Над головою в федеральном полотнище трепетал ветер, зажим на его раскачивавшемся фале безутешно блямкал о высокую полую мачту, пустой морской звук загубленного хронометра, отбивающего несуществующий час, и растянутая тень флагштока наискось падала на купе и седан, на машину за хозяйской машиной, выползала на пустую стоянку, где у нее с кончика на горячем цементе неистово крутилась трепетливая черная клякса, словно зверушка на привязи, которой хочется на свободу.

Пять

Наберемся счастья

Когда Перри Фойл услышал красноречивый стук за оклеенной обоями стеной, он просто извлек у себя из-под подушки пульт и — красная кнопка хорошенько заполирована большим пальцем — помахал в общем направлении камкордера, вполне безразличный к быстро становящимся общим местом чудесам техники, раз по соседству праздновалась магнитно консервируемая похоть. Все это он уже видел; новым был лишь жуткий переплет, в каком теперь оказался Грегори Пек в Нью-Йорке 1965 года — затерян во времени, без семьи, без друзей, без памяти, за ним гонятся безжалостные незнакомцы с пистолетами, которые, похоже, действуют из сравнительно отчетливого представления о том, кто он такой, и мораль картины («Мираж», сегодняшняя «Дневная классика»[65]), очевидно, такова: если тебе случится куда-то задевать свое самоопределение, лучше сразу натягивай беговые кроссовки, потому что они на тебя накинутся — засланцы твоей настоящей жизни, и им всерьез захочется тебя укокошить.

Бедный Грег с его неуклюжими доброхотскими представлениями о спасении мира от атомной радиации — конечно же, его следовало убрать; ну кому прок от мира в корпоративной Америке XX века? — но все равно в стране хватает непорочности, чтоб дело кончилось разоблачением злонамеренного управленца, когда Шалтай-Болтай Пек цементируется вновь (на самом деле он физхимик, чем бы это ни было), и в последнее затемнение уходят объятия с симпатичной женщиной, торжество звездности, смазливости и привычного сюжетостроения.

Перри смотрел телевизор так, как маленькие дети спят, — погружался настолько глубоко, что его потрясало снова выныривать на поверхность: то, что наверху, выглядело знакомо, но, со всею очевидностью, требовало бо́льших издержек. Неизбежное возникновение слова «КОНЕЦ» повергло его в ужас, какой ощущает пьяница с приходом зари. Он жил у себя в постели, тело его — просто еще один предмет мебели в и без того загроможденной комнате, с горизонтали на подушках мир представал в более счастливой перспективе, предметы первой необходимости («Бад», «Мальборо», пульт управления кабелем) на удобном расстоянии вытянутой руки, из своего оперативного центра он мог (в то же время) читать газету, есть персик, напитываться тончайшими лучами «Сони». Некрупное это бедствие — слишком рано выметаться из гнезда, но следует исполнять обязанности, поддерживать связи и за пределами его грезы. С головою легкой, как воздушный шарик, он доковылял до противоположной стены, где на небольшой полочке у драной дыры с объектив размером был установлен «Хэндимен». Камкордер был мертв, соседняя комната пуста, безымянная пара из нее доделала свои дела и сбежала, и кто знает, какие редкие разновидности эротической практики навсегда избегли документирования из-за того, что он, полнейший видиот, направил на камкордер «Джей-ви-си» пульт от видеомагнитофона «Мицубиси».

Проживал Перри (временно) в «Доме траха» — так он называл эту разрушающуюся меблирашку на Южной стороне, аренда возможна почасовая, общий сортир в конце коридора — единственный треснувший унитаз в зеленой бороде, из окна его вид на круглосуточный и круглонедельный променад для битого стекла людей, их острые осколки душ накидываются на тебя, как инвентарь ниндзя, стоит лишь осмелиться выскочить на квартал за едой. Почти все свои годы (двадцать семь их пока что, кольца дерева, которое, как он честно предполагал, спилят мотопилой на пульпу, не успеет оно произвести хоть какую-нибудь пристойную тень) он провел, пытаясь приблизительно шестью жалкими унциями Перриевости заполнить десятигаллонную изложницу полувоображаемой фигуры где-то к востоку от Дина и к северу от Элвиса[66], но теперь он попросту искал дно, свое дно, То Самое Дно — уже, похоже, неважно. Будущее наступало: провозвестник его безвкусных огней карусели уже виднелся из-за неплодородных лун самости. Тогда-то его и наставят на путь истинный, вручат нужную книжку правил последней половины игры. А покамест он — извращенец (временно).

Долгий дребезг вниз в древнем лифте, пара жарких кассет в руке, лучшее из недельного улова, затхлое пещерное дыхание сопит меж этажных щелей, выдох зверя, напомнить даже сомнамбулическому всаднику, что простейший выход на улицу может быть броском к приключению или спуском в шахты. За движением в вестибюле следил баламут баламутов — Писюн Пэт, заядлый курильщик-портье с изувеченной рукой и ртом-помойкой, кто из безопасности своей пуленепробиваемой стеклянной клетки наслаждался, изводя равно и ровню, и невинных жертв, его отбеленные глаза — упрек такой наивной хипне, как Перри, кто взращивал свою терпимость из той же темной потребности, что выпихивала их тут на обочину, всем добрым маленьким девочкам и мальчикам, жизням из утробы, направленным, будто стрелки компаса, в эту проклятую сторону, к рывку Жизни, думаешь, ты в гости пришел, а на самом деле обрел здесь дом.

Пэт всегда рад был видеть, как кто-нибудь из завсегдатаев крадется мимо.

— Славная жопка, — пробормотал он Перри. — Имплантаты?

Машина — заскорузлый «Крайслер»-четырехдверник, бессрочно ссужен ему отцом, многочисленные артритические недуги этого автомобиля лечить уж очень не по карману, недостающее пассажирское окно — трепещущий листик приклеенного лентой пластика, в салон вламывались пять, шесть, семь раз — дело обычное в районе, какой ни один родитель, к его вящему безразличию, нипочем бы не согласился навестить. Для такой публики, как Стэн и Аллин, Писюн Пэт с его тлеющей сигаретой был херувимом с пылающим мечом у врат.

Со времени «осложнения», однако, Перри довольно часто общался с Аллин — та звонила со своими депрессивно бодрыми больничными известиями, «оповещая» его о «текущем положении». Сегодня папуля шевельнул ресницей. Вчера свернул мизинчик. Завтра дернет губой. Всякий одинокий вечер после того, как последняя сиделка завершила последний обход, Аллин придвигала стул поближе к постели, соскальзывала в теплый транс и принималась пулять мыслями прямо в желток тьмы в самой середке папулиного черепа. Мощь правильного мышления, силы могущественнее которого не найти в этой жизни, см. успешное изгнание бесов из Уэстлендского торгового центра, где процветала преступность, пастором Бобом, который лично пообещал ей посредством заранее записанного сообщения, что он станет молиться за папулю вечером исполнения особых запросов во время Ангельского Слета для Всех Штатов в этом месяце, когда хромые пойдут, а виновные преисполнятся счастьем. «Наберись счастья, — увещевала Аллин своего заблудшего сына. — Господь шлет солнышко, чтобы заваривать тот чай, который есть ты». — «Я и так счастлив, — заверял он ее». — «Нет, не счастлив». — «Да, счастлив». — «Вот и нет». После чего провал в черное молчание, так похожее на папулины пресловутые настроения, какие тебе, несомненно, суждены… ну, не хочу говорить. «Да, мама».

Стэн Фойл был неисправимым маньяком, который не улыбался никогда, разве что случайно, и однажды посреди аудита ВНС[67] ткнул агента в руку казенной шариковой ручкой. Стэн обожал порнографию в любом виде — кино, журналы, эллинские вазы; знай он, что сын накоротке занят ее производством, он бы жестоко его избил; знай, до какого состояния сынок довел его машину, он бы убил его.

Пунктом назначения нынешним прекрасным вечером пятницы был обычный кутеж по выходным в «Радужном мосту» — крупном здании на мелком пустыре за городской чертой Денвера, поэтому по определению — на «ранчо», хотя единственные животные, каких можно было застать бродящими по участку, были вездесущие кошки да неопрятные либо же прямо-таки «раз-облаченные» человекообразные отчетливо неприрученной разновидности. Когда Перри прибыл, тусовка уже хорошо углубилась в свой второй разгар, подъездная дорожка и двор так забиты машинами, что ему пришлось оставить свою у почтового ящика-черепа и войти ногами, звукоусиленное биенье племенных барабанов — маяк для проходящего любителя повеселиться.

Сам дом, казалось, извергал истошное веселье; вдоль конька крыши буйными птицами примостились гуляки; кто-то неуклюжий в резиновом костюме пытался выбраться наружу из окна ванной во втором этаже; другие окна густо полнились движеньем, взрывами ламп-вспышек, едким свеченьем софитов, разрозненными лицами, какие редко увидишь за покаянными решетками с-девяти-до-пяти; из одной верхней спальни долговязая подиумная модель в атласной накидке до пола и мало в чем еще, похоже, слала приветственные воздушные поцелуи Перри, человеку совершенно постороннему; веранду захватила громкая банда вежливых белых парней, державших талисманные чашки и банки драгоценных алкогольных жидкостей; а у передней двери — постоянная протечка обалделого человечества в поисках воздуха, пространства, пониженного уровня шума.

— Простите, простите, простите, — песнопение, посредством какого Перри по-крабьи переполз через порог в поистине густое скопление внутри. — Кто-нибудь видел Фрею?! — с надеждой выкрикнул он.

— Да, — ответил напыщенный европеец с неопределимым выговором, поворачиваясь и предлагая Перри вид крупного плана спины своего пиджака из жатого льна, своего драного седого хвоста волос. Неистовство эксплетивов Перри раскрыло испуганную брешь в ближайшей стене тел. Комната за ними была удушающим кошмаром болтовни и духоты. Что тут такое? Он никогда не видел столько присутствующих.

— Добро пожаловать в двадцать первый век! — У человека, схватившего его за руку, был необычайно пронзительный голос и обескураживающая мускульная сила. Глаза его напоминали вареные яйца. Штанов он не носил.

Перри высвободился и протолкался дальше, план игры для подобных грубых сборищ таков: лучше движущаяся мишень, чем неподвижный манекен. В поле обзора всплыли знакомые лица, некоторые известны лично, кое-кто — через немногие руки от современной знаменитости, местные медиа-персонажи, загорелые и удовлетворенные, россыпь звезд величины побольше, спустившихся с горы в Аспене, светские окуньки, политиканы-рыболовы, а также знаменитые и облеченные из блистающего мира взрослых развлечений, вся публика с хорошими связями, какой только и можно надеяться загнать горяченькое.

Перри ухватил с проходящего подноса резкую смесь с анисовым привкусом и толкался дальше, мимо женщин с перебором грима на лице, мужчин с перебором одеколона, — ступал осторожно, чтоб не затоптать рассеянную кошку или сквернословящего карлика.

Блондинка в красном бикини, лизавшая вишневый леденец, в данном случае — фаллический символ в форме настоящего фаллоса, — сказала своему компаньону:

— Нет, я знаю, что происходит. Когда умираешь — переходишь в липкую белую паутину. Я это ясно видела во сне.

— Да ну? И дальше что?

Она подчеркнуто удивилась.

— Так я же не знаю, — ответила она. — Я проснулась.

— Полагаю, — произнес скучающий мужской голос, — я в этой комнате один такой, кому не досталось хлебнуть и прилечь.

— Полагаю, — ответила модель/актриса/певица у него под боком, — ты тут один такой, кого я не поимела.

— Послушайте, — провозгласил кто-то еще, — это не сенатор ли Уилкокс? Он когда из тюрьмы вышел?

— Если можешь это представить, кто-то уже такое сделал.

— Ледяная королева вернулась, — произнес кто-то.

И тут, никак этого не избежать, Перри оказался лицом к лицу с сестрами Маргерита — демоническими близняшками, облаченными в сочетающиеся наряды из ремешков и пряжек, их особое злорадство: высмеивать странные обычаи низшего пола.

— Ну что, Перри, — завела Маргарет или Рита (он их не различал), — как висит, корешок?

Вторая критически уставилась на его промежность.

— Мне не удается различить там сколько-нибудь интереса.

— Девочки, — взмолился он, предпринимая попытку незаметным скользом их обогнуть. — Прошу вас.

— Девочки?!!! — в унисон завизжали они. — ДЕВОЧКИ?!!! — И сработали точной расторопной командой, за которой восхитительно было наблюдать: одна жилистая сестра прижала его к стене, а другая расстегнула ему ширинку и угрожающе длинным стилетом удалила его… нет, трусы, двумя быстрыми хирургическими разрезами, после чего они удрали в развеселившуюся толпу, гордо размахивая трофеем его бедных изнасилованных трусов, которые сестры по очереди заметно нюхали, перемежая это воплями восторга. У Перри даже не было времени перезастегнуться — безымянный зевака рядом язвительно заметил:

— Батюшки, я б такое напоказ выставлять не стал. — Перри разыграл компанейское добродушие, несмотря на убийственную ярость, что кипела в нем за смущенной улыбкой. Правило было таково: как только ступил на «Радужный мост» — никаких правил. Тропы к игровым полям плотской свободы были замысловаты и разнообразны, та, что вела к унижению, — из самых почетных, ее пылкие поклонники всегда хорошо представлены на подобных сборищах, хоть Перри и продолжал сталкиваться с трудностями, развязывая те узлы, что не давали ему пережить рекламируемый восторг этого конкретного способа. Задача, понимал он, в том, чтобы разрядить тело — и тогда позволено станет явиться половому ангелу, какую б личину он ни выбрал.

Общие комнаты в задних крыльях дома выкрашены были в теплые утробные цвета и названы — как-то слишком уж пикантно, считал он, — в честь популярных частей человеческих органов воспроизводства. «Семенной проток» — по традиции загон для нераспределенной массовки — кишел скудно одетыми молодыми женщинами, ковылявшими повсюду на шестидюймовых каблуках, словно стадо перепуганных оленух. «Залупу» занимала троица голых толстяков, на плечах — больше волос, чем на головах: они играли в покер с обменом, рассевшись вокруг массажного стола.

— Чего уставился? — У говорившего не было зубов, а один глаз ему закрывала повязка. Перри проталкивался дальше. Коридор, где толпились, как в проходе на стадионные трибуны в день крупного матча, вдруг весь взорвался дикой перестрелкой из водяных пистолетов между противостоявшими командами визжавших мальчиков и девочек в тангах, расшитых блесками, а столь привольно распылявшаяся жидкость была крайне подозрительной природы. Перри увернулся, провилял и двинулся дальше.

Следуя за психическим током до его источника, Фрею Балдурссон он обнаружил в «Венерином холме» — ослепительна в своем сверхгеройском облачении: комбинезон в обтяг из черного спандекса и бейсболка, расшитая рунами, — контраст попросту подчеркивал ее ослепительную, почти нечеловеческую светловолосость, такой вид призван был щекотать взор любого пола; она всегда сочиняла, вылепливала из физического фотогеничное — навязчивая тяга, она это признавала, но одержимость эта одарила ее граалями-близнецами времени: славой и богатством. «Возможно, я не способна рассказать приличную историю, — исповедовалась она, — или выявить законченный характер, но, бог мой, я умею снимать голую кожу». Текстуры — она любила текстуры.

В середине этой кишащей комнаты средоточием глаз, софитов, объективов была королевских размеров кровать из мотеля, простыни цвета морской волны, подушек нет, и на ней на коленях стояла молодая женщина с рыжим ирокезом, впряженная в чудовищный подсвеченный дилдо, который она пыталась с бестрепетной предусмотрительностью направить в приподнятое отверстие чешуйчатого изумрудного существа, в котором лишь отчасти можно было распознать человека по неуместному розовому пенису, который уныло свисал из дыры в костюме.

— Больно, — жаловалось существо.

— Снято! — Фрея нетерпеливо шагнула в свет. — Ты слишком напряжен, Тони. Ты практикуешь дыхание? — Существо согласно пробубнило. — Итак, запомни, ты — цветочек, а не камень.

— У меня, по-моему, батарейки садятся, — доложила мисс Ирокез, показывая на прозрачный пластмассовый рог у себя между ляжек.

— Элси, — позвала Фрея, — разберись с этим, пожалуйста. И побольше желе «Кей-уай». Мне нужен качественный глянец на крупных планах.

Взгляд ее скользнул по Перри и перетек на то, чем она занималась. Сосредоточивалась при своей режиссуре она абсолютно — ни дать ни взять командир подводной лодки, готовый запускать торпеды, вся огромность мира сгустилась до мишени, покачивающейся в перекрестье перископа. В такие мгновения она была непреклонна, темпераментна была, она не снимала трубку, все попытки выйти с нею на связь снаружи фильтровались двумя единственными персонами, которые могли или желали осмелиться заговорить с нею при производстве: ее личной помощницей Элси — разновидностью самой Фреи, только мельче, компактнее и темнее, — и Клоком, ее мужем — призрачным присутствием в кожаных штанах и очочках в стальной оправе («нацистские буркалы», как их называла Фрея), а его крупный костлявый нос — предмет обычных шуток, одиозный аромат торфяника от его неизменной черной сигаретки усиливал общий дух тревожного всеведения, каким он отпугивал поклонников и последователей. Распределитель и получатель секретов, Клок доверялся лишь собственной жене и своему личному помощнику Эрику — амбициозному подхалиму неопределимой лояльности, кого Перри избегал изо всех сил. Домашняя жизнь этой экзотической компании не поддавалась зондам воображения, по крайней мере — столь очевидно несообразным, как у Перри. Он тем не менее легко представлял себе Фрею одну — либо одну в уединении своего жилья, либо одну наедине с ним самим.

Человек рядом с Перри — зловещая точная копия его дедули, — спокойно понаблюдав за действием, повернулся к нему, чтобы мягко признаться:

— Хочу быть жижей.

Перри учтиво уставился, дожидаясь, словно объяснение помогло бы.

— Вижу себя охватывающим недугом, чье половое взаимодействие сводится к окружению, проникновению, усвоению покорного партнера. Фрея считает, что это шикарный замысел. Она меня обмажет лиловым «Джелл-О».

Фрея призвала всех к тишине. С чудища на кровати наконец-то, и к вящему удовлетворению, оборвали цвет, хотя под конец дефлорации мисс Ирокез так глубоко погрузилась в свою роль, что ей дважды пришлось командовать, чтоб кончала пистонить. Извинившись перед Тони, она сказала:

— Жалко, что у меня этого гада не было два года назад — именно такое требовалось моему бывшему.

— Такое им всем требуется, — объявила Фрея, — попробовать на вкус молот Тора. — Она заметила Перри и улыбнулась. — Ты сегодня выглядишь до крайности хорошо. Подгон вполне крепкий. Танцуешь, как боксер. Очень агрессивный. Очень здесь. Чем ты сегодня промышлял? Хорошо себя вел?

— Ангелически. — Чересчур много комплектов навостренных ушей, слишком много подстроившихся сознаний. Ему стало неловко.

— А ты знал, что на меня разок напал неприятельский подгон? Врага, про которого я и не знала, такие всегда хуже прочих. Да, и сегодня та личность начисто ослепла. — Улыбка не изменилась ни размером, ни формой — настойчиво сияла перед ним, бросая свой загадочный вызов. — Мой протеже, — объявила она любопытствующим. — О Перри Фойле вы еще много чего услышите. Что у тебя для меня сегодня?

Он отдал ей кассеты.

— Двойной сеанс. Комедия, трагедия, прекрасное театральное развлечение на весь вечер.

Элси одарила его взглядом, чуждым всего человеческого, свет от ее темных радужек больше напоминал блеск на панцире насекомого.

— Fryska flokks[68], — сказала Фрея. — Пошли пульсанем.

Кабинет Фреи, модная расстановка кожи, хрома, рельсовых светильников и зеркал — сколько там полупрозрачных стекол, как у той посеребренной панели, скрывающей глазок Перри в «Доме траха»? — располагал очевидным сходством со спортивным клубом — равно как и игровые комнаты, видеодекорации, просторное гнездышко с велотренажерами и подвешенными к потолку корзинными упряжами, свидетельство проворного овладения одной иммигранткой нынешними течениями рыночного продвижения. Изощренный, грязный секс упал-отжался, показываемый в среде здорового гигиенического атлетизма, — сочетание, рассчитанное дразнить так, что никакой национальный раскол не выдержит. «Тренер по аэробике в будуаре», — провозглашал «Повеса»[69], кому Фрея заметила: «Я та, кто должна прийти».

Полки от пола до потолка набиты были кассетами со всеми творениями «Производства „Клевая кошка“». Стены оживлялись обрамленными афишами нескольких фильмов («Горячие орешки в меду», «Лестница в люльку» и т. д.), где она снималась в главной роли в ранние годы своей актерской карьеры, глянцевые снимки с автографами смуглых и стройных, и окутанных культурой, ее друзей, ее клиентов. Письменный стол усеивали причудливые куски дерева и камня, которые, как быстро обнаруживал любознательный посетитель со склонностью все трогать, представляли собой древнюю резьбу человечьих очерков как фаллических, так и вагинальных, их мистическая сила входила в тебя при касании, гарантируя, как, смеясь, называла это Фрея, «зудливый денек».

Она сунула одну кассету Перри в видеомагнитофон; телевизор — он не видал экранов крупнее — зароился образами, серые фигурки боролись на смятой постели в зернистом, безвоздушном мире на дне морском.

На Фрею произвело впечатление.

— Обожаю, как у тебя все оно выглядит. Съемки с поля боя.

Довольный Перри робко кивнул. Он смотрел на нее, пока она смотрела на экран, нескончаемые варианты себя, казалось, она сбрасывала без усилий и неосознанно, каждая слущенная копия — предмет созерцательной красоты, непрерывно восполняла себя во мгновение ока — с тем, чтоб оказываться непрерывно новой. Должен быть какой-то незримый смотритель, кто таскался бы следом и собирал эти призрачные продукты линьки жизни, ни мельчайшей частицы которой не следует терять.

Ее глаза. Он едва мог вытерпеть их внимание.

— Скажи мне, мой маленький 007, а что именно этот славный господин делает с теми вот куколками мутантов-ниндзя?

Он понятия не имел.

— Наглядные пособия? — осторожно предположил он.

Фрея наморщила носик.

— Внимательней, пожалуйста. Лицо девушки. Переживает ли она радость? Учится ли чему-то новому? Нет, она просто терпит повторение одного старого грустного урока: мужчины — свиньи. Боюсь спрашивать, но это комедия или трагедия?

— Я смеялся, — признал он, пожимая плечами, беспомощный, низменный, презренный, да, я тоже. — Пару раз.

— Да, и это значит, что твой средний мудак будет кататься по полу, держась за бока, и пленка эта станет чудовищным хитом и заработает мне целый мешок денег, невзирая на тревожное количество блошиных укусов, которые у мистера Елдульки, похоже, на его обширной белой жопе. Могу я поинтересоваться о природе другой кассеты — трагедии?

— Э-э, наручники и, э… прочее.

— Приберегу на потом. — Она выключила телевизор. — Не пойми меня неправильно, Перри. Я очень ценю то привилегированное окно, что ты мне открываешь на определенные антропологические аспекты половой жизни современных дикарей, но, если честно, меня начинают беспокоить вредоносные воздействия. Вы, американцы, и без того такие неотесанные, сильно любите огрубляться еще больше. Здесь требуется столько образования, столько работы еще нужно проделать. Мне часто бывало интересно, а что если для совокупления было б необходимо, чтобы мужской орган был не твердым, а мягким — такой кашицей, хлюпающей, мягкой до того, что фу. Подумай-ка. Тогда б и сама форма мира коренным образом изменилась. Коренным буквально — вернулась бы к корням.

— Но я ж эту херню не режиссирую, — не согласился Перри. — Я тебе лучшее приношу, а выбор там не слишком-то обширен.

— Я знаю, знаю… — Когда она коснулась его голой руки, ткань тела озарилась. — …Не хотела критиковать тебя лично. Но та особая разновидность эротики, с какой ты постоянно сталкиваешься там, у себя, в доме ужасов, не помогает развивать здоровые воззрения.

— Но у меня бумажник сдулся.

— О да, великая американская беда — вреди другим, вреди себе, какая разница, только б счет в банке жирел? Чистая прибыль, чистая прибыль, только про нее и слышу, вымой ягодицы да садись на чистую прибыль. И вот мы в том единственном бизнесе, где это можно делать буквально. Помнишь, Перри, тот первый раз, когда ты меня навестил?

Как он мог забыть? В «Радужный мост» его в шутку привез Эрик, помощник Клока, с которым он познакомился на свадьбе двух личностей, ни одной из которых ни один из них вообще-то не знал, его ввели сюда, в святая святых, и тут его приветствовала величественная женщина в разлетающейся меховой накидке, очевидно сшитой из белых шкурок этих изобилующих под ногами кошек. («Из моих дорогуш! — воскликнула она впоследствии, потрясенная таким подозрением. — Зачем мне подобная пошлость?») Она была совершеннейшим олицетворением блондинки, даже волосы ее были до того театрально светлы, что выглядело так, будто кожа у нее на голове под давлением лопнула, взорвалась драматичными волокнами, которые модно взбили и уложили с муссом.

Он стоял перед нею, как рядовой на плацу.

— Ты хорошо сексуешь? — спросила она.

Ему не удалось понять. Она повторила вопрос.

— А… э, ну… конечно, наверно.

— Да, похоже, что сексуешь ты хорошо.

— Не жаловались, — исправно солгал он.

— Сними штаны.

— Прошу прощения?

— Боюсь, Перри, дальше я могу повторять уже сказанное не слишком долго, а потом мне станет скучно, скучно, скучно. Не желаю выглядеть неприятной. Я ощущаю, что тебе хочется снять ради меня штаны, поэтому будь так добр, снимай уже.

Даже брови у нее были светлые. Перри сделал, как велено, внутренне ежась перед бесстыжей наглостью ее пристального взгляда. Он и не знал, что у женщин в арсеналах есть такое оружие.

После удручающе протяженного изучения вынесли вердикт.

— Да, мы смогли б тебя применить, выглядишь ты вполне обычным.

Его заинтриговало, он был без гроша и не прочь порвать себе актерскую целку в нынешней постановке под названием «В ожидании кабельщика», но под софитами вся его живость увяла. Несколько дней спустя он предложил Фрее свой проект со скрытым камкордером, она восхитилась этой развратной изобретательности, и последние девять месяцев каждую пятницу он доставлял плоды своих «полевых исследований» к ее суматошному порогу.

Женщиной Фрея была замечательной, ее особый гений — в осознании необычайной преобразующей силы видеокамеры, «самой действенной эротической игрушки, придуманной до сих пор», и ее потенциала как орудия освобождения. На официальных футболках «Клевой кошки» изображался камкордер над девизом «IN HOC SIGNO VINCES»[70]. Ее поразительный успех основывался на методично зарабатываемой высокой оценке все более значительной доли героев демократии, простого народа, средних джейн и джо (да пребудут эти референты вечно обратными), кто бурно приветствовал ее виляющую проходочку до намасленного шеста «бизнеса» от «безымянной дырки» — как типично замечал какой-нибудь типичный сосисочный оператор — в раннем дрочфесте для мотелей к суперзвездному царствованию в заголовках афиш прибыльнейшего киносериала в истории промышленности взрослого видео. (Перри, само собой, обладал полным комплектом коллекционного издания, переплетенного в латекс.) Поэтому, когда она удалилась от активного исполнения, поклонников у нее осталось достаточное число, так что производственные средства легко добывались на запуск ее собственных видео, жаркого наслажденья с «женской точки зрения», измышленные специально для пар, мужчин и женщин вместе, а не просто для обычной бородатой половины полового уравнения. Цель ее — удалить с поля стереотипный секс для стереотипных мужчин с замедленным развитием — постепенно преобразовалась в праздник обычных людей, ее поклонников, которых поощряли покупать, брать напрокат, заимствовать оборудование и записывать на пленку себя, записывать своих друзей, раскрепощать спальню, раскрепощать квартал, ибо здесь теперь был секс не только в том стиле, в каком им занимались соседи, но и самим этим сексом занимались соседи: партизанская панковская эстетика, переведенная в игру голышом, — сливки любительского предприятия запечатлелись в прибыльной линейке Фреи «Домашние пряности», кавалькаде телесных типов от качков до поросят с половыми атрибутами всех размеров и очертаний, в подлинном портрете Америки в игре.

Конечно, некоторую долю этих так называемых «рукоблудств» выполняли подсадные: такие сцены сама Фрея режиссировала и снимала как нелегальные уроки одобренной самой Фреей методики деления радостью равноправного секса. Разбрасывай семена — и пусть миметическое желанье идет своим ходом. Новичок после начального периода опаски и смущения обнаруживал, что игра на камеру, для зрителя внутри зрителя, для этой встроенной публики в голове у каждого медийного ребенка, высвобождает нежданные возможности для восторга. В кривом зеркале камкордера все были звездами. Рассматривай себя как образ, становись образом, какой хочешь увидеть. Никогда прежде внутренне присущие технике возбуждающие свойства не поддерживались так бодро. Улучшались технологии — и половые, и видео. Поступали свидетельства от пар, которые утверждали, что не могут уже заниматься любовью без присутствия камеры, а другие возбуждались в магазинах электроники. Похоже, за стенами спален всей нации происходило нечто важное, что-то общественно историческое, так чему ж тут удивляться, если юный Перри желал, чтобы этот длинный лимузин быстренько подбросил его к волшебному царству? Партии убогих кассет, которые он бросал к ногам Фреи, как свежую убоину, были его билетом ко всеохватному нимбу ее славы и тем жестом, какой, он знал, несмотря на критику время от времени, она ценила, перерабатывались ли его подношения в коммерческие корма или же закладывались вертикально на хранение в ее частную библиотеку наслаждений, в эти сплошные окружающие со всех сторон полки поцелуев, лизания, стонов и вздохов — ее дар той великолепной стране, где сбылись ее подростковые зимние мечты.

Она окинула Перри взглядом наездницы, нюхающей стек.

— Сегодня вечером я хочу, чтоб ты мне постоял за камерой. Будет мероприятие. Карла Дайна знаешь?

Нет, его он не знал, и описанию этого человека не удалось выделить его в уме у Перри из стаи «симпатичных эксцентриков», что кишели в этих владениях, словно бестолковые лемминги.

— Сегодня, дорогой мой, фантазия всей жизни мистера Дайна при нашей помощи наконец осуществится. Мы распинаем его на старом дубе за домом.

— Настоящими гвоздями?

— Ох, Перри, какой же ты зловредный. Нет, бесенок мой, он желает, чтобы его прикрепили кожаными тангами, как в самом начале делали, конечно, и хочет, чтобы гадких римских центурионов сменило половозрелое племя разоблаченных дев, причем одной при его затянувшейся агонии нужно будет ему отсасывать.

— Похоже, у мистера Дайна слишком много свободного времени.

— Времени нет ни у кого, Перри, но ты опять же слишком уж расист, чтобы это пока что понимать. Чересчур много в нас скуки. А в скуке обитают психические клещики. — Она явила ему сладкий серп своей улыбки — той, что раскраивала его от грудины до паха. — Не позволяй противным клещикам себя обуять.

Он выдавил из себя какой-то уместный ответ, она произносила что-то дальше, слова едва запечатлевались на вибрирующих клетках его ума, а она изящно направляла его к двери, ее элегантная рука деликатнейше задевала его горящую спину, кожа к коже, промежуточный материал его рубашки уже ловко растворился, затем рука потянулась к блестящей дверной ручке, и они оба погреблись судорожным порывом тусовочного гама.

— Ты пахнешь сельдереем, — крикнула она, стараясь заглушить шум. — Чистыми резинками.

Дверь закрылась. Он постоял у стены, смакуя свои ощущения. Он положительно светился. Ощущал себя… светловолосым, как снаружи, так и внутри.

Рыжее чудо в шелковом вечернем платье, расшитом драконами, говорило:

— Ну, если бы у меня была такая часть тела, которая бы меняла размер, я б на ней тоже помешалась.

— До того, чтобы воздвигнуть ей молельню у себя в гостиной?

— Это не Джек Николсон?

— И вот я выпархиваю такая в своем крохотном костюмчике французской горничной, с малюсенькой своей корзинкой чистящих средств и губок, и вынуждена орать во всю мочь ему в левое ухо: «Нет, нет, мистер Бертони, я тут не для тех половых работ…»

Сладкий пузырь настроения у Перри улетучился прямо из рук. И не успел он сбежать, как к нему пристал низенький кругленький человечек с липовым германским акцентом и диковинным убеждением, что они уже где-то встречались.

— «Но я нитшкеко не моку с сопой потелать!» — астматически проныл он. — «Меня влетшёт ушасная сила!» — Он умолк, уверенный, что воспоследует реакция.

— Ну? — Слабая улыбка повисла на лице у Перри, словно искусственное украшение, в шатком равновесии.

— «М»[71], — произнес человек. Подождал. — Я наконец его посмотрел — тот фильм, что вы мне рекомендовали.

— А, ну да. «М». — Перри обшарил взглядом толпившиеся в непосредственной близости головы — не отыщется ли любезного буйка, за который можно зацепиться.

— «Кто снает, какофо быть мной?» — Мужчина сам себе хмыкнул. — Интересненький фильмец, неспа?[72] Эта завороженность ножами и маленькими девочками — что ж, не такова ли история у всех нас, западных цивилизайцев? У нас, с мужскими убеждениями. Вы объявили, что это шедевр, и я теперь с вами согласен. Жаль, что видели его лишь немногие.

Перри перебил его:

— Извините, но я не понимаю, о чем вы вообще к черту говорите. — Ему настоятельно требовалось как можно скорее добраться до святилища буфетного стола. Он стартовал прямо в толпу.

— Но как ты можешь такое о Фрее говорить? Для своих лет она смотрится невероятно прекрасно.

— Ну, говорят, она каждый вечер натирает морщинки вокруг глаз молофьей.

— Правда, что ли? Чьей?

Теперь в общем направлении Перри хромал жуткий мистер Киборг, облаченный в серебристый обтягивающий комбез, который подчеркивал опасно незакрепленный болт его члена с шестигранной головкой. Перри пробился мимо муниципального советника, помощника начальника пожарной команды, двух школьных учителей, нескольких других средних чиновников местного самоуправления, которые возвысились настолько, чтобы верить, будто могут поступать, как им заблагорассудится, но не настолько, чтобы кому-то было до этого дело, мимо льстивых поз, принимаемых Присциллой Прыгнаней и Хизер Хочухи, и в — наконец-то! — передышку просторной кухни, где разрумянившиеся пары обшаривали выдвижные ящики в поиске какой-нибудь забавной утвари. Перри прошел ее насквозь и через заднюю дверь наружу.

Позднее западное небо раздавало мягкий неосуждающий привкус, оттенок синего, порядок облаков предлагал завершенный вид, залакированную поверхность чего-то тщательно достигнутого. На теннисном корте хихикающий квартет наслаждался небрежным сетом пара на пару в чем мать родила.

Обязательной чертой любых выходных у Фреи была одинокая рыдающая женщина — ее положение на доске от недели к неделе менялось, но присутствие явно было необходимостью, грузилом боли, уравновешивавшим празднество мира. Ее Перри обнаружил на корточках за тутовым деревцем на углу дома; он осмотрительно приблизился, не понимая толком, предлагать ли ей помощь или учтиво удалиться; и тут понял, что знает ее — не имя ее или наслаждения, какие она дарит, ничего настолько простейшего, а всю бездну пошлости ее жизни (подправленной до последнего мгновения, он был уверен), какую ему навязывали бессчетные часы на тусовке раньше, когда в поисках лишнего куска веревки он наткнулся на нее в гараже — она рыдала на мягком кожаном сиденье Фрейиного «Мерседеса». Женщина танцевала топлесс в салоне «Аркан», лысый жирик-хозяин — неконтролируемый вор и растленный распутник, ее парень — водил клиентов и периодически бил ее, денег на наркотики никогда не хватало, почти все время ей бывало «забавно», ее лучшая подруга крала у нее одежду — ну, это все длилось и не кончалось, и, правда все оно было или нет, Перри не мог поверить ни единому ее слову, у истории горючка закончилась, в шинах уже не осталось воздуха. Если скверное сказительство пагубно для твоего кармического здоровья, проживать скверную сказку — проклятие дважды. От него никакого дайма в свою чашку она не получила.

Целей у каждого визита Перри в «Радужный мост» было три: (1) насладиться личным мгновением наедине с Фреей; (2) срастить жизненно важное полное брюхо бесплатной еды, (3) срастить. Ему никогда не удавалось выбить хуже 666, но он и никогда так не отставал в игре. А потому у него не было настроения, и он вернулся в дом, прокладывая себе неизменно окольный путь к неуловимому столу с вкуснотой, когда его перехватили братья Джелликоу, эти парные мужские книгоупоры для сестер Маргерита, сдвоенные со-звезды печально известного и в высшей степени прибыльного «Близнецы на близняшках»: «У вас не только в глазах будет двоиться, — объявлял профессиональный орган „Вид-Эрос“, — вы и ввинчивать станете вдвойне; рейтинг — четыре гондона». Какое бы скромное очарование камера ни сообщала их заячьей наружности, вопреки ему их землистую плоть вне объектива наверняка могли задержать по одному лишь подозрению; Перри считал братьев надменными нарциссами и попросту дураками — свойства эти, разумеется, не только изобиловали в избранной ими карьере, но и положительно служили преимуществами. Тот, что с брильянтом в правом резце предложил Перри двинуться «Пирацетемом», ноотропом — новьё! — гарантирует прихлыв разумности к мозгу. Перри отказался, полагая, что подобная транзакция — сродни покупке очков по рецепту у слепого.

Мимо пробрела женщина с голубым лицом, держа в руках аквариум презервативов и неся на себе знак «СЛИВАЙ В ЧЕХОЛ».

Кто-то произнес:

— А я, типа, прошу прощенья, но мне вовсе не хочется быть изнасилованным орхидеями.

Внезапно Перри схватила девочка, которой вряд ли исполнилось больше шестнадцати лет, и доставила ему поцелуй взасос вместе с шаловливым язычком, поскольку он выглядел так стильно, как тот голливудский актер, ну, сам же знаешь, и теперь ей стал известен восторг целования оригинала, потому что все сходные черты размещаются приблизительно в одних местах, или что-то типа.

Испуганная женщина с блескучими ниточками фольги, украшавшими ее крупную прическу явно салонного производства, кинулась к Перри, грозя ему кассетным диктофоном в руке.

— Сенатор Уилкокс, — запыхавшись, начала она, — как вы относитесь к неортодоксальным половым практикам?

Мягко, как будто машинка эта могла сдетонировать, Перри отвел от своего рта диктофон.

— Я не Джон Уилкокс, — пояснил он. — Меня еще не избрали, и я не верю в то, что неортодоксальный секс существует.

— Спасибо, сенатор, — отрывисто ответила она, жмя на кнопку перемотки, чтобы тут же проверить, что этот сокрушительный звуковой фрагмент должным манером запечатлелся.

— Никогда не оставляют в покое, да? — К Перри бочком подобрался старик, как будто ему тут будут рады. Говорил он сипло и доверительно, а были на нем белые шелковые вечерние перчатки и внушительно настоящая юбка из травы. Крупные глаза в красных кругах, казалось, ему вставили чересчур поспешно — по размеру они не совпадали с глазницами.

— Вы что, не слышали, что я только что сказал? Я не сенатор Уилкокс. Я не кандидат Уилкокс.

— Понимаю. Послушайте, можете быть всем, кем только захотите. Мне ли жаловаться?

— А после того, как я с ним развелась, — мимоходом пояснил голос, — мы сделали желатиновую отливку в виде его хуя, и Линдзи спросил у него, скольких он обслужил.

— Мне здесь не место. Это не та вечеринка, куда меня звали.

— Если можешь это представить, кто-то уже такое сделал.

— Нет, я не желаю видеть, что там шныряет под травой. Наверняка это очень славная змейка. Прошу прощения, мне нужно отлить.

Перри сбежал по людному коридору в ванную, где из-за запертой двери доносились взвизги и хихиканье подавляемого хохота, но никакой реакции на его энергичный стук. Мимо в бреду протанцевали резвые весельчаки, доля обнаженной кожи в процентах возрастала с каждым часом, дизайнерские люди на дизайнерских наркотиках.

— И вот я у него спросила, слыхал ли он про садху в Индии, которые, когда еще мальчишки сами, начинают привешивать себе к пенисам грузы, пока в итоге чертова штуковина не вытягивается до того, что им ее нужно за собой носить в корзинке. Совершенно бесполезно для совокупления, конечно, но они повсюду расхаживают в состоянии постоянного полового возбуждения. А Тодд такой говорит: «А, идеальный американский потребитель».

— Поэтому Фрея сказала: «К черту психоанализ, я поставила Фрейда с ног на голову и хорошенько ему отсосала».

— И Хилари такая: «Теперь, раз я себе проколола клитор, я в бакалею не могу зайти без оргазма».

— А я поэтому сказал, если он звонаря своего тебе в жопу не заправил, он наверняка не настоящий итальянец.

Из-за угла вырулил Танцор Хула, юбчонка вразлет, и кинулся к Перри с одержимой решимостью. Ритм же его колочения в дверь набрал в настойчивости:

— Ну давайте же там, открывайте!

Молодой человек в бикини и со свистком на шее воскликнул:

— Эй, сенатор Уилкокс, как висит, кореш?

Бум, бум, бум, бум.

Дверь приоткрыли на дюйм, на два дюйма — только чтобы явить пару кроваво-красных губ и один дерзкий голубой глаз.

— Видеокамерой управлять можешь?

— Черт, ну да.

Как бы ни было это невероятно, Танцор Хула плавно перемещался по ковру вестибюля, нелепое зрелище его скрипуче вращающихся бедер расчищало им собственную широкую дорожку.

Дверь в ванную зевнула шире, и Перри втащили внутрь. Он оказался — священная подростковая фантазия! — втиснут в тесное пространство с полудюжиной шаловливых крошек в различных стадиях беззаботного дезабилье, и, хотя нагота, разумеется, не была ему в новинку, в старинку ему она тоже не была, взгляду его, похоже, никак не удавалось перестать скакать у него в голове, повсюду сплошь груди, попки и фаянс. Крашеная блондинка, желающая быть Фреей (имя ей легион), соски раскрашены так, чтобы походили на глаза, вручила ему дорогую видеокамеру со словами:

— Мы снимаем сортирную ленту, залезай в ванну.

Он отметил совершенно обычную ванну, подтянутая амазонка с кольцом в носу держала лист плексигласа размером с крышку, кружок притихшего ожидания, его собственные эмоции — в бестолковой прокрутке отжима, невозможно выпростать ни малейшего курса к истине мгновения. Вот как, что ли, к тебе относятся в последние минуты перед тем, как сперва дружелюбные туземцы швыряют тебя в котел?

— Валяй, — подтолкнули его сзади, ткнули в жопу, подразумевал он, одним острым пальцем. — Здорово будет, мы только такого парня и ждали, как ты.

— Прикол моему дружочку, — пояснила та, у которой сиськи пялились. — На следующей неделе у него день рождения.

— А у него уже все есть, — добавила дружелюбная привратница. — Так трудно теперь быть оригинальными.

Перри посочувствовал.

— Постараюсь, как смогу. — Он влез в ванну, как первый храбрец в подводную лодку, расположился в относительно удобной позе навзничь, камкордер тут же упокоился у него на груди — вампир с навязчивыми состояниями на покое у себя в гигиеническом эмалированном гробу. Поверх ванны положили плексиглас; голая подружка взобралась на него. Присела на корточки у Перри над головой, словно бы волшебно повиснув в чистом пространстве. Он прицелился через видоискатель — и в самоё происхождение мира[73].

— Готов? — спросила она, глянув вниз в его встревоженный глаз; ему был известен случайный смертельный исход, когда такой фокус исполняли на стеклянном коктейльном столике.

— Когда ты, тогда и я, — ответил он. Что за неописуемо причудливое это ощущение — оказаться распростертым на спине в керамической колыбели, выпирающие соски благосклонно и улыбчиво взирали сверху, как вдруг из бородатого рта громадного туловищного лица над головой хлынул поток теплой мочи, взорвался на стекле искрящимся танцем капель, отскакивавших, словно россыпь дроби, от кафеля, ванны, на вопящих зрителей, шум ужасающий из положения Перри, запах густой и до странности нежный, Перри не знал, что и думать, что чувствовать, это переживание, как и многие за последние месяцы, развертывалось в царстве за пределами каких бы то ни было нравственных категорий, какие он мог бы рассмотреть, он мчал на головокружительном аттракционе и не был несчастен, ни рука, ни глаз у него не дрогнули, год профессиональной операторской работы сослужил ему тут хорошую службу, до самой последней ясной капельки этого вроде бы неистощимого потока, когда столь же неожиданно, как все началось, его гибкая звезда соскочила со своего насеста, подняла плексигласовый щит, потоки и ручейки скатились ему на одежду:

— Спасибо, чувачок, — и, схватив камкордер, вместе со своим одержимым племенем исчезла.

Пока Перри с трудом выбирался из ванны, в открытых дверях материализовался Танцор Хула, окинул сцену одним долгим взглядом и громко провозгласил:

— Как этот человек даже помыслить может о том, чтобы баллотироваться в президенты?

Как мог, Перри почистил на себе рубашку и штаны влажной тряпицей для умывания. Кто заметит пятна в этом бедламе?

Бледный грибообразный человек с обильной волосяной порослью на теле объявил:

— Я уже четыре дня не ношу одежду.

— Сильвия Плат однажды описала мужские гениталии как похожие на индюшачьи шеи с их мускульными желудочками, но она, конечно, была поэтом[74].

— Если можешь это представить, кто-то уже такое сделал.

— Он сказал, что мой любовный канал загрязнен, поэтому я ему сказала, что в его мускульном шесте завелись термиты.

Перри проталкивался сквозь неразборчивую толчею, словно обезумевший пригородный пассажир; преград он больше не потерпит.

Да. Из-за горного хребта плеч грубых обжор в виду наконец-то показался простор буфетного стола. Он засек брешь в линии защитников и рванулся к свету. Проник — вот он уже нос к носу с лакомствами, его изголодавшийся взор обегал стол взад и вперед, и снова обратно — и ему не удалось опознать ни единого съедобного кусочка. Он начал сызнова — медленным панорамированием, отмечая размеры, формы, оттенки, фиксируя каждый доступный аромат. Казалось, преобладали телесные тона, мертвые морские существа на льду, освежеванные, но не приготовленные. Если огонь, как некогда проинформировала его Фрея, отмечал важнейшее взаимодействие между человеком и божеством — чьим символом и празднованием была приготовленная на огне еда, — то это сырое попурри указывало на то, что сегодня вечером он и его со-гости остались сами по себе среди неприкрытых фактов друг дружки.

Он уже приготовился отведать горку розовой жижи, которая, как он заключил, вероятно, была лососевым соусом, когда, уже нацелив к нырку пшеничный крекер, заметил, что вершину холмика цвета розы украшает бледный серп сброшенного ногтя. За чашей с пуншем — прудом ледяной крови, которую он желал бы считать подправленным брусничным соком, но та вместо этого пахла холодной свеклой, — он засек забытую тарелку с колбасками размером с большой палец: лишь О́дин знал, из чего они состояли, но, судя по виду, колбаски эти хотя бы прошли мимо теплой духовки. Он решился рискнуть и попробовать, наколотая бурая штуковина уже наполовину поднеслась к его губам, и тут заговорила незамеченная мелкая женщина под боком:

— Ты ж не собираешься это в рот совать, а?

— Ну… — Он оглядел ее: темные волосы, темные глаза, тугое тело под футболкой «Я РАНЬШЕ БЫЛА БЕЛОЙ», — …вообще-то да, собираюсь.

— Но это же мясо.

— Да ну? — Подозрения уже пятнали чистую долину возможностей.

— В них есть мясо.

— Я кладу мясо себе в рот все время, — ответил он, суя кусочек себе в жующие зубы, и спорить готов, ты тоже это делаешь, захотелось добавить ему.

— Я Ула, — провозгласила она, сменив голос — очевидно, уступая проигранное очко питания.

— Да ну? — Он вытер сальные пальцы о влажную штанину. — Вот так встреча. — Или они уже встречались? После пары визитов начинал верить, будто знал — на каком-то уровне — всех присутствующих. — А я… — значительная пауза обработки, пока он дожидался возникновения на экране подходяще царственного эквивалента, — Соландер.

— Вот откусываю я от фрукта или от овоща, — продолжала она, — и буквально ощущаю, как очищаются мои внутренние органы. Такой нежный смыв, от которого я вся резонирую и освежаюсь. И не только тело мое, но и душа отмывается дочиста и обновляется. Ты ж сознаешь, надо полагать, что также перевариваешь душу того существа, которое ешь?

— Еще бы — в этом и весь смысл, правда же? Захавать себе жилистую силу тех здоровенных мускулистых зверей?

— Душа животного, его состояние к тому мигу, когда ты его заглатываешь. Ты в курсе подробностей современных методов забоя?

— Просвети меня.

— Это же серьезно, знаешь, вопрос жизни и смерти.

— Тебя беспокоит состояние твоей души — и ты приходишь на такую вот тусовку?

— Я взрослая девочка. Жизнь сводится не только к еде.

— Актриса, верно? — Не в силах перестать неразборчиво жевать предлагаемые ништяки, Перри закинул в рот невинную с виду помидорку-черри и тут же начал давиться — как можно более стильно — сливочной пастой внутри: пюре из моллюсков, чьи души, очевидно, сбились с пути истинного.

— Ты такой психичный, — с сарказмом произносила она. — Должно быть — Скорпион.

— Я друид. — Ему удалось прочистить горло зловонным глотком «Бергеншприцена», «дерзким новым вкусом Ледникового периода», дистиллированного из шельфов тающих ледников.

— А, из этих.

Она явно не отличала друида от дромадера.

— Так что, — спросил он, — я тебя в чем-нибудь видел?

— Видак есть?

— Ты Клевая кошка?

— «Теплые ночи в атласе», «Валентинная попка», «Пастушки в кожаных наштанниках». Лошадка-качалка в бараке со специально сделанным рожком седла. Сверху там была я.

— Славные приводящие мышцы. — Мгновение он ее поразглядывал. — Слушай, должен слегка признаться. Я тоже актер, и мне кажется, нам следует подумать о том, чтобы вместе поработать.

— Что ж, Сол, у меня правило: никаких действий с незнакомыми, без исключений. Мне нужно знать парня, я хочу, чтоб он мне нравился, я хочу снимать искреннюю картину. Хочу, чтоб мне в радость было.

— Недурное правило.

Брови ее суховато приподнялись.

— Ты удивишься тому, сколько людей с этим не согласны.

— Шпаки хуястые.

— В самую точку — не знаю, чего они хотят, не хочу того. Что у них есть.

— Слушай, у меня тут машина… ну, вариант подвида машины, но с места на место меня перетаскивает, и…

Она качала головой.

— Не могу. Вечером тут выступление.

— Не распятие ли?

— Не говори мне, что ты там чудо-иудо.

— Я оператор.

— Ты же сказал, что актер.

— Я и то и другое делаю. Я расторопный. С объективом просто волшебник. Сниму тебя, как богиню.

— Едва ли мне нужна твоя помощь, чтобы хорошо выглядеть.

— Сама знаешь, я не это имел в виду.

— Я о тебе ничего не знаю, кроме твоих тошнотворных особенностей питания, нелепого имени и лживого языка.

— Когда доснимем, я отвезу тебя домой.

— Настойчивый какой паренек, а? Я же сказала — мне требуется определенная информация: дата рождения, увлечения, любимый Битл, результаты проверки на ВИЧ.

— Чтобы покататься на машине?

— Особенно чтобы покататься. Кто знает, какие границы нам придется пересечь?

— Ну, боюсь, у меня с собой нет нужных документов.

— Сам виноват.

Перри пришло в голову, что единственного доступа к сокровищам, прячущимся под провокационной футболкой Улы, ему удастся добиться через посредство работающей камеры. Личное отвержение тем не менее оказалось прервано прибытием соседки Улы по комнате — Мораг, втиснутой в черное вечернее платье Вампиреллы[75], лицо — меловая маска косметики, губы — глубокой ночной синевы. Презревши Перри, она сурово зашептала что-то в склоненное ухо Улы.

— Я нужна, — произнесла Ула.

— Пожар в трюме?

— Нет, на сей раз, боюсь — у кого-то в штанах, нам с Мораг поручили его гасить. — Она подалась к нему поближе, и какой-то ослепительный миг Перри верил, что ему даруют утешение надушенного поцелуя, а не замечание sotto voce[76]: — Будь осторожней в туалете. Думаю, ты описался. — После чего она прохлопала его по спине — славный ты парень — и отчалила.

Он повторно изучал штаны на себе, растягивая набухшие складки материи меж пальцев, когда осознал, что в этом внимании не одинок. И тут ноздри его настигло зловоние тлеющего болота.

— Что-то потерял? — спросил Клок, помахивая для выразительности своей черной сигареткой.

— Нет-нет, мелкий несчастный случай — пролил на себя чашу меда, только и всего.

— Веселишься?

Перри не был уверен, имеет он в виду увеселения этого вечера вообще или его собственные руконожные развлечения.

— Да, — признался он.

— А. — Клоков рот лязгнул, приоткрываясь, словно собирался поймать наградную печеньку. — Неотразимая банальность секса.

Перри — всего лишь проситель у ног верховной мудрости здесь — изнуренно улыбнулся.

— Я, разумеется, имею в виду нелепое поведение, какое ты можешь наблюдать у нас со всех сторон в его утомительном развитии.

Явно сейчас ему преподадут урок. Задача Перри — его принять. Эрик — ведомый у Клока, — зависши в обычном построении по левому борту своего шефа, взирал на Перри с неимоверной скукой правительственного агента, которому безразлично, избить тебя до потери сознания не доставит ему вообще никакого удовольствия. Первоначально привезя Перри в дом и познакомив его со скандинавской обоеполой командой, он затем не молвил ему ни единого слова. Фрея и Элси, Клок и Эрик — в скольких направлениях тек ток, или же эти возможные сцепки были просто позами, еще одним набором покровов, вывешенных меж ними и навязчивым любопытством публики? В любом случае, подразумеваемое послание оказывалось одним и тем же — основным аспектом общей Фреиной программы применения если не паяльной лампы, то хотя бы ароматизированной свечи к жестким краям полового самоопределения в ее времени, в избранном ею месте, Мягкой Революции, кампании более подрывной, более революционной и, надеялась она, более живучей, нежели пушки на улицах. Природа вознаграждает гибких, будемте же следовать ее наставленью. Жаль лишь, что столь многие ее приверженцы, подобные, например, хоть этому угрюмому Эрику, податливы примерно так же, как стеклянные трубки.

— Игра Фрею продолжает развлекать, — сказал Клок, голова у него — бестелесный призрак, говорящий из тучи дыма, — а вот для меня ее чары, боюсь, истощаются, совсем как стены между мирами в это неустойчивое время года. Перри, тебе про Самайн известно?

Известно Перри не было.

— Мой любимый праздник. Миры наши — в муках, видишь ли: это заполошное гомонливое прибежище чувств и то величественное Другое царство, они нескончаемо трутся друг об друга, как громадные незримые тектонические плиты, и по мере того, как солнце клонится, преграды истончаются, их ежедневно обстругивают ножи тьмы, покуда стена не превратится в перепонку, а та не прорвется, и мертвым не позволят привольно смешаться с нами, а мы, ежели обладаем знанием и выберем это, не сможем перейти на ту сторону, в землю мертвых. Таковы события, для которых придумали слово «истина». Культуре, предпочитающей населять комнату смеха обманчивости, будет трудно — и это не удивительно — засечь такие яви… Вот это, конечно, мы и пробуем сделать тут, в «Мосте» — создать атмосферу, в которой можно возвысить одну истину: настоящий секс. Но что же мы получаем? Этот секс из комиксов, в котором вы, американцы, судя по всему, барахтаетесь. Все дело в вашем шарме, полагаю, в почве для материального успеха — потому-то вас и затопляют иммигранты. Ну кто ж не любит хорошую сказочку? Но вы желаете из всего сделать мультик: из ваших фильмов, вашей одежды, вашей мебели, ваших книг, вашей еды, но особенно — из вашего секса. Чтобы все ярко и вкусно. Однако вы играете с самими собой в грязную игру. Этот идеал честности и открытости — жалкое надувательство. Вы притворяетесь такими невинными, хотя никто из вас не таков, и вот этот балаган поистине порнографичен… Дома в западной Исландии у нас есть священное место, которое называется Хельгафелл. Сегодня туда и оттуда автобусами возят туристов — вид на гористое побережье открывается превосходный, — но тысячу лет назад этот скалистый выступ считался тем местом, где находится дверь в Другой мир. То была священная земля, которой человек молился, ты немытым не осмеливался поднять взгляд на этот холм. Какие ритуалы там проводили, мы можем лишь воображать. Однажды, отравленные прозорливостью юности, мы с Фреей украдкой взобрались на скалу и совершили там наш первый акт отступнического секса, свой налет на нормальность. Мы церемонно разделись догола и занялись любовью, как животные, под укусы ветра и стоны моря. Секс при таких обстоятельствах возбуждает превыше всяческих фантазий, и волей-неволей задаешься вопросом, отчего оно так. Экзальтация крови, мускулистая твоя плоть приподнимает все твое существо, предлагает его, какое бы существо ни дремало среди поворотов и изгибов нервов твоих — оно просыпается, зримо оживает, словно магнитное поле, пульсирующее вокруг высоковольтной линии, желтые глаза его раскрываются, и оно встряхивается и воет, а стихии отвечают на этот вой — твой дракон взывает к дракону мира природы и получает роскошный ответ. Такова была действительность, в какой перемещались наши предки, и она доступна нам даже сегодня через любую из трех отдельных дверей: секс, искусство и убийство. И каждое из этих отдельных деяний, как это ни странно и довольно уместно, имеет равные доли примеси двух других. Думаю, Фрея противится, но в итоге и она дойдет до логического конца наших замыслов. Ибо истинное откровение всей нашей работы, даже этих глупеньких эротических видео, таково: мы не знаем, кто мы такие… Что ж, это страшно, мальчики и девочки, и единственный ответ на ужас, как это прекрасно знали наши предки, есть ритуал, умиротворение испуга. Поскольку, когда ты там в живой тьме и вдруг ощущаешь, как на кроличье сердчишко твое налагается собственническая лапа, на мешок мяса, который ты полагал собою, каков еще тут выбор, как не склониться в молитве, нацепить латы наготы, взять щит благодати… Бессмысленная белиберда для современного слуха, я знаю хиповых модниц вроде нас, кто предпочитает принимать свои дозы лихорадки и мускуса на конце длинной ложечки камеры. Эмоции, для жилья которых некогда строили соборы, нынче, кажется, сбежали в темные святилища наших почитаемых многозальников. Лишь временное переселение, боюсь. С каждым минующим годом просмотровые залы — кто бы уже назвал их кинотеатрами — становятся все меньше, экраны сжимаются, становятся не такими внушительными, а мы приближаемся во всех аспектах жизни к размерам телевизора. Как и сказала дама: «это картины измельчали»[77]; к сожалению, также измельчали мы сами. Но, опять-таки, притворство может нас лишь докуда-то довести, верно, Перри? Именно поэтому я б и хотел тебя здесь на моем гала-представлении Самайна. От него мозги вышибет. Ты из воинов, Перри, ты настоящий берсеркер?

Клок улыбнулся, зубы у него — старые и желтые, как артефакты у Фреи в кабинете.

Не успел Перри вылепить подходящий ответ, с известием о том, что съемка сейчас начнется, прибыла Элси. За домом требовались услуги Перри. Элси и Эрик зыркнули друг на дружку с непростительной враждебностью адъютантов генералов-соперников одной армии.

— Не забывай, Перри, — предостерег Клок, — тут водятся драконы… — И он коснулся своей промежности, — …и тут… — головы, — …и тут… — сердца.

Ну и вечерок. Все чувства его как будто бы отправились в опасное странствие, внутренний гироскоп принялся предостерегающе вихлять от валящего с ног недуга или же иной, менее постигаемой разновидности умственной нехватки, где оставшиеся твои мозги (балаганная ватага вооруженных клоунов) считают необходимым расставить фургоны оборонительным кругом и начать нормировать патроны. Настроение у него не улучшилось от начального мимолетного взгляда на звезду сегодняшнего вечера — тот причесался и переоблачился в приемлемое подобие стандартного Христа белой расы: каштановые локоны по плечи, ухоженная бородка, карие глаза, белые одежды, кожаные сандалии — полный комплект голливудского реквизита. К этой роли мистер Дайн готовился с поры полового созревания: ползал среди замызганных помидоров на заднем огороде у своих потакающих родителей, к натертой до крови спине привязан самодельный крест, в черепушку вонзается внушительный терновый венец, — серия поляроидов, увековечивавших это событие, ходила нынче по рукам рьяных и развратных, собравшихся засвидетельствовать преображение тех грубых репетиций в изощренную и несколько отредактированную костюмную версию четырех Евангелий.

В открытом внутреннем дворике, к удивлению Перри, стояла пылающая жаровня размерами с бильярдный стол, и ее окровавленной выкладкой брызжущих мяс занимался потный бычара, бросивший перспективную карьеру в профессиональной борьбе ради того, чтоб управлять службой безопасности в «Производстве „Клевая кошка“», — слава Фреи, пусть и вступившая в новую фазу прямо посреди ревущей ярмарочной аллеи, все еще располагала достаточным пылом, чтобы привлекать свою долю опасных насекомых. Эта прославленная знаменитость с причиндалами для жарехи в татуированных руках высилась за потрескивающими языками пламени, дым омывал его постоянно восходящим занавесом — вылитый Вулкан у своей кузни.

На траве несчастно сидел карлик Ингевальд и шумно блевал в серебряное ведерко для льда. Земляк Бальдурссонов, он квартировал в спартанской полуподвальной келье (ни картинок, ни растений, ни окон) под «Радужным мостом». Целыми днями читал эмпирическую философию, ночи проводил в телефонных разговорах с родней, оставшейся в Рейкьявике. Он сыграл в более чем двух дюжинах видео, и его обожали сексеры обоих полов.

— Мне не очень хорошо, Перри, боюсь, я сделаю что-нибудь скверное.

— Ты о чем это вообще? Ты просто не способен плохо сыграть.

— Я не про видео, осел, я о реальной жизни.

— Насколько скверное?

— Всякое, знаешь. Мне в голове туго. Я потерял пространство, и мне никак не продохнуть. Просыпаюсь в слезах.

— Мне так тоже разок было.

— Правда? И что ты сделал?

— Разве не очевидно? Покончил с собой.

Перри пришлось двигаться очень проворно, чтоб не забрызгаться тем, что выплеснулось из ведерка разноцветных желудочных кусочков, одновременно увертываясь от иной влажной субстанции, каковой случилось пролетать через его воздушное пространство из неведомых источников. Господствовавшая предварительная тональность бунта в узде, казалось, теперь удерживает равновесие на краю чего-то похуже. Тут были мужчины в носках без пяток вместо чехлов для своих пенисов и женщины в тангах из коффердамов. В гортензиях били друг другу морды, среди крокетных воротец происходили оргазмы. Фрея была у стола для пикников — ставила сцену Тайной вечери, участники в разнообразных невоздержанных состояниях рассудка слишком уж валяли дурака с хотдогами и маринованными огурчиками, чтобы обращать на нее внимание, покуда мистер Дайн в не положенном ему по роли выплеске не принялся костерить своих апостолов — нахлыв нежданных непристойностей положительно бодрил: за жевание резинки, болтовню вне очереди и неуместные касания друг дружки. Фрея вручила Перри камкордер и велела снимать по собственной инициативе, тема сцены — пища как секс и священнодействие. Основное впечатление Перри: у Иоанна Крестителя до крайности длинный язык.

Остаток вечера прошел в галлюцинаторном темпе.

Розовые кусты вдоль западной стены дома служили Гефсиманией, где бывший защитник «Мустангов»[78] предал мистера Дайна до крайности восторженным поцелуем, включавшим в себя обмен телесными жидкостями, каковой Фрея весьма не одобряла, но его зато поддержали бурными аплодисментами ополоумевшие зеваки.

Понтий Пилат, шестифутовая валькирия в мужском наряде (еще одна безделка для флирта Фреи, по слухам, вывезенная с родины), приказала мистеру Дайну сосать ей пыльные пальцы на ногах, после чего отхлестала его своими волосами.

Взрыв газонных поливалок отправил актеров и публику бегом в укрытие сквозь дымку и радуги — равно крещались головы и листва. Фрея в ярости потребовала сообщить ей, какой это шутник посмел испортить ей сцену, но на двадцать ярдов вокруг крана не оказалось никого, кроме пьяного в полной отключке, у которого на голову вместо шляпы был натянут презерватив.

Предметы продолжали являть Перри тревожащее мерцание даже после того, как воду выключили. Это ли предвестие безумия, отверстие к которому он уже наблюдал в видоискатель? Он беспокоился, не лишится ли чувств в несвоевременный миг.

— Мне как-то странно, — пожаловался он Фрее. — По-моему, в еде наркотики.

Ответила Фрея напыщенно:

— Я не подаю никаких наркотиков, кроме любви.

Элси разглядывала его так, словно Перри был как-то чересчур оскорбительно одетым манекеном.

— За работу, — рявкнула Фрея, словно настоящая — пробы-ставить-не-на-чем — американка.

Батареи жесткого света, укрепленные на высоких столбах, переставили вокруг живописно корявого дуба — своеобразного актера второго плана, — высокая мощность вырезала своими ваттами освещенную пещеру из плотной смутности ночи, зрители собрались вокруг, словно команда на месте важных археологических раскопок, напряженные, притихшие, готовые благоговеть.

Фрея скомандовала: