– И очень глупо с их стороны, потому что о настоящей боли я знаю больше, чем о царапинах, – с неожиданной грустью ответила Валери.

Но эта грусть быстро развеялась благодаря появлению нового персонажа (прямо как в бульварной пьесе). С работы вернулся Патрик. Кажется, он изумился, увидев жену при полном параде, и заявил: «Чего не сделаешь ради литературы». При этом он улыбался, но улыбка иногда способна убить. Его тон меня расстроил, ведь за столом мы общались по-дружески. Когда я оказываюсь наедине с кем-то из персонажей, мне представляется, что в это время я отдаляюсь от других; такие вот эмоциональные качели. Но я его понимал. Его жена шла ужинать с другим мужчиной и не скрывала желания ему понравиться. Я поневоле оказался втянутым в их отношения. Конечно, для романа мне требовались всякие передряги, но я отнюдь не жаждал участвовать в водевиле. После слов Патрика мне захотелось отменить ужин, но тогда я рисковал все потерять, все мои усилия пошли бы прахом.

Я сказал ему что-то дружеское, но он, не ответив, скрылся в своей комнате. Мне не в чем было себя упрекнуть; на его настроение несомненно влиял также и стресс на работе. Чувствовалось, что он доведен до крайности. А Валери, наоборот, удивилась: «Странно, что он так реагирует. Обычно ему на все наплевать. Наверно, если бы меня пригласил на ужин Брэд Питт, Патрику тоже было бы ни холодно ни жарко. Да, наверное…» Мне хотелось сказать ей то, что я узнал: может, муж в последнее время и не способен выражать свои чувства, но он ее любит. Она этого абсолютно не осознавала. Преодолев первое изумление от реакции Патрика, Валери расценила его поведение как неуместное проявление досады. А этого она категорически не принимала, просто не переносила. Какой смысл злиться на свое положение, если ты ничего не делаешь, чтобы его изменить? Я слышал, как она выдохнула: «Что за убожество!» Их отношения, как никогда, грозили взрывом.

47

Мы устроились в симпатичном бистро. Валери объяснила свой выбор: «Я часто прохожу мимо и всегда мечтала зайти, но ждала подходящего случая». Ей сразу захотелось что-нибудь выпить. «Закажем аперитив?» Я не знал, как охладить ее энтузиазм. Конечно, я был рад, что она все принимает так близко к сердцу; ситуация позволяла углубить знакомство с персонажем (я надеялся, в частности, понять причины ее плохих отношений с сестрой). Но в то же время нужно было во что бы то ни стало избежать двусмысленности. Как бы высоко ни ценил я эту женщину, я смотрел на нее, как энтомолог смотрит на рассекаемого им жука. Разумеется, между нами существовало несоответствие. Первые слова Валери это только подтвердили:

– Не каждый день ужинаешь с писателем. От этого все же начинаешь волноваться.

– Не знаю, почему вы так говорите. Писатели обычно мрачные типы.

– Но не вы. У вас блестящие интервью. Я видела все, что есть про вас в интернете. Вас очень любят.

– Не все.

– Вы имеете в виду «Маску и Перо», эту радиопередачу? Я ее слышала. Иногда они и впрямь судят очень уж резко, но любимчиков у них нет. Их передачи, те, что я слышала, – настоящее побоище. Мне кажется, они заходят слишком далеко. Можно же критиковать без такой ненависти. Я их презираю.

– Ох, не говорите так. Вдруг я процитирую в романе ваши слова, а им это не понравится. Знаете, они меня просто терроризируют. Пожалуйста, скажите о них что-нибудь хорошее.

– Вот как?

– Ну пожалуйста!

– Ладно… допустим, они очень смелые… раз свободно высказывают свое мнение… так хорошо?

– Очень хорошо, продолжайте.

– Ведь наша эпоха какая-то вялая. А их решительность вдохновляет. И они часто бывают правы. Я очень ценю их мнение. Нам повезло, что существуют такие проводники в области культуры.

– Чудесно! А не хотите добавить, что они еще и красивые?

– Да, вы мне об этом напомнили… у них изумительные голоса. Просто услада для ушей.

– …

Я с облегчением улыбнулся Валери – как будто меня только что оправдали в суде.

48

В этот момент к нам подошел официант. Двигался он медленным небрежным шагом, а с нами сразу затараторил[16]. Я не сразу сообразил, что за блюдо он рекомендует, но все-таки заказал его. Валери долго рассматривала меню, колебалась, переходя от одного пункта к другому, что явно раздражало официанта. Тем не менее он улыбался. Еще одно противоречие: несмотря на раздражение, в нем чувствовалась теплота. В конце концов Валери заказала то же самое, что и я, подчеркнув: «Я все делаю, как вы!» Явно использовала любой предлог, чтобы меня очаровать. И чем больше я сообщал о себе неблаговидных подробностей, тем больше она восхищалась моим самоуничижением. Очень трудно заставить человека изменить о вас мнение, если оно уже сложилось, не важно, положительное или отрицательное. Я мог бы повести себя иначе, чтобы она испытала разочарование или неприязнь ко мне, но тут существовал риск, что она полностью откажется от общения. Надо обладать хотя бы легкой склонностью к мазохизму, чтобы пожелать довериться психопату. Что делать? Мне было страшно неловко.

Валери упорно продолжала меня допрашивать. Хоть я и предупредил, что не желаю говорить о себе, она не умолкала. Словно хотела написать роман о моей жизни. Попивая шампанское, а потом вино, она задавала мне все более и более личные вопросы. Это уже никуда не годилось. Я не знал, как остановить этот бурный поток обольщения. Я будто превратился в Марти Макфлая, героя фильма «Назад в будущее». Как известно, во время путешествия в прошлое тот встречает свою юную мать, она влюбляется в него и возникает риск трагически изменить ныне существующую реальность. Присутствие Марти может попросту отменить его собственное зачатие. Примерно так же получилось и со мной: я менял траектории жизней, которые собирался описывать.

Мы договорились, что Валери будет задавать мне один вопрос в день, но какое там! Она хотела, чтобы я рассказал о Мари. Как мы встретились, как складывались отношения, почему разошлись. Но это же так сложно: как объяснить жизнь и смерть любви? Признаюсь вам (и Валери, которая прочтет эти строки), что я решил солгать.

– После нашего последнего разговора я в тот же вечер написал Мари. Я спросил, хочет ли она по-прежнему оставаться в одиночестве или все-таки быть со мной. Она тут же ответила, и потом мы продолжили писать друг другу. Мы оба были рады, что снова можем общаться. В последнее время я многое понял. Она нуждалась в поддержке, а я ей недостаточно помогал. Поэтому она от меня и отдалилась. Но, читая ее письма, я понял, что все-таки ей меня не хватает. Мы решили встретиться. В какой-то степени это все благодаря вам. Благодаря тому, как вы отреагировали.

– Замечательно! – воскликнула Валери с поразительным энтузиазмом.

– Да, замечательно, – ответил я, подумав: если бы еще это было правдой.

Невольно я снова вернулся мыслями к Мари. Ничего я ей не посылал. Она ушла из моей жизни кротко и неспешно, без всяких там излияний… как будто испарилась. Я знал, что сам во всем виноват: не уделял ей достаточно внимания. Много раз она пыталась говорить со мной, но я ничего не слышал. Почему я так зациклился на себе? Теперь я горько об этом сожалел, но было слишком поздно. Сколько раз в жизни я опаздывал! Обычно удачная реплика приходит мне в голову, когда собеседник уже далеко. Сейчас я мог бы попытаться объясниться с Мари. Сказать, что находился тогда в очень странном состоянии: все потеряло вкус. Должно быть, нечто вроде депрессии; я не осознавал, насколько мы были счастливы. Бывают моменты, когда с легкостью топчешь ногами то, что тебе дорого. Потерял вкус ко всему? Нет, не так. У меня появился вкус к разрушению. Теперь мне кажется, будто тогда у меня возникло ощущение, что я не заслуживаю Мари. Не заслуживаю всей нашей истории. Я знаю, где искать источники этой жуткой путаницы. В глубине души я все понимаю. Но я не хотел себе в этом признаться. Я устал говорить с самим собой. Махнул на все рукой и погрузился в себя.

– Вы меня не слушаете? – спросила Валери.

– Что вы, конечно слушаю.

– И о чем я говорила?

– Вы говорили… да, правда, я отвлекся.

– Ничего, не страшно. Но вот я… если при разговоре я думаю о чем-то постороннем, это совершенно незаметно! Мне кажется, что человек по моему взгляду сразу поймет, что я его не слушаю. Но нет, я как ни в чем не бывало продолжаю разговор, а он так ничего и не заметил. А по вам сразу видно, что вы полностью отключились.

– Пожалуйста, скажите, как вам это удается. Я ничего не могу скрыть.

– Я только надеюсь, что вам со мной не скучно.

– Нет, что вы. Вы меня заставили говорить о себе, и я невольно начал размышлять. Простите. Итак, вы говорили…

– Ничего особенного. Просто что я рада за вас. И еще я рассказывала историю знакомой пары. Они разошлись, а потом опять сошлись.

– Ах да, мне кажется, сейчас это случается все чаще и чаще.

– Не знаю. По-моему, они поняли, что поодиночке они еще несчастнее, чем вместе.

– Конечно, в таком случае стоит опять сойтись, – сказал я, хотя вовсе так не думал.

После этого отступления Валери вернулась к моей истории. Еще во время нашей первой беседы она сочла, что я стараюсь преуменьшить боль от разлуки. Поэтому она очень рада узнать, что, возможно, все еще устроится к лучшему. Услышав это, я почувствовал себя смешным. Я полностью ошибся относительно ее намерений[17]. Ее радость была абсолютно непритворной. Более того, она говорила с дружеской доброжелательностью. Поистине мне не хватает здравого смысла. Хотя муж ее и разочаровал, она не собиралась искать другого мужчину. Через несколько минут она это подтвердила.

Как глупо было с моей стороны замыкаться в своих принципах. Почему бы не рассказать Валери о себе, разве это помешало бы мне писать о ней? Я начал находить удовольствие в наших разговорах и в ее размышлениях. Побуждая меня говорить о Мари, она заставила меня выразить словами то, что я пережил. Раньше со мной подобного не случалось, а если и случалось, то не в такой мере. Когда некоторые мои знакомые заводили об этом разговор, я менял тему. И вот еще что: в будущем романе появились автобиографические черты. Так оно обычно и бывает: какие-то темы лучше всего постигаешь, уйдя от них. Стремясь сблизиться с другими, я рисковал встретиться с самим собой. Но хотел ли я этого?

49

Валери испытывала приблизительно то же самое. Она наконец заговорила о себе, уточнив, что наша встреча подействовала как детонатор.

– С тех пор как вы стали побуждать меня рассказывать, я многое поняла. Всем надо бы иметь под рукой писателя в поисках вдохновения.

– Спасибо, приятно это слышать.

– Я это сказала, чтобы вы улыбнулись, но вы ведь знаете, что это правда. Последние два дня я на все смотрю по-другому.

– Например?

– Мне кажется, я больше не могу ждать. Я просто угасаю. Мне даже не требовалось долго говорить с вами, чтобы понять: мои дела плохи. Мне сорок пять лет, время терять нельзя. Дальше так продолжаться не может.

– Но ведь иногда сомневаться нормально.

– Какие сомнения, тут все совершенно ясно.

– Значит, вы и впрямь хотите уйти от мужа?

– Да.

– Я здесь не для того, чтобы судить вас, но, по-моему, вы слишком торопитесь. Все не так просто, как вам кажется.

– Возможно, но мне нужно принять решение. Сдвинуться с мертвой точки. Сменить обстановку.

– Вы же можете делать все постепенно.

– Как это? Завести любовника? Ни малейшего желания!

– Нет, просто активно заняться собой…

– Уехать на неделю одной в отпуск, что ли? Вы серьезно думаете, что мне этого хватит? Нет, полумеры меня не устраивают. Я хочу принять окончательное решение.

– …

– Не смотрите на меня так. Я готова к любым последствиям. Даже к ошибкам. Но жить так дальше я не могу.

Наступило молчание. Я не знал, что еще сказать. Она вроде бы окончательно решила уйти от мужа, причем не видела в этом никакой трагедии. Я же по-прежнему считал, что она не до конца осознает всю серьезность своих слов. Иногда в приступе безумного желания ты принимаешь и высказываешь вслух некое важное решение. Но какими сложностями оно обернется на практике? Кажется, Валери не представляла масштаба страданий, которые наверняка вызовет ее поступок, силы удара, который она нанесет Патрику, растерянности детей. Приходит момент, когда на карту поставлено собственное выживание, и тут я Валери полностью понимаю. Она сказала, что ждать больше невозможно, а потом с полуулыбкой добавила: «Ведь жизнь коротка». Эти слова обычно произносят, когда повседневная рутина становится непереносимой.

50

Мало того что Валери недопонимала всей тяжести предстоящей драмы, так еще и ее тон становился все игривее. Правда, мы уже приканчивали вторую бутылку красного вина. Мне следовало бы замедлиться, не то я не смогу воспроизвести наш разговор. Но удовольствие этого вечера захватило меня целиком. Вообще-то, мне случалось и раньше забываться на работе. С другой стороны, это типично для писателя: невозможно точно узнать, когда именно он работает. Единственная специальность, при которой можно часами сотрясать воздух, воображая, что занимаешься важнейшим делом (у каждого свое алиби).

Из-за спиртного и сердечных перипетий я едва не забыл сообщить Валери о нашей с ее матерью скорой поездке. Услышав новость, она разразилась громким хохотом. Я вместе с Мадлен на другом конце света – она сочла саму эту идею невероятно смешной. «Бог весть, чем обернется вся эта ваша история!» – сказала она, вновь наполняя бокалы. Я, будучи по натуре подлинным флюгером, готов был с ней согласиться. Эта авантюра казалась мне романтической и увлекательной, но, может быть, Валери все-таки права? Что я стану делать в Лос-Анджелесе в компании едва знакомой пожилой дамы? Однако пока эти сомнения следовало отбросить. В моих жилах вновь бурлила циклотимия. Во всяком случае, реакции Валери я боялся зря. Я ведь даже не исключал, что она помешает нашему отъезду. Поэтому и взял билеты без предупреждения, чтобы поставить ее перед свершившимся фактом. А Валери, наоборот, сказала, что эта сумасбродная выходка – замечательный подарок для матери. И мягко добавила: «Это ей как бальзам на душу».

Я счел эту формулировку не только приятной, но и полной глубокого смысла. Решил, не знаю почему, что тут содержится намек на ссору двух сестер, которая наверняка огорчила Мадлен. Стало быть, наша поездка принесет ей пользу, позволит, как говорится, сменить мысли. Странное выражение! Как будто можно менять мысли, как меняют воду в вазе с цветами. Я снова попытался что-то выяснить.

– Ах сестра… Похоже, вы хотите испортить вечер.

– Ни в коем случае.

– И все-таки мне ее не хватает, – сказала Валери с неожиданной грустью; впрочем, грусть эта была вызвана вином. Опьянение часто ведет вас по двум дорогам: агрессивности или умиротворения, злопамятства или прощения. Похоже, у Валери спиртное играло роль пацифиста.

– Вы ведь могли бы ей позвонить и сказать то, что сказали мне?

– Исключено. Мы очень давно друг с другом не разговариваем. Я даже не помню, с каких пор.

– Она из-за этого и уехала в Бостон?

– Да, наверняка. Мы порвали очень резко.

– …

* * *

ДВЕ СЕСТРЫ

Валери на год с небольшим моложе Стефани. Но было практически невозможно определить, кто из них старше. Все у них было общее – и вкусы, и друзья, так что их часто считали неразлучными. Подростками они вместе ходили слушать Майкла Джексона и других популярных певцов. Воспоминания одной влияли на воспоминания другой, рассказы смешивались, и зачастую они сами не знали, кто что пережил. Таково было начало идиллических отношений.

Трудно сказать, когда все стало меняться. Их отношения разъедал яд сравнений. Может, какому-то мальчику одна сестра приглянулась больше другой? Взгляд какого-нибудь Тео или Лео смог разрушить столь тесную дружбу? Чушь! Но тогда что же? Всего лишь падение на лыжах. Невозможно представить, что напряжение зародилось именно в тот момент. С другой стороны, Валери этого не исключала. Несомненно, что-то поменялось именно после того падения.

Все случилось во время февральских школьных каникул. Обе сестры катались на горных лыжах. Спали они мало, после отбоя продолжали болтать с друзьями. Наверно, свою роль сыграла и усталость. Во второй половине дня сестрам разрешалось кататься одним, без группы. В конце концов, им уже было пятнадцать и шестнадцать лет. Они очень любили, поднявшись на вершину, растянуться в шезлонгах какого-нибудь высокогорного бара. Обе увлекались спортом, но это ведь ужасно приятно – ничего не делая, лежать под солнцем, когда оно кажется таким близким. Сквозь темные очки они наблюдали за взрослыми парнями, надеясь, что те не принимают их за неразумных девчонок. В эти моменты они испытывали настоящее счастье.

В один из таких чудесных дней, спускаясь с горы, сестры со всего маху упали. Дело в том, что они легкомысленно решили надеть одну пару наушников на двоих. Валери забыла взять свои, а они обе любили кататься под музыку и хотели спуститься под знаменитую песню группы «Пиксиз» «Where Is My Mind?». Конечно, это было опасно, но Стефани и Валери – умелые спортсменки, а спуск сравнительно легкий. И как занятно ехать, когда две пары лыж чуть ли не приклеены одна к другой, а сестры склоняются головами друг к дружке, чтобы не упустить ни слова. Но – чье-то неловкое движение, лыжи сталкиваются, и на полном ходу обе девушки падают. Валери ничуть не пострадала, а вот Стефани закричала от боли. Довольно быстро прибыли спасатели, Стефани уложили в сани, а потом на машине «скорой помощи» отправили в больницу. У нее оказался двойной перелом ноги. Стефани провела два тревожных часа одна в больничном коридоре, ничего не зная о сестре. Тогда ведь еще не было мобильников. Валери пыталась что-то выяснить и, когда наконец узнала, где Стефани, нашла подходящий автобус и поехала к ней. При встрече сестры обнялись. «У страха глаза велики», – подумала тогда Валери. Но для Стефани каникулы кончились. За ней срочно приехала Мадлен, и на следующий день они вдвоем вернулись в Париж.

Вторую неделю каникул Валери пробыла одна. Правда, она завела новых знакомых. Все это было грустно, но не так уж страшно. Сестры общались по телефону, и Стефани сказала ей вполне дружелюбно: «Отдыхай за меня». Но ей никак не давал покоя вопрос: «Почему я, а не Валери?» Сначала у этой мысли не было никакого агрессивного оттенка, просто констатация факта: одна и та же ситуация привела к двум абсолютно разным последствиям. Она, Стефани, томится в безделье, тогда как Валери по-прежнему катается с гор. Значит, судьба оказалась милостивой не к ней, а к ее сестре. «Почему я, а не она?» – этот вопрос возвращался снова и снова, как постоянно звучащая мелодия. Одна из тех мелодий, что привязываются к вам, хотя вы от них вовсе не в восторге.

Тут имелась еще одна деликатная подробность. Оставшись в одиночестве, Валери сблизилась с Маликом, молодым инструктором, к которому обе сестры были неравнодушны. В последний день во время прощальной вечеринки Малик не мог не заметить, с каким восхищением смотрит на него Валери. Подогреваемый спиртным, он в конце концов поцеловал ее в укромном углу, хотя тут же дал задний ход, вспомнив, несмотря на опьянение, о юном возрасте партнерши. Но поцелуй, пускай и мимолетный, все же был. И Валери рассказала о нем сестре, разумеется не догадываясь, что для той эти слова оказались подобны ножу в сердце. Мало было одной несправедливости, так еще и вторая! В какой-то момент Стефани даже подумала: может, Валери заранее все спланировала? Нарочно ее уронила, чтобы расчистить себе дорогу. Возможно, из-за болеутоляющих в голове у нее все путалось. Но именно тогда в ней зародилось злопамятство.

Хотя сестры вроде бы по-прежнему дружили, Стефани перестала безгранично доверять Валери. Она больше не рассказывала ей обо всех подробностях личной жизни и порой уходила, не говоря куда. Валери удивлялась… но в конце концов они же не обязаны все делать вместе. На следующий год, когда снова зашла речь о зимних каникулах, Стефани заявила, что поедет в горы с подругой. Первый раз они не катались на лыжах вместе. Валери не понимала, в чем дело. Тем более что они могли бы поехать и втроем. Но нет. Может быть, Стефани еще не оправилась от прошлогодней травмы и совместное катание вызовет у нее тяжелые воспоминания, даже боль? Но сама Стефани ничего подобного не говорила. Она-де просто очень рада, что ее пригласили в семью подруги. Привычный совместный ритуал она отменяла с улыбкой.

В дальнейшем ничего не изменилось. Стефани все чаще и чаще строила планы, не советуясь с Валери. Походы в кино или куда-то еще, вечеринки… Валери только и оставалось думать: «Все не так, как раньше». Ей было очень грустно, но она не осмеливалась об этом говорить. И ей не хотелось сближаться со Стефани, ведь та ее как будто отталкивала. Разумеется, Валери не приходило в голову, что Стефани живет с навязчивой идеей: «Почему я, а не она?» Их отношения не улучшались. После эпизода с Маликом началась другая история. Валери уже несколько недель встречалась с Бенуа, рокером чуть старше ее. Рокер – по общепринятым представлениям – верх соблазна для семнадцатилетней девушки. Но жизнь – опять же по общепринятым представлениям – часто полна страданий. Иногда Бенуа подолгу не давал о себе знать, и Валери приходила в отчаяние. Она жила мифом о терзаниях первой любви. Иногда пыталась найти утешение у сестры, но та в ответ молчала. А ее взгляд говорил: «У тебя потрясающий парень, а я одна. И ты еще хочешь, чтобы я тебя утешала, когда он исчезает?» Никаких сомнений: речь шла о зависти. Той, что способна убить всякое дружелюбие. «Все как с Маликом», – думала Стефани. Они с сестрой познакомились с Бенуа одновременно, на концерте, но ему понравилась Валери. Когда сестры были рядом, она, Стефани, неизменно проигрывала.

Доходило до паранойи – иногда Стефани думала: сестра – словно черная тень в моей судьбе, она крадет мою жизнь. Да, она не дает мне жить.

Детей из одной семьи часто сравнивают. А это ведь бессмысленно: одинаковое воспитание не означает одинаковых способностей и устремлений. Конечно, первые годы жизни определяют дальнейшее существование, но роль индивидуальных особенностей гораздо важнее. Мало ли случаев беспорядочной взрослой жизни после вполне благополучного детства и, напротив, блестящей карьеры после детства, отмеченного страданиями. Стефани это прекрасно знала, так зачем же она упорно продолжала это лишенное смысла соревнование? Тем более что проигрывала его. Лыжный эпизод, влюбленности… а затем пришло время самого важного – высшего образования. Самого важного, потому что, к сожалению, наше общество судит о способностях человека именно по его успехам на этой ниве – по крайней мере в первой половине жизни.

Окончив школу, Стефани решила поступать в престижный Институт политических наук, но не сумела сдать конкурсный экзамен. В этом не было бы ничего трагического, если бы годом позже Валери успешно его не выдержала. В доме все восхищались и весело пили шампанское. Между тем радоваться было рано: после первого, письменного, испытания предстояло еще устное. Для Стефани успех Валери означал только рост разочарования от собственного поражения. Она зациклилась на постоянном сравнении. Это было тем более глупо, что в итоге она поступила на исторический факультет университета, где училась весьма успешно. Но ничего не помогало: рана, нанесенная самолюбию, продолжала кровоточить. Ей мешали затянуться и накопившиеся с годами невидимые царапины. Никогда не знаешь, какую тяжесть горечи носит в себе человек.

Но наступает день, когда эта тяжесть становится невыносимой. Валери ждала письма с вызовом на устный экзамен. Однако письмо все не приходило. Интернета тогда еще не существовало, так что в конце концов Валери поехала в институт и в секретариате узнала, что устный экзамен уже прошел. Вот это был удар! Естественно, без результатов устного экзамена начать учебу с этой же осени она не могла. «Но я не получала вызова!» – негодовала в отчаянии Валери. Сжалившись над ней, секретарша объяснила, что вызовы рассылаются заказными письмами с уведомлением о вручении. Если бы письмо почему-либо не дошло, оно вернулось бы в секретариат и лежало бы сейчас в досье Валери. Но никакого письма не было, значит кто-то получил письмо за нее. Валери тут же подумала о сестре. Вот в чем проявилась ее глубоко скрытая зависть. Но Валери не могла обвинить сестру прямо. Стефани будет все отрицать, изображать оскорбленную невинность, играть роль жертвы, которую посмели заподозрить в таком чудовищном поступке. И ведь никаких доказательств у Валери нет.

Семья все-таки провела собственное расследование, опросив соседей и консьержку: безрезультатно. Никаких следов письма. А Стефани сказала сестре: «Вижу, ты думаешь, что это я. Ты не представляешь, как мне это неприятно». И Валери пришлось ее успокоить: «Да нет, я знаю, что это не ты». Но она не могла отделаться от сомнений.

Они обе оказались в Сорбонне на историческом факультете. Валери, несмотря на уговоры родителей, не стала опять поступать в Институт политических наук. Очень уж тяжело было вспоминать прошлый год, и ей недостало храбрости вторично испытывать судьбу. К тому же ей нравилось учиться в Сорбонне. Ей исполнилось восемнадцать лет, она полюбила новую жизнь с массой свободного времени. Первые месяцы оказались очень приятными. Она снова сблизилась с сестрой, их отношения почти что вернулись на прежний уровень. Стефани передавала Валери свои прошлогодние учебные материалы и вообще всячески помогала. Хорошо иметь старшую сестру, которая расчищает вам дорогу. Но как-то в одном из таких текстов не хватило страницы, и жизнь Валери полетела под откос.

Эта недостающая страница не давала Валери покоя, точно пустой лист посреди книги: без того, что на нем написано, невозможно понять развитие и последовательность событий. Итак, в поисках пропавшей страницы Валери зашла в комнату сестры. Комната содержалась в идеальном порядке, Стефани отличалась методичностью и, как правило, сохраняла все свои бумаги. Может, поэтому она и не уничтожила доказательство своего проступка? Другого объяснения тут нет. Или же она подсознательно желала, чтобы ее разоблачили? Тоже ведь способ признаться в том, что тяжким грузом лежит на сердце. Когда Валери увидела в ящике стола пропавшее письмо о вызове на устный экзамен, ей стало плохо. Бог знает сколько времени она пролежала на полу без сознания. Придя в себя, девушка дотащилась до ванной и долго мылась в душе, будто стараясь смыть с себя то, что узнала.

Сначала Валери, опасаясь последствий, хотела умолчать о своем открытии. Но – не получилось. По ее измученному лицу мать поняла: что-то произошло, и дочери пришлось во всем признаться. В этот вечер у обеих сестер состоялся долгий разговор с родителями. Стефани, мертвенно-бледная, пыталась оправдаться тем, что во всем виноват внезапный порыв, которому она была не в силах противостоять. На это Валери ответила, что дальнейшая многомесячная ложь уж точно объяснялась не порывом, а выдающимся хладнокровием. Стефани умоляла простить ее. Наверно, со временем Валери бы это удалось, но то, что произошло, было слишком серьезно: что-то окончательно сломалось. Валери больше не хотела общаться с сестрой, а через несколько месяцев та уехала из Франции.



После этого они виделись один-единственный раз – на похоронах отца.

* * *

Валери практически никому не рассказывала эту историю. В свое время некоторые общие знакомые старались помирить их, но успеха не добились. Многие пробовали понять поступок Стефани, даже искали ему оправдания. Однако для Валери все было кончено. Иногда мать рассказывала ей про сестру, но Валери при этом ничего не чувствовала. Может быть, это хуже всего – полное безразличие. Валери не ощущала ни злобы, ни горечи, разве что некое подобие ностальгии по тем годам, когда они еще дружили. Время от времени Стефани пыталась проявить какие-то теплые чувства: когда родились Лола и Жереми, она прислала подарки. Но Валери ей не ответила – она не могла благодарить сестру.

Чтобы разрядить обстановку, я предложил Валери организовать совместную поездку в Бостон. После матери – дочь; почему бы мне не специализироваться на утешительных путешествиях семейства Мартен. Валери повторила, что со всей этой историей покончено, что рана полностью затянулась, но я ощущал, что боль все еще не утихла. Валери простила сестру, однако видеть ее не желала. Может, когда-нибудь ситуация изменится и они встретятся (призналась же Валери, пусть даже под влиянием спиртного, что сестры ей не хватает). Мадлен хочет этого больше всего на свете. И я убежден, что Валери, пока еще есть время, не откажет матери в таком подарке.

51

Близилась полночь; в откровенных разговорах время летит быстрее. Конечно, я пришел сюда ради книги, но в результате провел в компании Валери очень приятный вечер. Мне нравилась ее манера говорить об испытаниях, не жалуясь, ее умение не только объективно построить рассказ, но и передать связанные с ним эмоции. Ей была свойственна подлинная тонкость. «Учитывая, что я никогда не ходила к психологу, говорить вот так о себе для меня ново», – заметила она, добавив, что это ей начинает нравиться. Она даже боялась попасть в зависимость от моего внимания. Что она будет делать, когда я закончу книгу и покину ее ради других персонажей? «Но мы сможем и дальше видеться, – ответил я. – Обычно, закончив роман, я расстаюсь с его героями. Но сейчас другое дело…» Она улыбнулась. Когда я произнес последнюю фразу, у меня мелькнула мысль о моих прежних персонажах. Обычно после окончания книги мы расходимся. Есть ли жизнь после книжных страниц? Я иногда задумываюсь: мои герои Маркус и Натали из «Нежности» по-прежнему вместе? Счастливы ли они вдали от моего романа?

52

Пора было уходить. Я не заметил, что, кроме нас, в кафе никого не осталось. Статисты этого вечера незаметно покинули сцену. Официант явно вздохнул с облегчением, поскольку ему не пришлось нас выгонять. Он попрощался с нами таким тоном, каким обычно здороваются.

Как чудесно было выйти на свежий воздух. Самое время проветрить нейроны. Не знаю, почему я, несмотря на усталость и необходимость сохранять концентрацию, до такой степени напился. Наверняка чтобы не отстать от Валери. Удовольствие от вечера получаешь, только если и ты, и твой визави – на одном уровне подпития. Двое трезвых многим могут поделиться, у двоих пьяных общего еще больше; но если один трезв, а другой пьян, какой между ними может быть разговор? Эта теория оправдывает тот факт, что мы с Валери ковыляли в темноте не совсем уверенно. Валери держалась за мою руку, чтобы не упасть, но ясно помнила дорогу домой. Она несколько раз повторила, что давно уже столько не пила и что ей хорошо. И правда, нам обоим было хорошо. Двое чужих друг другу пьяных, вместе бредущих в темноте, чтобы продлить этот выпавший из бытия момент. Я люблю минуты, оторванные от всего, в которых не надо отчитываться перед собственной жизнью.

Странным образом всякий раз, когда я сознаю, что мне хорошо, ситуация тут же меняется к худшему. Из суеверия нужно всегда скрывать малейшее счастье.

С учетом состояния Валери ее нужно было проводить до самой двери. Увлеченная беседой, она ни разу не проверила телефон, то есть не увидела посланий мужа – сначала вопросительных, потом тревожных. Сейчас Патрик ждал в гостиной, явно взвинченный. Ничего общего с человеком, который со мной обедал. Он накинулся на меня:

– Явился… устраивать тут бардак!

– Нет, что ты… совсем нет…

– Мне бы сразу сообразить… А я, дурак, тебе еще что-то рассказывал! Все, марш отсюда!

– Что это за тон?! Успокойся! – спохватилась Валери, словно только сейчас заметив истерический настрой мужа.

– Ты на себя посмотри! Являешься в час ночи, пьяная в стельку, с мужиком!

– Я ее только проводил, – заметил я.

– А ты вообще заткнись. Вали отсюда, и чтоб ноги твоей тут больше не было. И свою дрянную книжонку пиши без нас!

– Перестань! – закричала Валери.

– Не твое дело. Мы с ним сами разберемся. Иди ложись! – Патрик схватил жену за руку.

– Не трогай меня!

В этот момент они оба повернули головы. В коридоре, то ли испуганные, то ли изумленные, стояли Жереми и Лола.

Валери бросилась к ним:

– Это все ерунда, идите спать.

– Но, мама, вы же оба кричите. Что случилось?

– Ничего. Ваш отец спятил.

– Я?! Это я спятил?! Нет, вы это слышали? Неужели вы не видите, что ваша мать не в себе? Она пьяна. Сказано же вам – ступайте спать.

– Значит, все нормально? – обеспокоенно спросила Лола, бросив взгляд на отца.

– Да-да, – ответил Патрик, стараясь на этот раз говорить тише.

Подростки не сдвинулись с места. Валери подошла к ним, сказала что-то умиротворяющее и проводила обоих по комнатам. Я остался наедине с Патриком; он так и сверлил меня взглядом. Я мог либо уйти, либо остаться, рискуя получить от Патрика хорошую оплеуху. Я предпочел первый вариант.

53

Я выскочил из квартиры, даже не попрощавшись с Валери. Провел несколько минут в темноте на площадке: хотел удостовериться, что внутри все пришло в норму. Почему-то я не беспокоился. Патрик был в страшном гневе, но ведь по натуре он человек скорее мирный. В какой-то момент Валери вернулась в гостиную, и до меня донеслись ее слова: «Не желаю тебя слушать!» После этого все затихло. Видимо, оба успокоились и каждый затаился в своем углу. Я понимал, что оказался поводом для ссоры – возможно, последней; после такого не мирятся. Наверно, Валери сейчас пытается все обдумать. Что делать? Написать ей? Ей или Патрику? Чтобы извиниться за все происшедшее и попытаться разрядить обстановку. Я не знал, как быть. Нет, лучше всего подождать, пока гроза минует (гроза или ураган; мне ведь неизвестен уровень природной катастрофы).

Выйдя на улицу, я сел на ближайшую скамейку – немного прийти в себя. И снова подумал, что после сегодняшнего вечера их семейная жизнь развалится окончательно. Валери не простит Патрику его поведения. Может, ей даже было стыдно за него – этак распуститься при постороннем! Она ведь и без того хотела от Патрика уйти, а он еще подлил масла в огонь. И ведь понятно почему. В панике лишь сильнее отталкиваешь того, кого любишь. Короче говоря, любящие только и делают, что стреляют себе в ногу.

Патрик совсем потерял голову. Любить жену – и настолько перестать владеть собой. Он мог бы встретить ее с улыбкой, спросить, хорошо ли она провела время. Впрочем, он выглядел как глубоко травмированный человек. Но мне не хотелось его защищать. Потерпев крушение, он провалил и мой проект. А это, с точки зрения самовлюбленного писателя, уже настоящая катастрофа. Он же ясно сказал: между нами все кончено. Он больше не захочет рассказывать мне о своих перипетиях на работе. Да и остальным не даст со мной говорить. Написав 28 360 слов, я оказался в тупике. И теперь мог написать только одно:

КОНЕЦ

54

Я еще немного посидел на скамейке. Казалось, ночь тоже устроила перерыв. На улице ни души и машин почти нет. Париж, можно сказать, лишился вдохновения. В конце концов я встал и двинулся к дому. Прошел несколько метров – и вновь обрел надежду. Ходьба мне всегда помогает. Я же могу просто выдумать продолжение. Да, ничто не помешает мне завершить роман.

55

Вернувшись домой, я тут же понял, что не смогу заснуть, и пошел в ванную ополоснуть лицо. Я больше не был пьян, сцена с Патриком меня полностью отрезвила. Глядя на себя в зеркало, я понял, что никогда не умел выбирать освещение. Под лампой жестокого дневного света в зеркале отражалось бледное лицо с резкими чертами. Тяжелый момент. Как же хорошо было бы увидеть кого-нибудь посимпатичнее. Сейчас то, о чем я думал по дороге, казалось мне полным абсурдом. Разве можно придумывать продолжение реальной жизни? Нет, надо выбрать раз и навсегда: жизненная правда или вымысел. Нельзя смешивать жанры. Конечно, у меня остается путешествие с Мадлен. Но хватит ли его? И кто может гарантировать, что Ив Грембер окажется подходящим персонажем? На меня накатила волна пессимизма. Ничто больше не радовало. Захотелось найти спасение в богатстве лагерфельдовских историй.

В этот момент творческого отчаяния, сидя на холодном полу ванной, я схватил телефон, чтобы написать Мари. Было почти два часа ночи, и я прекрасно знал, как это воспринимается в мире влюбленных: тот, кто пишет после полуночи, несомненно пребывает в депрессии. Это вам не короткое ободряющее и лицемерное послание, что отправляют при свете дня. Сейчас она должна подумать, что я погибаю, агонизирую без нее, и нельзя сказать, что она будет целиком не права. Но после разговора с Валери мне захотелось услышать Мари. Да и обстановка способствовала: бурная ночь. Когда плохо себя чувствуешь, особенно не хватает того, с кем ты делил абсолютно все. Если ты не один, можно разделить на двоих даже раны.

Почему не сказать человеку, что тебе его не хватает? Да, вот прямо так и сказать. Можно еще добавить: «Я о тебе думаю». Да, я о тебе думаю. По-моему, это совсем не навязчиво. Простая мысль, почти дружеская[18]. Я надеялся, что она не сочтет это проявлением самонадеянности или выспренности. Иначе лучше бы ей совсем не отвечать. Холодное отстраненное «спасибо» было бы совсем непереносимо. Еще хуже «большое спасибо», которое погрузило бы нас в атмосферу бесплотной вежливости. В сущности, лучше всего было бы вообще не получить ответа. Я послал свое письмо, как посылают сигналы в космос, чтобы узнать, есть ли жизнь на других планетах. Да, смысл был в этом – просто заявить, что я еще жив.

Потом произошло невероятное – она почти немедленно ответила. Я несколько раз проверял, действительно ли это она или только мое воображение. Да, это была М-А-Р-И. Она написала, что очень рада моему посланию, рада, что я дал о себе знать. На секунду я задумался: почему она так поздно не спит, она же всегда ложилась до полуночи. Может, она не одна? Как глупо с моей стороны портить этот чудесный момент дурацкими посторонними мыслями. Нужно сосредоточиться на главном: она ответила немедленно. Да, ответила, не притворяясь, не то что другие, которые всегда тянут с ответом, чтобы не показать, как они жаждут контакта. А ведь нет ничего прекраснее, чем явиться другому во всей простоте немедленного ответа.

К тому же ее ответ был удивительно бесхитростным. Она просто написала, что ей приятно читать мое послание. И что она надеется: у меня все в порядке. Мы обменялись еще несколькими доброжелательными фразами, и в конце концов оба выразили желание в ближайшее время увидеться. Да, это не роман, а жизнь: мы планируем встречу. Я не мог прийти в себя от всех перипетий этого вечера: переход от болезненного признания к забавному блужданию по улицам, от крушения одной пары к близкому воссозданию другой.

56

Чтобы остановить циклотимию последних часов, я уселся за письменный стол. Ко мне вернулась энергия, необходимая для выполнения постоянной задачи: каждый вечер записывать, как продвигается роман.

ЧТО Я ЗНАЮ О МОИХ ПЕРСОНАЖАХ (3)

Мадлен Жакет. Неожиданно и смело проявила инициативу, явившись ко мне домой. Попросила сопроводить ее в Лос-Анджелес. После короткой фейсбучной переписки с Ивом Грембером я взял билеты. Удивительно, насколько все оказалось просто. У меня несколько раз менялось настроение, но сейчас я с нетерпением жду их встречи. Очень хочу узнать причину отъезда Ива.

Патрик Мартен. В нашем общении было два этапа, совершенно разных по интонации. Первый – за обедом. Обстановка приятная, почти дружеская. Полностью готов сотрудничать, рассказал мне свою биографию, говорил о нынешних трудностях на работе. На завтра (точнее, уже на сегодня, всего через несколько часов) вызван к Жан-Полю Дежюайо, новому начальнику. Явно боится увольнения. Потом разговор о его семейной жизни. Считает, что я не могу понять. Наверно, и правда не могу. В заключение – объяснение в любви к Валери. К сожалению, доверительные отношения разбились в прах тем же вечером, когда мы с Валери вернулись слишком поздно. Валери в подпитии цеплялась за мою руку, и Патрик, увидев это, вышел из себя. Между нами все кончено, и он больше не хочет, чтобы я писал о его семье.

Валери Мартен. Большая симпатия к этому персонажу. Мне очень нравится ее настрой. Без конца расспрашивала меня. Но и сама рассказала очень много. В частности, длинную и тяжелую историю взаимоотношений с сестрой. Все-таки крайне странно, что Стефани сохранила письмо с вызовом на экзамен. Я вспоминаю подобный случай, когда виновный действовал точно так же. Может быть, некоторые преступники ощущают себя всемогущими, поэтому и не уничтожают доказательств своей вины. Конец вечера с Патриком – хаотичный и драматический. Сложный мучительный период. Понятия не имею, что еще может произойти между ними.

Жереми Мартен. Он принял меня за репетитора. По этому случаю я перечитал Франсуа Вийона и лишний раз убедился, что больше люблю Поля Элюара. С Жереми по-прежнему никаких перспектив.

Лола Мартен. Против всякого ожидания она решила со мной поговорить об очень личном: первый раз с мальчиком. Сначала я страшно удивился, потом как будто понял, в чем тут хитрость. Почему Лола дала мне такое поручение? Ведь до сих пор она проявляла к моему замыслу только презрение. Попросив меня встретиться с ее приятелем, она вводит в мой роман и его тоже. Это заставит парня вести себя ответственнее. Одно дело – позволить себе что-то в жизни, и совсем другое – знать, что это будет зафиксировано в книге. Лола поняла, какую выгоду может извлечь из моего писательского статуса. Впервые в жизни мной манипулировал один из персонажей.

57

Бывает иногда ощущение, что за один день переживаешь несколько дней. Именно это я испытал, ложась в постель, – как будто проснулся во вторник, а спать лег в пятницу.

58

Наутро, открыв глаза и телефон, я увидел послание Валери: «У нас все в порядке. Извините за вчерашнее. Сейчас я опаздываю, расскажу все вечером». Я перечитал текст несколько раз. Мне не давала покоя фраза «У нас все в порядке». Что это значит? Что Патрик успокоился? Что они помирились? Мне не удавалось найти надежный путь в загадочном лабиринте нескольких слов. Но в любом случае для романа это хорошо. Если все успокоилось, они снова примут меня и не будут считать чужаком или врагом. Похоже, Валери поторопилась и написала это, чтобы меня успокоить. Нет, все не так просто. Тут дело хуже: может, писала и не она. О таких вещах часто сообщают в уголовной хронике. Может, Патрик после ссоры убил всю семью и забрал телефон жены. Именно так и поступают все убийцы: чтобы выиграть время, сочиняют эсэмэски от лица своих жертв.

59

Очень часто наступает момент, когда начинаешь воображать себе самый страшный вариант. Но ясно одно: пока что невозможно понять, как будут развиваться события в моем романе – по образцу Стивена Кинга или Барбары Картленд.

60

В ожидании дальнейшего развития сюжета (особенно результата встречи Патрика с Дежюайо) я несколько растерялся. Я мог бы изложить уже известные мне события. Но мне кажется, нужно сначала пережить то, что хочешь рассказать. И совсем уж не годится сосредотачиваться на самом себе и собственных действиях. Но что сегодня делать с Мартенами? Мадлен надо оставить в покое, пусть готовится к путешествию. Оставалась одна-единственная возможность – встретиться с пресловутым Клеманом.

Я написал ему, и он ответил через несколько минут, наверно – на перемене. Видимо, Лола его предупредила, так как он тут же согласился увидеться в кафе недалеко от школы. Но что мне, собственно, ему сказать? По идее, он должен меня убедить, что его намерения относительно Лолы достойны всяческой похвалы. Теперь я хорошо понимал, зачем Лола это устроила. Я должен сыграть роль судебного исполнителя, подтверждающего законность действий, или свидетеля того, что все происходит в рамках морали. Но что конкретно мне делать? Пригрозить ему на случай плохого поведения? «Если, переспав с ней, ты ее бросишь, обещаю изобразить тебя в романе так, что не обрадуешься!» Лола хотела, чтобы я внушил парню что-то такое.

Нет, неправильно я описываю эту историю. Так, словно отношусь к ней недостаточно серьезно, словно речь идет о каком-то мелком поручении на фоне прочих важных. Я решил ввести в книгу этот эпизод, поскольку мне кажется, что он заслуживает самого серьезного внимания. Я мог бы написать целый роман на тему «первого раза» в любви. Воспоминания о нем преследуют неотвязно; это один из тех редких важнейших моментов жизни, когда нельзя поступить начерно. Конечно, можно и ошибиться, но какое напряжение при этом испытываешь! Лола вела себя непринужденно и несколько высокомерно, но это поведение скрывало хрупкую и тревожную натуру: с одной стороны, ее тянуло к парню, с другой – она боялась за свою репутацию. Налицо была борьба тела с разумом. Мне бы следовало вместе с Лолой попробовать разобраться в этой задаче. Вот только я сам, когда речь идет о чувствах или связанных с ними поступках, бывает, мечусь мысленно из стороны в сторону; как если бы вегетарианца послали разрешить конфликт в мясной лавке[19].

61

Немного позже я опять вспомнил фразу Валери «У нас все в порядке». Я верил ей все меньше и меньше. Такие слова торопливо пишут утром, чтобы успокоить свидетеля вчерашней катастрофы. Я подумал: главное, она хочет, чтобы я внес эту фразу в книгу, – ведь надо поскорее изменить впечатление читателя. Мне следует быть настороже: мои персонажи могут фальсифицировать реальность, чтобы предстать в лучшем виде.

Я не хотел звонить Валери, чтобы не выглядеть навязчивым. Я должен их исследовать, но не преследовать. Пока же я томился, не зная, чем заняться. Чтобы убить время, стал собирать чемодан. Я давно уже не путешествовал. Невольно вспомнил Мари. Багажная бирка на ручке чемодана осталась от нашей последней совместной поездки. Неопровержимое свидетельство былого счастья. Тогда мы ездили в Будапешт, и вместе с воспоминаниями о Будапеште на поверхность тут же поднялись образы других городов. Пока я собирал вещи для Лос-Анджелеса, на меня нахлынули Венеция, Вена и Рейкьявик. Всего этого мне ужасно не хватало, и я надеялся, что мы еще поедем куда-нибудь вдвоем. Пока что мы всего-навсего собирались вместе выпить кофе, но я мечтал, что за этим кофе укроется Стамбул.

Когда мы увидимся? Во время нашего ночного разговора детали не уточнялись, каждый из нас просто сказал, что хочет встретиться. Кто первый должен написать другому? Теперь все казалось мне сложным. Я первым начал диалог, значит на сей раз очередь за ней? После того как мы расстались, прошло довольно много времени, и я уже не надеялся увидеть на экране телефона ее имя. А теперь, вернувшись к нашим отношениям, я вернулся и к адскому состоянию – ожиданию посланий.

62

К счастью, у меня больше не оставалось времени на колебания – надо было идти на встречу с Клеманом. Чтобы не жить собственной жизнью, нет ничего лучше жизни других людей. Хорошо, что наша встреча будет в кафе, а не на выходе из лицея. Мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь подумал, будто я выслеживаю девочек-подростков. У меня часто возникает впечатление, что окружающие подозревают меня в дурных намерениях (у каждого своя паранойя). Едва я успел заказать пиво, как заметил направляющегося ко мне молодого человека. Наверно, он видел мою фотографию в интернете. Клеман пробормотал, что он Клеман, и уселся напротив. Я спросил, что он будет пить. По-моему, ему хотелось ответить: «То же, что и вы», – но ведь следовало выглядеть серьезным, поэтому он отказался от соблазна алкоголя и скромно удовлетворился стаканом газировки.

Кажется, он чувствовал себя не в своей тарелке. Ситуацию можно было счесть забавной или странной, однако Клеману не удавалось скрыть неловкость. Как будто он в чем-то себя упрекал. Правда, меня больше удивило другое: я ожидал увидеть этакого красавчика, который играет на гитаре или занимается серфингом, – вроде тех, что в мои лицейские времена покоряли девушек, называвших меня всего лишь своим лучшим другом. А передо мной сидел юноша весьма заурядной наружности, которому к тому же было явно не по себе. В какой-то момент я даже подумал: что, если Клеман отправил ко мне кого-то из своих приятелей? Но нет, это был он сам. Как такой парень может быть губителем сердец? Почему Лола в него влюбилась? Мне хотелось расспросить о его методах. Можно было бы нарисовать великолепный портрет молодого человека, который внешне ничего из себя не представляет, но обладает секретом обольщения.

После нескольких минут наблюдения, в основном с моей стороны, он решил, что необходимо подробнее выяснить, что происходит.

– Вы пишете книгу про Лолу и ее семью, да?

– Да.

– Но зачем? – Он недоуменно вытаращил глаза. – Неужели это будут читать?

– Не знаю. Увидим.

– Значит, я тоже буду в книге?

– Да. Вернее, может быть.

– Не представляю, кому это нужно. Не понимаю. А вы Лоле кто?

– Никто. Я ее знаю очень мало. Я пишу книгу, и она попросила меня с тобой встретиться.

– Зачем?

– Чтобы обсудить вашу ситуацию.

– Какую еще нашу ситуацию?

– Я думаю, тебе это известно лучше, чем мне.

– Не уверен. По-моему, она сама не знает, чего хочет. Один день хочет быть со мной, а на другой я вроде как отставлен.

– А ты сам что об этом думаешь?

– Да чего тут думать, известно – девчонка.

– Тебе не кажется, что у нее есть причины для сомнений?

– Какие причины? Нам хорошо вместе. В чем проблема?

– Она боится, что ты поступишь с ней, как с другими девочками. Так она мне сказала.

– И как же это я с ними поступал?

– Ты их бросал.

– Ну и что? Это преступление? Я их не любил.

– Я тебя не сужу. Я просто говорю, что ситуация ее беспокоит. Как есть, так есть. Ты должен ее понять…

– Очень странно обсуждать это с вами. Я вас не знаю. Она что, недостаточно взрослая, чтобы самой все мне сказать?

– Ну… тут ты прав…

– Тогда зачем она вас послала? Чтобы вы мне все это рассказали?

– Не совсем так. Она, наверно, считала, что нужен посредник… тогда риск будет меньше…

– Да какой риск-то?

– Ну, наверно, разочарования.

– Идиотизм. Ну так скажите ей, что риск в жизни существует всегда! – резко заявил он, внезапно повзрослев.

– Да, безусловно.

– Все то, о чем мы сейчас говорим, будет в вашей книге?

– Может быть… еще не знаю.

– Так и вижу, как вы изображаете меня в жанре «Сдай своего борова»[20].

– Ну что ты… ни в коем случае.

– Да-да. Я вам абсолютно не доверяю. Наши истории вас не касаются!

– Но Лола же меня попросила…

– А надо было отказаться! Вам что, больше заняться нечем, кроме как совать нос в дела какой-то девчонки? Вы извращенец, вот кто! Напишите это в вашей книге. И если будете говорить обо мне, так и напишите: я сказал, что вы мерзкий извращенец!

– …

Он встал и быстро вышел. От такого поворота событий я вроде бы должен был совершенно растеряться, но первое, о чем я подумал, – этот молодой человек обладает потрясающей харизмой. Вот все и объяснилось. В свои восемнадцать лет он продемонстрировал мощную уверенность в себе. Я не сумел с ним справиться и теперь сердился на себя, потому что провалил порученную миссию. В то же время я понимал, что наш разговор мог показаться ему неуместным и даже, если учесть мое положение, встревожить его. Наверно, мне стоило предупредить, что наша беседа останется «вне книги», так сказать, «не под запись», – политики иногда говорят так некоторым журналистам. Нет, так не годится: я же решил описывать реальную жизнь, даже ее неудачные сцены. По крайней мере, он не сможет сказать, что я не учел его требование поместить в книгу произнесенные им оскорбительные слова.

63

Через несколько минут я получил голосовое сообщение от Лолы. Тон был самый что ни на есть ледяной. «Я вас ненавижу. Клеман меня бросил. Вы и правда болван. Родители вчера из-за вас орали друг на друга и чуть не подрались. Чего вы с вашим идиотским проектом хотите добиться? Развалить нашу семью? Так уже добились. Браво, писатель. Это все плохо кончится. Какая я была дура, что попросила вас о помощи. Ужасная дура. Видно же, что вы ничего ни в чем не понимаете, и ваша жена правильно сделала, что сбежала».

Злоба и резкость ее слов крайне неприятно меня поразили. Я ведь сделал только то, о чем она просила. Интуиция побудила ее предложить мне эту нелепую миссию, а когда все кончилось крахом, она возложила ответственность на меня. Она вполне могла догадаться, что это более чем странное «собеседование с кандидатом» вызовет у Клемана раздражение. Как-никак она знает его лучше меня. По правде говоря, я не только понимал реакцию Клемана, но и был согласен с ним в одном важном пункте: любовные отношения всегда связаны с риском. Лола боялась, и все ей казалось непонятным. Но любовь невозможна без страдания. Она могла бы переспать с другим парнем, с кем ей было бы спокойнее, но как бы тогда она познала подлинное любовное опьянение? Мне вспомнился диалог из фильма Франсуа Трюффо «Сирена с „Миссисипи“». Этот же диалог он воспроизвел и в «Последнем метро»:

Жерар Депардье. Ты так прекрасна, что смотреть на тебя – страдание.

Катрин Денёв. Вчера вы говорили, что это радость.

Жерар Депардье. Это радость и страдание.

Лола хотела радости без страдания, а я хотел ей это подарить. Ведь она говорила со мной впервые, и я надеялся, что моя миссия положит начало доверительным отношениям. Вышло же наоборот: теперь меня ненавидит еще один член семьи Мартен. Может, мой роман кончится тем, что мне перестанут доверять все его пятеро персонажей. Так обычно и бывает с любителями писать автобиографические книги: в итоге автор превращает окружающих во врагов. Того и гляди на пути издания романа встанет какой-нибудь адвокат. Ладно, в крайнем случае я могу изменить имена. Но я надеялся, что до этого не дойдет. Должна же существовать золотая середина между реальностью и подсудными действиями.

64

Я вернулся домой с неприятным ощущением стыда – позволил кричать на себя мальчишке-старшекласснику. Мне ничего не хотелось делать; писать казалось в этот момент самым глупым на свете занятием, почти таким же бессмысленным, как ловля рыбы на мушку; впрочем, тут я не был полностью уверен. Растянувшись на кровати, я собрался было отправить сообщение Мари (несмотря на решение подождать сначала ее послания), но и тут не ощутил ни малейшего вдохновения. Надо бы обзавестись возможностью нанимать авторов, которые в нужный момент подсказывают вам уместные реплики, этаких мастеров эсэмэсок, Сирано де Бержераков 2.0. Только никто не смог бы ничего за меня написать, потому что я и сам не знал, что, собственно, хочу выразить. Нельзя же без конца повторять: «Я о тебе думаю».

65

К счастью, бурные волнения дня слегка уравновесило некое событие. Мне позвонила Валери – рассказать, что произошло накануне. Вначале она спросила, удобно ли звонить так поздно. Я взглянул на телефон: было около полуночи. Как так получилось? Я провел пять или шесть часов во временнóм Бермудском треугольнике. Мои умственные блуждания распространились по миру, где часы приняли скромную внешность минут. Мне часто случалось теряться в закоулках собственных мечтаний, но никогда еще я так остро не ощущал невидимый бег времени. Обычно такое испытываешь в моменты безумной радости. А у меня выходит наоборот. Меня стимулирует скука: именно в пустоте я не замечаю, как бежит время.

– Простите, но я никак не могла позвонить раньше, – продолжила Валери.

– Ничего-ничего, не страшно.

– Вчера произошло нечто невероятное.

– Правда?

– Я прямо в себя не могу прийти. Между прочим, в конечном счете это все, возможно, благодаря вам.

– Так что же произошло?

– Это про Патрика.

– Что?

– Говорю вам, я в себя не могу прийти. Это… это… у меня просто нет слов…

– Расскажите мне.

– Ладно, лучше всего начать с самого начала.

– Слушаю, – сказал я, стараясь скрыть нетерпение. Ужасно хотелось поскорее узнать, что же это за таинственное событие.

Пока я оставался на лестничной площадке, дети пошли спать, а Валери вынула из шкафа одеяло и бросила его на диван. После двадцати пяти лет совместной жизни Патрика впервые изгоняли с супружеского ложа. Было из-за чего обеспокоиться. За раздельными спальнями нередко следует раздельная жизнь. Патрик, словно оглушенный, безмолвно подчинился. Он знал, что зашел слишком далеко: нельзя вести себя так агрессивно. А ведь ему вовсе не свойственно вот так вот выходить из себя, по натуре он никакой не холерик, а, наоборот, очень сдержанный, иногда прямо-таки интроверт. Его внезапная ярость, выплеснувшаяся за рамки привычного поведения, просто поражала. По мнению Валери, он повел себя недопустимо. Валери больше не хотела с ним разговаривать. Ни сейчас, ни позже. Поистине капля переполнила чашу. Как он мог? Ей было стыдно за него, а от этого чувства не скоро отделаешься. Хуже того: все произошло на глазах у детей и постороннего свидетеля. Можно понять, что страдание вызывает истерику, но от других это должно быть скрыто. Да, действительно, он зашел слишком далеко.

Лежа в постели, слишком широкой для нее одной, она мучительно размышляла и вдруг услышала, что дверь приоткрывается. «Уходи, я же сказала, что не хочу с тобой разговаривать. Оставь меня в покое…» Но Патрик с несчастным видом не двигался с места. Он что-то пробормотал, но так, что невозможно было ничего разобрать. Как если бы он издавал молчание. Валери раздражало это неуверенное вторжение; то, что, видимо, означало попытку попросить прощения, никак не облекалось в плоть. И тут появилось нечто удивительное: слезы. Валери внимательно посмотрела на мужа. Она никогда не видела его таким. Патрик не плакал со смерти друга, погибшего в аварии в 1997-м. И от этого, бог знает почему, ее настроение резко переменилось. Да, эти несколько капель соленой воды на глазах мужа полностью изменили ситуацию и, может быть, всю ее жизнь.

Все еще плача, он подошел к ней. Впервые в жизни он понял, что может потерять любимую женщину; его будущее словно пронзили кинжалом. Ночь на диване дышала будущим одиночеством. Это его разрушало. И сейчас из него хлынуло все, что месяцами удерживалось внутри, в том числе и страдания на работе. Но главное – Валери. Он ее любит, он знает, как он ее любит, и знает также, до какой степени был в последнее время не способен выказать ей свою любовь. Часто бывает, что ты только под угрозой лишиться какой-нибудь вещи или какого-нибудь человека понимаешь их истинную ценность. То, что жена потребовала спать в гостиной, подействовало на него как электрошок. Он не может ее потерять. Тут-то у него и полились слезы. Полились и хлынули потоком, который невозможно было остановить.

Плача, он попытался объяснить свой страх. Словами простыми и обезоруживающе прекрасными. «Я не могу жить без тебя. Ты любовь всей моей жизни. Я испугался, что теряю тебя, потому и слетел с катушек. Умоляю, прости меня…» Валери словно бы обрела того, кого полюбила; она снова ощущала нежность потерянного рая.



Он лег рядом с ней, и, как прежде, в далекие дни,
В постели, обнявшись, всю ночь пролежали они.
И снилось им, мирно уснувшим в счастливых слезах,
Что чудо любви возродилось у них на глазах.



66

Сначала мне показалось странным, что колоссальный запас горечи и даже охлаждение могут исчезнуть, смытые несколькими слезинками. Но ведь были еще и слова Патрика, прозвучавшие, будто последний монолог осужденного на смерть. Что бы ни говорила Валери, она ждала одного – реакции со стороны мужа. Когда ты лишь едва касаешься другого, чувства умирают. Она поняла его растерянность и страдание. И какое же облегчение наконец наступило для обоих, когда они смогли поговорить и поплакать вместе (потому что заплакала и Валери). Они поняли, что, живя рядом, фактически не замечали друг друга. Патрик хотел написать мне, чтобы извиниться, но Валери сказала, что напишет сама. Потому-то я и прочел: «У нас все в порядке».

Эта ночь нежности их словно оглушила. Как восхитительно заново открыть того, кого знаешь целую вечность. Патрик встал первым, чтобы приготовить завтрак. Во всех его движениях чувствовалось предвестие новой эры. Он разбудил детей, сначала Лолу, потом Жереми, извинился перед ними и объяснил, что ему портили настроение неприятности на работе. Дети прекрасно его поняли. Теперь он осознал, что напрасно не делился дома своими переживаниями, оставляя все страхи и сомнения за порогом квартиры. Это было очень глупо – надо рассказывать о себе ради того, чтобы получить хотя бы малую толику поддержки. Он дважды услышал: «Все будет хорошо, папа» – и снова чуть не заплакал. Выстроенная им система рушилась, и это было лучшее, что могло с ним произойти.

67

Он зашел в свой рабочий кабинет, полный пробудившейся энергии. Когда обладаешь самым важным, ничто уже не внушает страха. Каким образом его затянуло в эту спираль тревоги? Конечно, он боялся увольнения. Но разве это так страшно? Он будет получать пособие по безработице, сможет больше времени уделять семье и даже в какой-то мере наслаждаться жизнью. И очень возможно, что благодаря своему опыту найдет новое место. В отличие от других сотрудников, вынужденных терпеть травлю без малейшей надежды уберечься от нее. Патрик понял, что может управлять своей судьбой. На сегодня он вызван к начальнику, и речь, скорее всего, пойдет об увольнении. Во взгляде Дежюайо он наверняка прочтет злобную радость: прикончить человека после трех дней ожидания. Можно сказать, медленно и со вкусом подготовленная казнь. Потому что Патрик не питал ни малейших иллюзий: скоро его воспоминания придется укладывать в картонные ящики.

Чуть позже Валери написала ему: «Думаю о тебе и твоей встрече». Это произвело на него громадное впечатление. Когда в последний раз они писали друг другу хорошие слова? Он мог припомнить только что-нибудь вроде: «Зайди за хлебом» или «Не забудь купить папку для Жереми». Сплошные распоряжения. Торжество повседневной рутины. В какой момент пропадают слова любви? Через два года, через пять, десять лет? Эсэмэски воспевают обыденность, забыв прошлые дни, когда они были трубадурами романтики.

Патрик перечитал сообщение несколько раз. Ему не хотелось отвечать простым «спасибо». Он написал, что слова Валери придали ему сил, в которых он так нуждался. Получилось немного выспренно, пожалуй что старомодно, но в тот момент он непременно хотел выразить свои чувства, какими бы они ни были. Неуклюжее «Я тебя люблю» всегда уместнее, чем блестящая пустая вежливость. И Валери была счастлива, получив этот ответ, эти слова, которые вновь налаживали между ними связь. Они двое заново открывали друг друга.

68

Патрик взглянул на телефон: подошло время встречи. Наконец-то он окажется лицом к лицу со своим мучителем. Но разумеется, невыносимое ожидание не могло завершиться так легко. Секретарша сказала, что у Дежюайо важный телефонный разговор и придется несколько минут подождать. Патрик уселся на стул в коридоре, похожем на больничный. Чтобы сохранить хладнокровие, он вынул мобильник и принялся скользить по интернету: в помещении «Твиттер» с успехом заменяет сигарету. Наткнулся, в частности, на Йоко Оно, которая только что опубликовала фразу о всеобщем мире… короче, нечто мистическое о душевном спокойствии. Но что Йоко Оно знала о профессиональной жизни? Патрик любил Йоко Оно, но все равно – легко разбрасываться мантрами о том, что жизнь прекрасна и каждый новый день – это счастье, если вам не предстоит встреча с Дежюайо.

Мерзавец по-прежнему заставлял себя ждать; это тянулось бесконечно. В какой-то момент Патрик вообще хотел встать и уйти, но это было бы равнозначно заявлению об увольнении по собственному желанию. И потом, не мог же он уйти, так и не узнав, зачем его вызвали. Что он сделал не так? Какая-то путаница в документах? Но Патрик не представлял, в каких именно, – объективно он всегда работал хорошо. Никто никогда на него не жаловался, и все клиенты оставались ему верны. Тогда в чем же дело? Увольнение по экономическим причинам? Разве что так. Неизбежная чистка перед очередным слиянием. Но жалованье Патрика составляло ничтожную часть всей массы зарплат, а его уход приведет только к осложнениям, ведь в некоторых делах разобраться нелегко. Да, но вот у Жербье было множество клиентов, однако это не помешало избавиться от него. Клиентов распределили по другим сотрудникам, и все приняли дополнительную нагрузку и глазом не моргнув. А кому не нравится адский темп работы, будьте добры на выход. Честолюбивые молодые люди, жаждущие вас заменить, – да их тысячи. Об этой колоссальной конкуренции – неизвестно, реальной или выдуманной, – сотрудникам напоминали постоянно.

Время шло, и Патрик только укреплялся в уверенности: он больше не хочет жертвовать здоровьем ради сохранения своей территории, не хочет подчиняться чужой воле. После часа ожидания он решил уйти, но тут его наконец позвали. Он вошел в кабинет спокойным, чуть ли не величественным шагом. Дежюайо предложил ему сесть, даже не взглянув на него, даже не извинившись за такую долгую задержку. В царстве презрения это было нормой. При этом внешне Дежюайо был довольно симпатичен: высокий, худощавый, с идеально круглой головой. Хотя появлявшаяся иногда жизнерадостная улыбка противоречила общей суровости облика. Согласно распоряжению Дежюайо к нему нельзя было обращаться первым. Поэтому Патрик сел на стул молча, ожидая, пока хозяин удостоит его взглядом. Комедии власти пора было начаться.

О травле рассуждают много, но обычно с точки зрения жертв. А какова психология абьюзера? Как он ведет себя вечером, в темноте? Наслаждается своей властью без малейшего облачка вины? Мстит за тяжелое детство? Из Дежюайо вышел бы замечательный главный герой. Мне хотелось бы узнать о его личной жизни, о его отношении к сексу. Есть ли у него дети? Любит ли он читать, и если да, то кого – Пруста или Селина, Камю или Сартра? Снова трудность, связанная с реальной жизнью; я ведь не всезнающий. Когда книга выйдет, ему, несомненно, скажут, что речь идет и о нем. Может, он захочет как-то улучшить нарисованный мной малопривлекательный портрет? Я был бы рад, если бы некоторые из моих персонажей после выхода книги представили свою собственную версию.

– Как дела, Мартен? – спросил в конце концов Дежюайо.

– Хорошо. Спасибо.

– На стресс не жалуетесь?

– Нет-нет.

– Вы же знаете, что мне можно рассказывать абсолютно все?

– Да.

– Вы и правда не страдаете от стресса?

– Ритм интенсивный, но ничего, справляюсь.

– Ну раз так, можно вам предложить новых клиентов?

– …

– Что же вы молчите?

– Я размышляю. Конечно, решаете вы, но, по-моему, у меня и так много работы. И стало еще больше после ухода Ламбера.

– По-вашему, не надо было его увольнять?

– Он хорошо работал.

– Хуже, чем вы.

– …

– А Мартинес? Что насчет Мартинеса? По-вашему, он достойный сотрудник?

– Да, конечно.

– Вас послушать, так все хорошие, все симпатичные, да?

– Нет… нет, – выдавил из себя Патрик, все больше и больше смущаясь. – Но вы говорите о коллегах, а я знаю, что они работают хорошо, вот и все.

– Если бы вы сидели на моем месте и требовалось бы кого-то уволить, кого бы вы выбрали?

– Простите?

– Нужно кого-то уволить. Кого именно?

– Но я не могу ответить. Я не знаю…

– Послушайте, Мартен, вы человек умный, специалист в своем деле, вы знаете здешнюю ситуацию лучше всех. Честно говоря, есть тут один, который ниже общего уровня. У меня имеются на этот счет кое-какие соображения, но мне хотелось бы знать ваши. Чтобы сравнить.

– Простите, но вы ставите меня в неловкое положение. Я никого не могу назвать.