля, накачал бы этого пиздюка наркотой, сделал ему операцию по смене пола, пришил бы шахну, а потом заделал своим петухом и жестоко над ним измывался, – заявляет он, от этой мысли заметно оживляясь.

Юэн вдруг замечает, что тоже цинично смеется – явный показатель того, как низко он пал, – после чего с печальным смирением отмечает:

– Моя жизнь – полный дурдом…

– Слушай, братан, тебе нужно вернуться и постараться загладить вину.

– Это невозможно. Ты же смотрел видео. Помнишь за ее реакцию. Она же до белого каления дошла. Полностью разбитая и разочарованная, – ноет Юэн, не желая понижать голос, хотя за соседний столик сели две пары. Из разорванных кожаных сидений между ними торчит поролон.

– Она была в шоке, придурок, – заявляет Саймон. – Люди приспосабливаются. Я не говорю, что ты ее мужской идеал и она на сто процентов оправится, но ей нужно тебя увидеть. Прошло несколько месяцев. У нее было время обмозговать.

Это наблюдение чуточку утешает Юэна.

– Да, – соглашается он, – понимаю.

– Ну и?

– Что «ну и»?

– Ты хочешь вернуться к нормальной семейной жизни?

– Ну да.

– Но при этом ходить налево.

Юэн пытается заглянуть себе в душу. Он с дрожью смотрит на Саймона. Хмуро кивает.

– Но благодаря твоему дружку Сайму первой альтернативы больше не существует.

– Нельзя, конечно, чтобы это видео посмотрела Карлотта, – говорит Саймон, – иначе все кончено, – и он передает свой телефон Юэну, который оторопело смотрит запись, где он занимается сексом с Жасмин в сауне всего полчаса назад.

– Откуда у тебя…

– Технологии нас всех и погубят. – Уильямсон кривится, будто от неприятного воспоминания. – Я могу попросить Сайма стереть это видео. Но тебе нужно со мной поработать. Это означает: оказать ему малую услугу. Иначе он выложит эту хуйню в интернет, и тогда это увидят не только Карлотта с Россом, ее подруги и его одноклассники, но и все твои коллеги и пациенты. Они составят себе мнение, что ты за фрукт. Одна-единственная ошибка – это одно, а серийный потаскун-извращенец и блядун-эксгибиционист – уже совсем другая история.

Юэна охватывает отчаяние. Кадры с Марианной разрушили его семью. Но эту срань увидит весь мир. Репутация, которую он создавал годами, пойдет прахом, и он будет опозорен в своей профессиональной среде, станет посмешищем и изгоем… Он безуспешно ищет объяснение этому кошмару.

– Как? Зачем? Почему я? Чего Сайму нужно от меня?

Его шурин обводит глазами бар и вздыхает:

– Это я виноват. Я искал тебя по просьбе Карлотты и носил твою рождественскую фотку по саунам. Сайм пронюхал, пришел за мной и поинтересовался, зачем ты мне нужен. Он явно подумал сперва, что я из полисыи, а потом, наверно, что я какой-то стукач. Я объяснил ситуацию и проболтался насчет твоих медицинских навыков, после чего он вдруг заинтересовался. Потом ты на несколько месяцев пропал с радаров, а меня тут постоянно доставал этот клоун-убийца, который, блядь-сука, думает, что мы с тобой заодно. Потом ты возвращаешься, и ему доносят, что ты натягиваешь в сауне на шишку одну из его Кортни Лав[42]. Взят с поличным.

– Он… этот твой Сайм, он хочет, чтобы я посмотрел его стопы?

– У него для тебя работа есть. – Саймон Уильямсон замечает, как в бар заходит ватага распальцованных парняг, и начинает говорить с ковбойским акцентом: – Какай-та работенка па врачебнай части, так кумекаю. – На Юэна это явно не оказывает действия, и тогда Больной резко добавляет: – Это все, что мне известно.

– Но я не в силах понять, как… ты можешь так поступать со мной? Это же шантаж! Мы родня!

Черты лица Саймона Уильямсона становятся холодными как камень. Он говорит четко и отрывисто:

– Позволь мне прояснить одну вещь: я тебя не шантажирую. Ради нас обоих я бы хотел, чтобы так и было. Но нас обоих наебал и впрямь очень опасный пиздюк. Не надо было тебе по саунам шляться, Юэн. Я подогнал бы тебе аппетитную малую…

– Своими подгонами ты и так уже угробил мою блядскую жизнь!

– Послушай, мы оба облажались. – Саймон вдруг шлепает себя по лбу. – Мы можем валить друг на друга до второго пришествия или можем попытаться все уладить. Лично я предлагаю второй вариант. Если ты не согласен, можешь смело, нахуй, спорить с самим собой. Я пошел.

Холодная логика Саймона Уильямсона затыкает Юэну рот.

– Дело швах, но все можно поправить.

– Чего ты от меня хочешь?

– Я не хочу от тебя ничего. Но этот пиздюк, и я употребляю это слово намеренно, вероятно, нуждается в твоих медицинских навыках. Для чего? Даже не представляю.

Юэн рассматривает своего шурина:

– Куда ты вляпался? Что ты вообще за тип?

Саймон Уильямсон смотрит на него с обидой и презрением:

– Я в такой же жопе, как и ты, и ты втянул меня в это, когда начал трахаться направо и налево!

– Ты подсыпал мне экстази, блядь, в коктейль! С твоих наркотиков начались…

– Пошел ты нахуй со своими проблемами первого мира! Если б каждый пиздюк, который принял свои первые ешки, изменял супруге и пердолил в очко первую же ебнутую давалку, которая ему улыбнулась, в Британии больше бы не было путных любовных отношений. Либо ты собираешь, нахуй, волю в кулак и мы разгребаем это дерьмо, либо ты смываешь все – семью, работу, репутацию – в ебучий унитаз!

Юэн сидит на стуле и трясется. Крепко обхватывает бокал водки с тоником. Осушает его залпом. Спрашивает Уильямсона:

– Что я должен сделать?

16

Из тени

Некоторое время Дэнни Мёрфи преследовали безымянные фигуры и тени, чьи личности были почти что, но не до конца различимы. Они на понтах выходили покурить из лит-уокских пабов, переползали по двое или компаниями на следующую нычку или таращились грозными размытыми пятнами из-за грязных автобусных окон. У него сердце екает в предвкушении, когда на лестнице громче эхо шагов, которые потом затихают где-то на нижнем этаже или шлепают мимо его двери по пути в квартиру на верхнем. Но дни катятся чередой, и он все меньше на это реагирует. В голове начинают преобладать неправдоподобные успокоительные сценарии, которые он для себя сформулировал и гиперболизировал. Возможно, байкер разбился, а коробка почему-то раскрылась, и они предположили, что почка испортилась из-за этого. Возможно, он вне подозрений.

Но однажды вечером все меняется. Он сидит дома с собакой и смотрит телевизор, как вдруг слышит хорошо знакомые шаги на лестнице. В этот раз что-то в них – возможно, тяжесть или ритм – указывает на пугающую целенаправленность. Это ощущение разделяет и Тотоха, который трогательно поднимает глаза на хозяина и грустно, еле слышно скулит. Дэнни Мёрфи чуть ли не с облегчением вздыхает от стука в дверь и распахивает ее перед неотвратимым появлением Майки Форрестера.

– Майки, – говорит он.

Лицо Форрестера вытянулось на пару сантиметров книзу. Руки он стискивает перед собой.

– Ты облажался по-крупному. Мой партнер, Виктор Сайм, кучу денег из-за тибя потерял и…

Словно по команде, из-за спины Майки выходит мужчина, которому тот с робким почтением уступает дорогу. Майки просто играет роль, но Виктор Сайм гнетуще пышет рептилоидной угрозой и говорит с уверенностью человека, наперед знающего весь предстоящий разговор.

– Ты, – тычет он в Спада, – ты попытался миня объебать!