Урсула встала и пошла в бар.

– Магда любит эту Роуз, ты ведь сама так сказала. О чем тогда переживаешь? – спросила Агнешка.

Аня молчала, нервно вертя в руке связку ключей.

– Я не переживаю. Но я не так счастлива, как должна была бы, – прошептала она наконец. – Потому что в моей польской голове заложена какая-то чертова схема… Хотя я думала, что у меня ее нет, – добавила она дрожащим голосом.

По ее щекам текли слезы. Она молитвенно сложила руки и беззвучно плакала.

Урсула вернулась с подносом, на котором стояли три заиндевевшие стопки водки, посмотрела на плачущую Аню, поставила поднос на стол, села и забарабанила пальцами по столешнице.

– Послушай, дорогая, – сказала она наконец. – Слушай меня теперь внимательно. Я знаю твою Магду с рождения и даже раньше, потому что я прикладывала ухо к твоему животу, когда ты была беременна. Я ревновала ее к тебе еще до того, как она родилась. Страшно ревновала, но без черной зависти. Я всегда хотела иметь дочь, но не повезло. Когда она родилась, я завидовала тебе еще больше. Впечатлительное, умное, нежное, хрупкое, способное на сочувствие существо. Если меня спрашивали о детях, я врала, что у меня есть дочь, Магдалена. И что у нее самый высокий ай-кью в Польше. Я всегда гордилась ею. Всегда! Помнишь, как я радовалась, когда ты мне сказала, что она влюбилась в женщину? Я радовалась этому во второй раз, потому что сначала она рассказала об этом мне, сама. Мне первой. Умненькая девочка. Она решила, что я знаю тебя лучше, и хотела знать заранее, как ты отреагируешь. Она не боялась отказа. Нет! Она знает, что ты любишь ее больше жизни. И я ей тогда сказала, что ее мать давно любит двух женщин, хотя и не лесбиянка, и что она лучшая мама в мире, так что просто порадуй ее любовью и счастьем. И, скажу тебе, Аня, еще. Я на твоем месте при первой же возможности поехала бы в английское посольство и сделала бы запись в книгу благодарностей, если у них такая есть. В благодарность за то, что ваша дочь живет в стране, где она может жениться на женщине, которую она любит, и с которой хочет разделить свою, а не чью-то там еще жизнь. Потому что здесь, в этой нашей передовой средневековой камере пыток, такой возможности у нее не будет еще долго. Если вообще когда-нибудь будет. Поэтому предлагаю выпить за нее до дна. I would like to propose a toast[20]. За брак Магдалены и Роуз. Если я не умру до тех пор, клянусь, погуляю на их свадьбе.

Аня вскочила, обняла Урсулу, после чего все трое осушили до дна свои стопки.

Агнешка и Уля начали рассказывать о себе, Аня сидела молча и слушала подруг. Урсулу как прорвало: слова так и фонтанировали из нее, и она то и дело доводила подруг до слез анекдотами из жизни зрелой разведенки в стране женатых самцов. Агнешка, напротив, рассказывала о том, как дела в ее более чем двадцатилетнем браке. Урсула спросила про Якуба. Агнешка ответила, что он мужает, полностью компьютеризирован, и, если бы не они, она сидела бы сегодня на его лекции о каких-то странных компьютерах, которые пока не купишь ни в одном магазине. Призналась, что ее сын, кажется, наконец влюбился, но любовь молодая, только пробивающаяся ростком, которого пока не трогали ножницы садовника.

– О боже, ты иногда такое скажешь! Такую романтичную экономистку только поискать, – пошутила Урсула.

– Уля, у тебя что? Слабоумие? Ты забыла, что она всегда, после того как выпьет, переходит на стих? – усмехнулась Аня.

– А знаешь, Аннушка, я иногда мечтаю об остром приступе слабоумия. На свете столько вещей, о которых я хотела бы забыть раз и навсегда… Ну так что пьем, девочки? Дринк или вино?

Агнешка заказала мартини, Урсула снова апероль с двойным джином, Аня, которая с тех пор, как заболела, старательно избегала алкоголя, – жасминовый чай. То, что сегодня она выпила с ними водку, было действительно уникальным.

Агнешка сказала подругам, что летит в Нью-Йорк, и упомянула про билеты, которые достал муж Мадам.

– «Гамильтон»? Везет же некоторым! – воскликнула Аня с недоверием. – У Ларса недавно был день рождения. Три месяца назад я знала, что он будет в Нью-Йорке по делам, а он любит мюзиклы. Я решила купить ему билет на «Гамильтона». И что? А ничего! Все давно распроданы, а на Ebay цены начинались от пятисот долларов. Пришлось отказаться. У мужа вашей Мадам, должно быть, связи. Три билета за две недели до представления! Немыслимый трюк. Я так завидую тебе.

Агнешка посмотрела на подругу. Судя по тону ее голоса и мимике, уныние прошло. Теперь ее снедало любопытство. Она хотела вернуться к теме свадьбы Магды. Как будто читая ее мысли, Урсула сказала:

– Мюзиклы, нью-йорки, невесты и красавцы-пилоты. Живут же люди. Пожалуйста, не дразните меня больше и немедленно кончайте свои рассказы. Ты бы лучше, Аннушка, подбросила нам идейку относительно свадебного подарка для Магдалены и Розочки? Я не хочу опозорить себя третьим миксером или восьмым набором постельного белья. Вообще, было бы хорошо знать конкретно, – добавила она, переходя к бокалу с аперолем – что, как, когда и где.

Аня поставила чашку и начала рассказывать о Роуз, о том, как девочки живут в Эдинбурге, о том, как она их там навещала и видела их счастливую жизнь. А также о неслыханной метаморфозе Магды, которая из замкнутой меланхоличной индивидуалистки превратилась в человека радостного, энергичного, остроумного, эмоционального, ищущего близость.

Рассказала им о планах девушек. Скрупулезно и точно, без эмоций. Как это водилось за Анной. Свадьбу запланировали на девятое сентября. Праздник должен был состояться на террасе отеля с видом на широкий песчаный пляж. В Сент-Хельер на острове Джерси, в двадцати километрах от побережья Франции.

Они выбрали этот маленький очаровательный остров по разным причинам. Прежде всего потому, что в юридически он не входил в состав ни Великобритании – англичане обязаны были лишь обеспечивать его защиту – ни Евросоюза. С недавних пор на Джерси можно было заключать однополые браки, и кроме того, Роуз, которая происходила не из Евросоюза, требовалось документов не меньше, чем Магде. От подачи документов в офис до празднования надо было обождать положенные законом три недели.

Вечеринка состоится в таверне, прилегающей к крутому скалистому обрыву. Таверна с недавнего времени принадлежит отчиму Роуз, Натану, который два года назад приехал сюда из Канады, после смерти матери Роуз.

Свидетелями будут друзья девушек: Олег, который так же, как и Магда пишет докторскую по математике, и Джованни, который вместе с Роуз учится в школе балета в Эдинбурге. Олег русский, окончил МГУ, а Джованни, несмотря на итальянское имя (полученное в наследство от прадедушки), американец из Сан-Диего. И Олег, и Джованни – геи. Олег, несмотря на многочисленные вакансии, покинул семью и бежал из России, где, как он говорит, голубые, то есть гомосексуалисты, подвергаются преследованиям, а вот Джованни мечтает поехать в Россию и танцевать в московском Большом театре.

– Джованни в твоем вкусе, Уленька, – рассмеялась Аня, – черноволосый, смуглый, всегда элегантно одетый, пахнущий изысканными духами. При этом настоящий джентльмен. И, кроме того, кое-что умеет, что тебе так нравится у мужчин. Танцует. И очень высокий, несмотря на итальянские гены.

– Господи! Я-то размечталась, – вздохнула Урсула. – Уж и представила себе наши с ним балеты. Ладно, ничего не поделаешь. Видно, не придется мне улучшить его гены.

– Ну что ты, Уля? В таверне будет музыка. Если хочешь, я попрошу Роуз поставить для тебя «Лебединое озеро».

– Ну ты придумала! Чайковский – гей, Джованни – гей, и только я, бедная, натуралка. Так что предпочту Бориса Годунова… С мужиками у меня лучше получается.

Они прыснули со смеху. Громче всех Урсула. Аня взяла телефон и, посерьезнев, добавила:

– Магда сама вам это скажет, но я хочу, чтобы вы знали прямо сейчас. Она очень хочет, чтобы вы были там, особенно Урсула. Пожалуйста, распланируйте время так, чтобы быть на Джерси девятого сентября. В гостях у моей дочки.

Внезапно Аня разрыдалась. Плакала горько, сжимая ладонями стул. Урсула присела перед ней, положила локти на колени и тихо сказала:

– Что случилось, Аннушка? Что с тобой? Пошли отсюда. Духота здесь, черт бы их побрал, как в сауне. Пойдем, глотнем свежего воздуха.

На улице дул приятный освежающий ветер. Они вышли на площадку за ресторан.

– Уже хорошо, – тихо сказала Аня. – Все в порядке. Простите. Я сегодня какая-то плаксивая. Я позвонила отцу Магды. Не знаю почему. Просто подумала, что так необходимо. Потому что отец все-таки. Хоть и отсутствовал в ее жизни, но все же. Так вот он назвал меня шлюхой-извращенкой, которая вырастила свою дочь психически больной лесбиянкой. Сказал, что жалеет, что мне тогда, в парке, не врезал посильнее. В мире было бы одной извращенкой меньше. Мне стало плохо. Дома у меня открылось кровотечение, это при том, что матки у меня нет.

Урсула сжала кулаки и вспыхнула. Агнешка вернулась в ресторан, оплатила счет, заказала такси и купила бутылку минералки.

Они сели в кремовый «Ситроен», в салоне которого сильно пахло сигаретами. Внутри громко играла музыка. Урсула села рядом с водителем, они с Аней – сзади.

– Вам важно, какое впечатление у пассажиров от поездки? – обратилась Урсула к водителю в футболке.

– Чей-то? – удивился он.

– А я поясню, если вы выключите этот ансамбль народного танца, потому что, если нет, – она повернулась к стеклу и постучала пальцем в обивку на дверях, – вот сюда, прямо сюда, меня сейчас вырвет. А сегодня я съела больше обычного, – процедила она сквозь зубы.

Водитель притормозил, выключил радио и выплюнул жевательную резинку. Остаток пути прошел в тишине.

Они вышли перед Аниным домом. Урсула высыпала на сиденье всю мелочь из кошелька и сказала:

– Здесь больше, чем на счетчике. А на остаток купите себе дезодорант. Информацию о том, что в этой старой развалине воняет как у скунса в норе, я уже передала в диспетчерскую.

В Аниной квартире подруги устроились на диване. Пили чай, смотрели альбомы с фотографиями. В какой-то момент Урсула скинула с ног свои туфли на платформе и сказала с напускной претензией в голосе:

– Что-то у тебя, Анечка, в последнее время слабовато с гостеприимством. Ты заварила купленный в «Перекрестке» эрл грей и думаешь, этого достаточно? А где бигос[21], ветчина, голубцы, куриный бульон, пельмени, ребрышки или хотя бы наггетсы без лактозы или глютена? Пойду-ка я на кухню и сделаю нам что-нибудь поесть.

Она встала с дивана и пошла на кухню. Вернулась с тарелкой бутербродов.

– Ладно, сменим тему с кулинарной на гораздо менее экзистенциальную, как учил старик Фрейд, и, чтобы избежать вытеснения того, что все равно тебе вернется в снах как сучья карма, признайся мне, ради своего же собственного блага, какого хрена ты звонила своему бывшему мужу. Единственное, что приходит на ум – это то, что у вас есть бесплатные минуты в сети Orange и вы хотели с паршивой овцы мирового капитала урвать свой клок шерсти. Я думала, что с тех пор ты уже несколько раз сменила номер. Достаточно просто не скопировать его телефон на симку, ты же знаешь. Это так просто…

Аня не проронила ни слова: ее рот был занят бутербродами.

– А еще, скажи мне, пожалуйста, название аэропорта на Джерси, чтобы я не приземлилась где-нибудь на задворках в Нью-Джерси. А может, можно проще туда добраться: на какой-нибудь лодочке, из Франции?

Обняв Аню, она посмотрела на суетящуюся по хозяйству Урсулу, увидела напряжение на ее лице, скрывающееся под деланой улыбкой, и ее дрожащие губы. Слишком долго они были знакомы, чтобы не понять, что «Уля пытается любой ценой спасти ситуацию».

Она бы так не смогла. Превратить свое удивление и несогласие в то, что делает одна из них, в своего рода насмешку над неловкостью. Мягко, терпеливо, не говоря ни слова прямо. Смягчить, успокоить, избежать конфликта, не критиковать, потому что «и так в конце концов сами догадаются». Урсула была в этом непревзойденной. А в их «святой троице» она, несомненно, была самая святая.

Проблема Урсулы в том, что она эту свою специфическую социотехнику переносила на большую часть отношений в своей жизни. В частности, на отношения с мужчинами. Аккуратно, терпеливо, не говоря ничего напрямую, дает им понять, чтобы они «сваливали нахрен с ее жизненного пути». Наивно надеясь, что они в конце концов сами догадаются. Правда, к тому времени когда до них доходило, она уже была эмоционально разбита.

В какой-то момент Аня сказала:

– Что касается Джерси, девочки, послушайте, мы впервые за столько лет поедем куда-то вместе. Втроем. Как когда-то.

Агнешка с Урсулой посмотрели друг на друга. Уля подняла большой палец вверх.

– Хорошо сказала. Впервые за столько лет. Последний раз мы были вместе еще в прошлом веке, – сказала Урсула.

– Правда? Так давно? Невозможно! – воскликнула Аня.

– Возможно. И не спорь со мной, соплячка. Это было в те времена, когда я думала, что силикон – это то, на что клеится плитка в ванной, – хихикнула Урсула. – Мы тогда ломанулись в развратный Париж. Лет двадцать назад. Поддавшись на горячие уговоры этой вот пани, – добавила она, указывая на Агнешку.

– Двадцать лет? Не верю! – воскликнула Аня.

– Двадцать один, – сказала Агнешка. – Восемнадцатого июля тысяча девятьсот девяносто шестого года. Вчера могли отметить двадцатиоднолетний юбилей.

Аня резко повернулась и посмотрела на нее в шоке. Урсула проглотила кусочек сэндвича и воскликнула:

– А ты что? Киборг, что ли? Или ходячий календарь «Гугл»? Может, ты еще скажешь, что это был за день недели?

– Четверг, – спокойно ответила Агнешка.

Урсула сделала глубокий вдох, а потом взорвалась смехом. Аня смотрела на свою подругу так, как будто та превратила воду в вино. Наконец, и она улыбнулась.

И тогда в ход пошли воспоминания. С каким-то странным удовольствием они рассказывали друг другу то, что каждая из них и так хорошо знала. В какой-то момент их диалог перешел в восторженный крик: а помнишь то, а помнишь се? А он сказал то, а потом она сделала это. А этот польский портье в отеле? Как, черт возьми, тот отель назывался? Сейчас это не важно. А эта очаровательная улочка на Монмартре и лестница, где сидели и пили вино из бутылки? В тот день Аня надела обтягивающее платье, а вот трусики как раз нет и вечером пошла соблазнять портье. Но не соблазнила. Несмотря на отсутствие трусиков. А до Монмартра был Ренуар в Музее д’Орсе. Нет, это было не в тот день! В тот! Ты что такое говоришь? Из д’Орсе мы отправились на площадь Пигаль, в Музей эротики. А помните того адониса из Швеции в очереди на Эйфелеву башню? Смотрел на Урсулу, как на Мону Лизу. Когда он начал с ней флиртовать, она ему сказала по-английски, что больше всего любит по-французски.

– Боже, девочки, – воскликнула Урсула, – что мы тогда вытворяли! Жаль только, что наш поезд уже ушел.



Потом, уже в такси, Агнешка подумала, какие же они все разные, и несмотря на это, их дружба пережила столько лет. А еще она никак не могла понять, что заставляет людей совершенно по-разному вспоминать одно и то же событие. У нее, например, от Парижа Монмартр в памяти совсем не остался, музей на площади Пигаль – как в тумане, зато все, что происходило в отеле – четко и в деталях. Включая тембр голоса и цвет глаз польского портье, который также был официантом. Принес ей на завтрак кофе с виски или, как сказал – кофе в виски. Это было восемнадцатого июля, когда из-за волнения, страха и радости она не могла ничего проглотить. Ни Урсула, ни Аня не знали, что она едет в какой-то аэропорт. Не знали они также, как сильно она была тогда влюблена. Наверное, поэтому она все запомнила совсем по-другому.

Она достала телефон из сумочки. В календаре отметила дни с седьмого по одиннадцатое сентября как отпуск за свой счет, а в комментарии для секретарши написала, что будет абсолютно недоступна.

Из радио раздался грустный голос Кортеза. Она удобно устроилась на заднем сиденье и закрыла глаза.

– Не могли бы вы сделать погромче? – попросила она таксиста.

– Разумеется. Моя дочь очень его любит, – ответил он.

И тут ее догнала мысль: а ведь Урсула права, жаль только, что их поезд уже ушел.

@11

До монастыря они добрались уже в темноте. Ворота были закрыты. Только одно окно в башне мерцало слабым светом. Они стучали, кричали, бросали мелкие камешки через стену, пытаясь попасть в здание, обошли стены в поисках другого входа.

– Здесь все закрывают уже с восьми вечера. Летом тоже. Мы забыли об этом, – сказала Надя, когда они отказались от попыток проникнуть в монастырь и сели на траву рядом с машиной.

– Я не забыл. Иначе я бы не стал будить тебя на рассвете, чтобы успеть на поезд, – возразил он.

Отправились с вокзала в начале седьмого. План состоял в том, что они сначала доберутся до Ольштына, затем до Щитно, а оттуда до Ручаны-Ниды, чтобы на такси доехать прямо до монастыря. Если бы все пошло по плану, они уже к пяти вечера были бы на месте. Но…

Поезд встал в чистом поле в десятке километров за Торунью. А встал потому, что в вагоне первого класса вспыхнул пожар. Пассажиров успокаивали, что нового состава придется ждать недолго, около часа. Он проверил расписание поездов от Щитно. Несмотря на часовую задержку, они все равно успевали добраться до монастыря до семи вечера. Но прошло более двух часов, которые они провели в разогретом солнцем купе, а кондукторы по-прежнему упорно утверждали, что состав уже в пути и будет с минуты на минуту. Надя проверила в интернете, как далеко от «чистого поля» до ближайшей асфальтовой дороги. Оказалось, что всего двадцать минут быстрой ходьбы. Они надели рюкзаки и двинулись вперед.

Надя – в отличие от него – приняла случившееся стоически. Рассказала ему, пока они шли, о своем путешествии по железной дороге на Мадагаскаре. Через небольшой населенный пункт, где она остановилась, проезжал один поезд в сутки, пассажирский до Антананариву, столицы страны, согласно расписанию, в семь утра. Никто не спрашивал, каким классом она хочет ехать, потому что был только один класс, причем не самый лучший. В ожидании на станции собрались не только люди, но и животные: свиньи, куры в клетках, кролики. Никто не знал, приедет ли поезд вообще, но билеты продавали еще несколько часов после означенного в расписании отправления. Если поезд не приходил, все спокойно разбредались по домам и возвращались с этим домашним зоопарком на следующий день.

– А ты злишься на кондукторов, – засмеялась она.

Они сели на краю узкой песчаной тропинки. Он достал из рюкзака последнюю бутылку минералки и подал Наде, а из кармана – телефон и написал отцу в мессенджере:


Поезд накрылся медным тазом за Торунью, дальше мы идем пешком по полю к ближайшей грунтовой дороге. Проверь, пожалуйста, где в непосредственной близости находится железнодорожная станция или автобусная остановка. Мы должны добраться до Ольштына, а оттуда до Щитна.




Он передал их теперешнее местоположение, и они двинулись дальше. Через четверть часа позвонил отец. Было слышно, что звонит он из машины.

– Ничего там поблизости нет, – говорил он спокойным голосом. – Вам придется вернуться в Торунь и там обождать несколько часов, а потом еще очень долго на пересадку в Ольштыне. Потому что эта грунтовая дорога только на карте грунтовая. Людям в «Гугле» кажется, что если на фотографиях со спутника дорога имеет начало и конец, то можно там проехать на машине. На самом деле это раздолбанный тракторами и грузовиками песок на лесной просеке. Вот такие дела, сынок. Еду за вами. Пришли мне локализацию, когда выберетесь из этих полей. И оставайтесь там. Я звонил маме. Хотя сегодня воскресенье, она из-за командировки сидит и вкалывает в офисе. Вернется поздно вечером. Я так давно не был на Мазурах. Лет десять. Дам тебе знать, когда буду подъезжать. Обними свою Надю и ждите меня. Конец связи.

Он смотрел на черный экран телефона.

– Куба, что такое? Что случилось? – прошептала Надя, хватая его за руку.

– Все хорошо. Папа едет за нами, вытащит нас из этой дыры, отвезет на Мазуры, – тихо ответил он.

– Тогда почему ты такой грустный? – спросила она.

Они шли полевой тропинкой, взявшись за руки. Он молчал. Вот именно. «Почему же я такой грустный? – думал он. – Почему? Не потому ли, что снова чувствую на себе бремя бесконечной благодарности?» А ведь именно такое чувство он испытывал. Он и раньше не умел отблагодарить отца и сейчас не сумеет. Впрочем, не только это. У него не получалось хоть чем-нибудь – жестом, прикосновением, словом – выказать отцу свою нежность. Отец, по-видимому, все это знал и поэтому научился избегать ситуаций, которые могут вывести на близость. А короткое «конец связи», которым так внезапно он закончил разговор, – это также один из приемов такого ухода.

– Потому что я не знаю, как благодарить собственного отца, не умею делать это. Я вообще не могу сказать ему ничего важного, – раздраженно ответил он.

– Что такого важного ты хотел ему сказать? Если бы смог?

Ответа не последовало. Он лишь прибавил шаг. Надя отпустила его руку. Он прошел еще несколько шагов, обернулся – она стояла неподалеку от него.

– Я задала тебе вопрос. Ты что, не собираешься отвечать? – крикнула она.

Он сбросил рюкзак, вернулся, подошел к Наде:

– Ты спрашиваешь, что я хочу ему сказать? Очень много чего, но прежде всего то, что у меня хороший отец, который научил меня многому, что я благодарен ему за это и что я люблю его. Ну это, например, хотел бы ему сказать. Для начала.

– Ты действительно думаешь, что он этого не знает? – спросила она тихо, поглаживая его по щеке. А потом взяла его за руку, и они снова пошли вместе. – Я провела с вами всего полчаса, может, даже меньше. Этого было достаточно, чтобы заметить, что твой отец прекрасно все понимает. Лучше, чем многие другие отцы, которых я знаю. К тому же… должна тебе сказать. И, пожалуйста, не злись, – сказала она, когда надевала рюкзак. – У тебя, Якуб, если не мания, то, какая-то странная фиксация на благодарности. Тебе кажется, что за все, что ты получаешь, ты должен немедленно и горячо благодарить. Что другие спать не смогут, если не услышат твоего «спасибо». Тебе не приходило в голову, что кто-то может что-то сделать для тебя просто так, потому что ты близок и важен ему? Потому что хочет доставить себе немного радости тем, что сделает тебя счастливее. Взять, например, меня. Мне очень приятно видеть, что ты замечаешь и ценишь то, что я делаю для тебя. Ты был таким с самого начала. Да я и не влюбилась бы в тебя, если бы ты был другим. Но при этом я не жду от тебя постоянной благодарности. Я даже ни на секунду не подумаю ждать от тебя этого. Потому что все, что я делаю, я делаю для себя, потому что я так хочу, потому что люблю тебя… Наверное, в этом и заключается любовь. Вот, например, в прошлый раз – я погладила твою рубашку, и мне стало радостно на душе. Потому что мне нравится прикасаться к твоим вещам, потому что мне нравится, когда у тебя глаженая одежда, потому что на мгновение я почувствовала себя твоей женой, потому что мне нравится снимать с тебя глаженную мной одежду. А ты что? Ты так благодарил меня, будто я отдала тебе свою почку. Когда-то, должно быть, ты себе внушил, а может кто-то сказал тебе, что до всего нужно доходить самому. И что только тогда успех будет исключительно твоим. Потому что ты никому не должен. Я восхищаюсь этим в тебе и в то же время немного боюсь этого. Потому что у меня только две почки, Куба… Иоахим узнал, что мы застряли в этой глуши. Сегодня воскресенье. Есть машина, есть время. Ты можешь представить, что он мог бы оставить тебя здесь? Твой отец?

Песчаная тропинка внезапно закончилась. Они начали пробираться через необъятное поле ржи. Надя постоянно что-то говорила. Шум колосьев заглушал ее слова.

Они добрались до огромного участка выкорчеванного леса по бокам широкой грунтовой дороги. Кучи поваленных деревьев громоздились по обеим ее сторонам на высоту блочной малоэтажки. Надя оглядывалась в недоумении.

– Scheisse[22], сеча, побоище! Лесное кладбище, – воскликнула она испуганно. – А я-то думала, что только короеды могут так сработать.



Надя не была особо рьяной активисткой зеленого движения, но против варварской вырубки Беловежской пущи она протестовала. Впрочем, не одна. Он помнит их поездку. Это была идея Марики и Витольда. Они поехали вчетвером. Марика с Надей подготовили плакаты, он с Витольдом – транспаранты. Весь их запланированный протест провалился. До того, как они успели войти в лес, их перехватила стая охранников, требовали удостоверения, были высокомерны, кричали на них, угрожали и оскорбляли. В какой-то момент Витольд, обращаясь к самому громко кричащему на них и кашлявшему, не закрывая ладонью рот, косоглазому толстяку, сказал спокойным голосом:

– Я не стану с вами разговаривать. Не тот уровень. Вы даже кашляете глупо.

Марика с Надей разразилась смехом, в то время как Вит тут же вытащил телефон и начал записывать происходящее. Лицо косоглазого толстяка налилось кровью, он снял с себя широкий кожаный армейский ремень и начал приближаться к Витольду. Остановился лишь когда заметил телефон в ее руках.

Простояли так полчаса, окруженные строем охранников. Вызванная косоглазым полиция отвезла их в участок, где их допрашивали в течение трех часов.



Они сели на ствол большого бука, лежавшего вдоль дороги. Якуб сообщил отцу локализацию и написал:


Не торопись. Езжай осторожно. Купи, пожалуйста, по пути что-нибудь попить. И что-нибудь перекусить. Обнимаю Тебя. Конец связи.




Надя сняла майку, положила голову Якубу на колени и подставила лицо солнцу.

– Расскажешь мне, дорогой, что-нибудь интересненькое про солнце? Не в смысле восходы-заходы, не о лирике, а о физике. Почему оно так греет? И правда ли, что когда-нибудь оно остынет? – спросила она.



В машине Надя совершенно неожиданно выбрала место рядом с его отцом. Наливала ему в кружку кофе из термоса, подсыпала сахар, перемешивала, заботливо расспрашивала, не голоден ли он, предлагала бутерброды, подавала салфетки, снимала фантики с коровок, которыми его отец мог объедаться бесконечно. И вдруг спросила:

– А Якуб? Каким он был ребенком? Расскажите что-нибудь. Пожалуйста. Но так, как будто его здесь с нами нет, – добавила она. – Ну что, сможешь выдержать правду о себе, Куба, да? – засмеялась она, повернувшись к Якубу.

– Легко. Буду нем как рыба. Главное, чтобы ты выдержала, – игриво парировал он.

Прежде чем они добрались до Ручан, успели обсудить его раннее детство, начальные классы и первые два года средней школы. Он сидел молча на заднем сиденье и слушал рассказы отца. А отец, которого скорее допрашивали, а не спрашивали, кажется, совсем забыл о присутствии сына в машине и прекрасно провел время, приняв условия, предложенные Надей.

Иногда могли не совпадать даты, бывало путались имена, иногда он ошибался относительно места, но никогда не скатывался в ложь. Какие-то события сам Якуб напрочь забыл, а отец рассказывал о них в мельчайших деталях. Другие, абсолютно неважные для него, для его отца, как выяснилось, были весьма травматичными. Иоахим не скрывал, что они часто не соглашались, иногда обижались друг на друга, что «у молодого Якуба была природа неукротимого повстанца и бойца, он никогда не сдавался и всегда хотел быть победителем», и что он был «настоящим проклятием для тех учителей, которые годами пердят в табуретки и бездарно убивают в детях творческое начало».

Вдруг совершенно откровенно стал рассказывать о тоске, которая накрыла его, когда Якуб надолго уехал в США. Он признался, что был против этого. Из чистого эгоизма. Он не мог себе представить такого длительного расставания. Кроме того, не видел в той поездке ничего хорошего, потому что был и остается по сей день худшего мнения об уровне школ в США. Он считал, что его сын слишком умный для Америки. Поэтому упорно внушал Якубу отвращение к той поездке, хотя прекрасно понимал, что его сын заслужил ее как высший знак отличия в своей, польской школьной системе. Каждый раз, когда он вспоминает свое тогдашнее поведение, ему становится стыдно.

А потом говорил о гордости, которую они «с мамой Кубы» чувствовали и с которой никогда не носились. Они гордились не только тем, что «их мальчик – гений в школе и всякое такое», но прежде всего потому, что воспитали мальчика, «способного сочувствовать и осознающего свои чувства».

– Если бы он еще мог рассказать об этом, я бы очень вам посочувствовал. Тогда бы вам достался самый скучный в мире идеал. – Иронично оправдывал он молчание сына. – Все, баста, больше никакого отцовского пиара для сына. А то еще подумаете, что я хочу сосватать его. Если нам придется снова путешествовать вместе, я попрошу вас рассказать мне, каким парнем Якуб стал сейчас. Потому что в последнее время мы его редко видим, и как я догадываюсь, из-за вас.

Вскоре совсем стемнело. Они съехали на ухабистые пролески и полное бездорожье, по которому добрались из Ручан до монастыря. А теперь, когда, наконец, прибыли на место, приближалась полночь, и они штурмовали крепость монастыря.

– Надин, пожалуйста, позвони настоятельнице. Может еще не отключила телефон, – попросил он.

– Здесь не ловит. Карина всегда звонила ей на стационарный.

– Тогда позвони Карине, и пусть она ей позвонит. На стационарный.

– Куба, дорогой. Приди в себя. Я знаю, ты устал, не врубаешься: я же сказала, здесь не ловит, нет сигнала, так что и Карине тоже не позвонишь отсюда.

– Давай тогда вернемся в Ручаны – сказал отец. – Там сигнал есть, да и отели должны быть.

Якуб вернулся в машину, достал компьютер из рюкзака. Когда экран засветился в темноте, он направился к монастырским воротам. По дороге вспоминал тесты прошлого года. Сигнал Wi-Fi за стенами монастыря тесты обнаружили в двенадцати метрах от входа. Причем, в узком секторе. Стены в том месте, должно быть, были по какой-то причине самыми тонкими. Единственное, чего он не помнил – двенадцать метров вправо или влево от ворот вдоль стены. Он запустил приложение, измеряющее силу сигнала Wi-Fi, и повернул направо. Шел очень медленно, неся на вытянутых руках ноутбук. Считал шаги. На пятнадцатом шаге услышал тихий писк, подключился к сети и замер в напряженном ожидании. Если настоятельница не сменила пароль, то компьютер подключится автоматически, если сменила, они вернутся в Ручаны.

Не сменила! Он нашел в контактах адрес ее электронной почты. Он тогда проверял на нем действие почтового сервера в монастыре. Осторожно разложил ноутбук на траве, так, чтобы его край касался кирпичной стены. На коленях, с головой, опирающейся на стену написал, что они стоят у ворот и «просят принять в гостеприимных стенах монастыря».

– Куба, дорогой, – услышал он вдруг тихий голос Нади. – Ты можешь сказать нам, что ты…

Испуганный, резко повернул голову. Отец и Надя стояли перед ним, глядя на него, как на невменяемого.

– Я поймал сигнал, – коротко ответил он.

– Ах, так? А какой, Кубусь, сигнал? – спросила она, глядя на него подозрительно.

– Как это? Какой?! Wi-Fi…

Через несколько минут в окнах башни вспыхнул свет. Они услышали лязг открываемого замка. В воротах появилась миниатюрная старушка в пепельного цвета рясе, подвязанной белой веревкой. Она быстро шла к ним, приветственно раскинув руки.

– Паночка Надя и наш инженер! Слава богу, – воскликнула она радостно. – Наконец-то! Благословен господь наш Иисус Христос, – сказала она, складывая руки. – Я была так взволнована, что во время вечерней молитвы с сестрами мы доверили вас святому Христофору. А я зажгла свечу и бдела… Но теперь вы здесь. Рады вас приветствовать. – Она улыбнулась. – Вас также, – добавила она, улыбнувшись Иоахиму.

Он поспешно представил своего отца. Извинился, что не сообщил раньше, ни об опоздании, ни о том, что приедут втроем.

– Привет, Иоахим. Меня зовут Агнешка, – ответила она, протягивая руку для приветствия.

Сначала они спустились по винтовой лестнице в просторный зал, находившийся в подвале без окон. На одном из тяжелых дубовых столов стояли корзиночки с хлебом, каменные масленки и стаканы в плетеных соломенных подстаканниках. Точно такие он видел в доме прабабушки Леокадии. Две молодые монахини поставили на стол эмалированные чайники и каменные тарелки с порциями заливного.

– Сестры Корнелия и Клариса поймали сегодня в озере трех карпов, – сказала настоятельница, садясь за стол. – Вот почему у нас сегодня немного по-рождественски. Заливной карп…

В келью его проводила сестра Клариса. Узкая койка, аккуратно сложенное шерстяное одеяло, жестяной тазик на деревянной скамье, эмалированный кувшин с холодной водой, два льняных полотенца на низком табурете. Невысокий столик в углу. Прикрепленная к стене панель с двумя электрическими розетками и разъемом LAN. Все кельи были такие. Он точно это помнит, потому что год назад лично проверял работу всех сетевых разъемов на панелях. У монахинь были ноутбуки. Он также запомнил это, потому что настраивал почтовый ящик на каждом и устанавливал веб-браузер. На стене висело массивное деревянное распятие, под ним на дубовой полке стояла залитая воском латунная тарелка со свечой.

Он лежал на койке и смотрел на прямоугольник неба, вырезанный маленьким квадратным окном под сводом. В подобной келье он засыпал год назад. Возможно, даже в той же самой. В лабиринте коридоров, галерей и ответвлений он часто терялся. У всех келий были одинаковые двери, без номеров и каких бы то ни было других опознавательных знаков. В прошлом году он также жил на первом этаже. Надя и другие реставраторы ночевали в башне. Окно ее кельи было прямо под окном настоятельницы. Ночью, когда ему не спалось, он надевал наушники, открывал iTunes, находил плейлист с Вангелисом, становился на табурете, высовывал голову в окно, слушал музыку и смотрел на мерцание свечи в келье.

Сколько раз он хотел пойти к ней. Улизнуть, незаметно пробежать по коридору до башни, подняться по винтовой лестнице, постучать в дверь и сказать, что забыл пожелать ей спокойной ночи. Хотя это было бы ложью, потому что он никогда не забывал желать ей спокойной ночи. Он просто хотел ее видеть.

Он вскочил с постели. Из коридора доносился вибрирующий звук школьного звонка, который не утихал в течение нескольких минут. Якуб подумал, что будить людей таким звонком – жестоко.

Глянул на часы. Без четверти шесть. Еще одна невероятная жестокость, – подумал он. Наверное, только в больницах будят людей раньше…

Он умылся, ровно сложил шерстяное одеяло и положил его на койку, после чего спустился во двор монастыря. Год назад этот двор был значительно больше. Почти половина его теперь была занята овощными грядками. Там он высмотрел Надю, которая поливала из жестяной лейки грядки вдоль южной стены.

– Я сказал тебе вчера спокойной ночи? – спросил он, забирая лейку.

– Вроде как сказал, мой инженер – ответила она, целуя его в щеку. – Хотя не так, как всегда. Совершенно не прикасаясь ко мне. Но что тебе, бедняжке, оставалось делать в присутствии Агнешки, отца и двух монахинь? Мне очень хотелось найти твою келью и посмотреть, Может, у тебя койка не такая узкая, как у меня, понимаешь? – прошептала она. – Но я отказалась. Я бы никогда не нашла тебя в этом запутанном лабиринте коридоров, а смелости официально спросить мою сестру-няню, Корнелию, которая тебя провожала, у меня не хватило. Кстати, сегодня уже немного жалею. Интересно, как бы отреагировала на такой вопрос монахиня моего возраста? – улыбнулась Надя.

Он поливал грядки, Надя в нескольких метрах от него пропалывала. К ним подошла улыбающаяся монашка в очках и с корзинкой, полной спелого крыжовника.

– Отведайте, пожалуйста, – сказала она, склонив голову.

В монашеской трапезной в половине седьмого утра царило оживление. За длинными дубовыми столами на широких скамьях сидели монахини разных возрастов, громко разговаривали, иногда перекрикивая друг друга. Время от времени слышались взрывы смеха. Совершенно иначе представлял он себе монастырскую трапезу. Не мог припомнить, в каком учреждении общепита слышал столько шума: он завтракал и в модных кафе, и в дешевых забегаловках, но такого еще не видел.

Рядом с юной Кларисой сидела старушка, очень похожая на его прабабушку Леокадию. Увидел отца, который стоял рядом с настоятельницей. На широкой кухонной столешнице нарезали помидоры. Через некоторое время начали разносить тарелки. Надю и Якуба проводили к столу, что стоял в центре трапезной. Вскоре к ним присоединились настоятельница и Иоахим. Настоятельница перекрестилась и, не вставая с места, произнесла короткую молитву:

– Благослови, Господи Боже, нас, эту пищу, тех, кто ее приготовил, и научи нас делиться хлебом и радостью со всеми через Христа, Господа нашего, аминь.

В последний раз он слышал подобные слова перед пасхальным завтраком, когда бабушка Леокадия в последний раз гостила у них. Он размазал творог на ломтике хлеба, закусил его редиской. В какой-то момент сидящая рядом монахиня приглушенным голосом робко спросила:

– Господин инженер, как я могу заменить в моем компьютере видеокарту?

Улыбаясь, ответил он с удивлением:

– Я не инженер. И, наверное, никогда им не буду. Я студент. Это во-первых. А во-вторых, в вашем ноутбуке графическая система находится на материнской плате и замена, к сожалению, невозможна. Могу ли я спросить, зачем это вам, сестра? У ноутбуков, которые вы получили, довольно хорошая графика. Ну разве что вы, сестра, проектируете ракету. Тогда ваше оборудование, конечно, не потянет.

– Хуже. Я играю в «Far Cry 5»[23], – ответила она почти шепотом.

В первый момент он подумал, что девушка над ним смеется. Он посмотрел ей в глаза. Она ждала ответа. Не было впечатления, что она шутит. Кроме того, это была не вечеринка у Витольда, а завтрак в монастыре и разговор с монахиней.

– Это довольно странная игра… для монахини. И для монастыря. Игрок – полицейский, и ему поручено уничтожить религиозный культ, – удивлялся он. – К тому же…

– Именно поэтому она меня так увлекла, – перебила она его.

Он не был в теме слишком глубоко, тем не менее не мог представить, чтобы полицейский в этой игре боролся с религией, поглаживая врагов по голове и подставляя другую щеку. Речь шла, скорее, об окончательной ликвидации врага. А это с милосердием мало что общего имело. Хотя с другой стороны: почему бы и не монашка? Он знал много разных людей, впавших в зависимость от компьютерных игр.

Недавно он устанавливал стационарный компьютер одному профессору. Тот хотел, чтобы корпус был стеклянный, со светодиодами, вентиляторы – самые тихие, «Силентиум», видеокарта самая быстрая, клавиатура чтоб с подсветкой и такая мышка, чтобы ее вес можно было настраивать гирьками. В зависимости от игры он добавлял или убирал 2,5-граммовые гирьки, размещаемые в специальных слотах. Монитор, который профессор пожелал для своего навороченного компьютера, стоил дороже, чем его макбук! В рабочей комнате у него был специальный стол для этого компьютера и специальное черно-синее геймерское кресло. И все это не было простой прихотью, блажью пресыщенного жизнью человека. Профессор объяснял, что, когда он устает от написания статей, отзывов на кандидатские или докторские диссертации по философии, предается игре, чтобы «не сойти с ума». Да, он «игроман» и не скрывает этого, но такова жестокая жизнь. Возможно, и благочестивая сестра нуждалась в том же.

– Даже если бы вы, сестра, – вернулся он к разговору с монахиней, – подключили самую быструю из доступных карт, это бы ничего не дало. Дело в том, что процессор тикает в вашем ноутбуке с другой частотой, чем процессор карты. Кроме того, шина передачи данных не смогла бы справиться с этим.

Краем глаза он заметил Иоахима. Извинился перед монахиней и встал из-за стола.

– Не хочу вас беспокоить, но мне, сынок, уже пора ехать, – тихо сказал отец. – Я поймаю сигнал и позвоню маме. Наверное, она волнуется. Да и у меня есть дела в компании.

Они проводили его до автомобиля, достали рюкзаки из багажника. Он крепко обнял отца и сказал:

– Спасибо, папа. Спасибо тебе большое. Езжай осторожно. И поцелуй маму за меня.

Они вернулись в монастырь. Машина отца как раз отъезжала, как вдруг в воротах появилась настоятельница Агнешка. Быстро прошла мимо них прямо к автомобилю. Она несла льняную сумку. Иоахим остановил машину, вышел, взял сумку и перекинулся парой слов с настоятельницей. Наконец, поклонился и поцеловал ее обе руки. Якуб недоумевал, какие секреты могли связать за столь краткое время его отца и эту необыкновенную женщину.

Когда машина отца исчезла вдали, они вернулись во двор монастыря. Из часовни доносились звуки органа. Они зашли в пустую часовню, сели на лавке и молча слушали.

– Может, выдашь тайну, что ты делала здесь, в часовне, год назад, когда я работал здесь и думал о тебе? – прошептал он.

Они медленно обошли часовню. Она показывала ему отреставрированные фрески, трогала их и рассказывала истории о спасенных каменных лестницах, ведущих к малому алтарю.

– И эту крестильную купель я вылизывала целых два дня, – сказала она, указывая на высокую каменную чашу, стоящую под крестом в боковом нефе.

Затем они спустились по винтовой лестнице в подземелье. Она рассказывала ему, сколько ей пришлось простоять на коленях, кропотливо воссоздавая детали саркофагов, а когда они вернулись наверх, то отправились бродить галереями, окружавшими двор, и она показала ему искусно вырезанные в камне виноград, розы и другие растения, ставшие как бы продолжением зелени монастырского сада.

– Замысел архитекторов был таким, – говорила она, – чтобы каменная, вечнозеленая растительность стала дополнением к саду. Особенно в сумраке зимних дней она должна была напоминать о весне, лете и даже о рае. Мы хотели, чтобы эта идея строителей прозвучала с новой силой. С некоторых побегов каменной лозы я выковыривала грязь зубочисткой… Выглядит это конечно, не так эффектно, как твой Wi-Fi, которым ты осчастливил стайку монахинь, – засмеялась она.

Около полудня они покинули монастырь. Восточная часть стены граничила с заросшим травой и невысокими кустами мысом, который врезался в озеро. В эллипс залива уходила небольшая деревянная платформа причала с металлическими столбами. К одному из них была прикована цепью весельная рыбацкая лодка, а к другому – двухместная байдарка.

Он спрыгнул с причала в воду, полученным от настоятельницы ключом открыл огромный металлический замок, освободив байдарку от удерживавшей ее цепи, и подтолкнул к краю причала. Когда они обогнули мыс, он услышал Надю:

– Давай сначала сплаваем на наш мостик, хорошо?

Они вытащили байдарку на песчаную отмель. Он крепко держал прижавшуюся к нему молчаливую Надю, смотрел, как ветер колышет прибрежные заросли, и задумчиво произнес:

– А помнишь, как…

– Я все помню, все, – прервала его. – Даже цвет твоих мокасин…



И так шли дни, которые они начинали с завтрака с монахинями. Каждый раз настоятельница специально рассаживала их по разным столам, каждый раз на новые места. Надя рассказывала об учебе, работе в Руанде, Никарагуа, Бирме и Сомали, что вызвало неподдельное восхищение сестер. Он, в свою очередь, отвечал на вопросы о компьютерах и интернете.

Уже после двух дней такой жизни он понял, что эта, как он сначала подумал, нарушающая права человека безжалостная пытка, то есть подъем в шесть утра, на самом деле истинное благодеяние. Неимоверно увеличивавшее сутки. Уже около семи они были на мысу, а в восемь, как говорила Надя, в открытом море.

Они брали с собой рюкзаки и палатку, которая им понадобилась только один раз.

В тот день, поздно вечером, они прошли узкой протокой в соседнее озеро, намного больше, чем озеро у монастыря. Мимо них проплывали парусные лодки, сновали другие байдарки. Они были очень далеко от берега, когда в мгновение ока разразилась страшная гроза. Он испугался, ибо знал, что открытое пространство, особенно на воде, очень опасно в такие моменты. Ближе всего им было до островка, покрытого невысокими деревьями. Он обернулся. Надя была спокойна.

– Надин, быстро гребем туда, изо всех сил, – крикнул он, указывая рукой на остров.

Когда они подплывали к затопленному лугу, он выскочил из байдарки в воду и вытолкнул лодку в безопасную гавань. Как только нос коснулся земли, Надя вышла на берег, схватила швартовый и обмотала им ствол ивы. Через некоторое время рядом появились две другие байдарки. Якуб слышал крики. Первой на берег выскочила собачка. Кроме нее приплыли два мальчика и двое взрослых. Он помог испуганной матери перенести младшего на остров. И потом грохнуло. Оглушительно. Мальчонка испугался и заплакал.

– Я не хочу умирать! – истерически крикнул он и убежал в лес.

Надя побежала за матерью. Потом громыхнуло второй раз. Чуть тише. Якуб остался на поляне. Сел подальше от деревьев на песке. Рядом с ним сидел старший сын и его отец. Одной рукой мальчик держал отца, другой – крепко сжимал руку Якуба.

Непогода вскоре стихла. Ветер разогнал облака. Снова выглянуло солнце. После дождя пахло приятной свежестью. На озеро вернулись парусники, родители с мальчиками отплыли. На острове остались только они. Прямо на берегу разбили палатку. Обошли весь островок. В рощице Надя набрела на густые заросли малины, которые, казалось, сама судьба послала им в награду за проделанный путь.

Когда стало смеркаться, Надя достала из рюкзака свечку. Они сидели, обнявшись, и слушали звуки природы.

– Не представляю себе жизни без тебя, – прошептала она. – Даже не помню, как было до того, как ты появился…

Ночью они вылезли из своего первобытного убежища, палатки, и голышом искупались в озере. Вода была теплой. А когда они сидели на берегу и он вытирал ее волосы полотенцем, Надя неожиданно спросила:

– А потом мы спрячемся под деревом, да? Нам ведь не обязательно нужна ива…



В субботу утром во время завтрака настоятельница официально попрощалась с ними молитвой. На такси они добрались до Ручан-Ниды, оттуда на автобусе – до Щитно. Поезд на Ольштын пришлось подождать, но они времени не теряли – обошли весь город, осмотрели развалины замка.

В поезде Надя вытащила из рюкзака свой ноутбук. Он пытался вспомнить и не мог – был ли за последние пять лет такой случай, когда он не касался компьютера в течение пяти дней. Вот сейчас именно такой случай. И что? И ничего! У него не появились признаки синдрома абстинентного отчуждения, его не преследовал FOMO[24]. В целом он не чувствовал себя исключенным из так называемого мейнстрима, потому что в принципе не интересовался, чем именно в данный момент восхищаются его друзья. Витольд с удовольствием повторяет, что «легче отказаться от сахара, чем от Фейсбука». Теперь-то он точно знает, что это неправда, что и от Facebook’а тоже можно отказаться.

Надя внимательно просматривала почту. Иногда что-то писала в блокноте. Он сидел рядом, держа на коленях книгу – Умберто Эко, «Имя розы», которую он купил у букиниста, недалеко от вокзала в Ольштыне.

– А знаешь что… – сказала она вдруг, покусывая кончик карандаша и не переставая смотреть на монитор.

– Что?

– Я не еду в Мюнхен.

– Как это? – удивился он.

– Как говорится, нет худа без добра – у нас на одну ночь больше времени. Пойдем, выпьем кофе, и я тебе все расскажу.

Они добрались до вагона-ресторана, где уже не было сидячих мест. Пришлось встать за высоким круглым столиком.

– Мне Алекс написал, а если пишет он, значит, дело серьезное. Они решили с Кариной приобрести первую партию материалов и кое-какие инструменты в Польше. Просит, чтобы я сверила по накладным, все ли в порядке и правильно ли выставлены счета-фактуры. Деньги большие. Почти полмиллиона евро. Надо проследить за всем. Очень извинялся, что так в последний момент. Он знал, что я вне досягаемости. А настоятельнице на стационарный звонить не хотел. Кроме того, он помнил, что у меня с Кариной договор о том, что во время отпуска мы отключаем телефоны. Он отменил бронь в «Люфтганза». В качестве компенсации за все эти неудобства обещал устроить нам с Кариной уик-энд за счет компании, куда-то свозить нас. Пока не хочет рассказывать, куда, но обещает, что будет интересно. В результате в Мюнхен я еду в трейлере. В понедельник утром подъедет прямо к моему дому.



И действительно, в назначенный день в пять утра узкую улицу перед домом Нади полностью перекрыл огромный грузовик с прицепом.

– Алекс меня не предупредил, что мы вывозим половину Польши, – сказала стоявшему рядом с ее чемоданом Якубу испуганная Надя. – Если я стану проверять счета на весь груз, мы не уедем до полудня.

Вдруг непонятно откуда появилась стройная девушка в маечке, камуфляжных штанах и черных берцах. На голове у нее была бейсболка цвета хаки с козырьком назад, а в руках папка с бумагами. Вид, скажем прямо, оригинальный, а для отправлявшихся с ней в путь, скажем еще прямее – настораживающий.

– Это вы Надя… – взглянула та на листок, – …Надя Погребны?

– Да. Именно так меня зовут, – спокойно ответила Надя.

Девушка протянула ей руку, улыбнулась и сказала:

– Очень приятно. Я Кинга. Вместе поедем в Мюнхен. Не беспокойтесь, ваш груз занимает только половину прицепа. Остальное – товар, который я везу в Милан. Вы тоже едете с нами? – спросила она коротко, обращаясь к Якубу.

– К сожалению, нет, – ответил он.

Возможно, этот приятный разговор продолжился бы, если бы не какофония клаксонов. Девушка посмотрела в сторону прицепа.

– Сами видите – здесь не развернуться, предлагаю провести инвентаризацию на первой же стоянке. Потому что иначе через пару минут нас обязательно линчуют: или водители, которым мы перекрыли дорогу, или разбуженные жильцы из соседних домов.

Они быстро подошли к кабине. Девушка залезла и заняла водительское место. Якуб подал чемодан, потом обнял Надю, крепко прижал к себе, долго целовал в губы под не стихающий рев клаксонов.

– Уже скучаю… – прошептала она и мягко оттолкнула его. – А теперь иди и забаррикадируйся в доме, прежде чем «народные мстители» доберутся до тебя.

Он все же дождался, когда грузовик исчез за поворотом, и только тогда пошел к дому. Несколько минут просидел на краешке кровати, осматривая пустую комнату. Его взгляд скользил по кружке, придавливавшей чертежи и рисунки на столе, по желтым листочкам, прилепленным к монитору, по стакану с букетом увядающих ромашек, который он собрал для нее перед отъездом из монастыря, по их общей с Иоахимом фотографии, по перекинутому через спинку стула лифчику, по чашке с орехами. Его не отпускало ощущение, что еще секунда – и Надя позовет его из кухни или выйдет из соседней комнаты.

Он положил голову на подушку. Заснул. Его разбудило тиканье будильника. Надя терпеть не могла телефонный вариант, и чтобы наверняка не проспать утром, заводила старомодный бабушкин будильник и нарочно ставила его на письменный стол, подальше от кровати, чтобы, если захочешь выключить его, пришлось встать. Но здесь было другое дело: он проснулся не от звона будильника, а от его с позволения сказать тиканья, которое если и можно было с чем сравнить, так это с грохотом стучащих друг о друга листов жести.

Глянул в мобильник. Скоро девять. Встал и подошел к столу. Циферблат будильника был прикрыт конвертом. Он узнал почерк Нади. Сколько же таких конвертов он вскрыл…

Сел в кресло. Начал читать.


∞, пятница, 4 августа 2017 года
Любимый,
я знаю, что ты не любишь будильник бабули Сесилии. Но сам подумай, от скольких опозданий он избавил нас. И, кроме того, ты послушал голос истории, который будил в Красноярске поляков с Волыни. Возможно, стальные детали его механизма отлили и выточили передовики труда в Магнитогорске на Урале. То, что Сесилия хранила его как реликвию, тоже является историческим фактом. Из Красноярска ей удалось привезти только алюминиевую ложку, жестяную миску и вот этот будильник.
В кухне на столе, в миске бабушки Сесилии, я оставила тебе овсяные хлопья. В холодильнике на верхней полке – твой любимый кефир.
Если ты улыбаешься, это значит, что ты простил меня. Между тем, я уже должна быть за Сьвецком, в Германии.
Твое отсутствие настигает меня везде. Оказалось, что мне не нужно ехать в Мюнхен, чтобы узнать простую вещь – я не могу жить без тебя. Нет ни минуты, чтобы ты не пришел мне на ум…
Сегодня ночью мне не спалось. Я проснулась в четыре, зажгла лампу, хотела почитать, но не смогла. Почувствовала странное беспокойство. Смотрела на тебя. Ты спал с открытым ртом. Тогда я вспомнила свое любимое стихотворение Херберта. Шелк души. Это которое про чулки. Помнишь, я читала его тебе шепотом на ухо как-то раз ночью?
Жаль, что нельзя наглядеться досыта, про запас…


Дочитал, сложил письмо, спустился на кухню, сел за стол. Хлопья, насыпанные в жестяную миску, были уложены в форме сердца.

@12

ОНА: На первой же остановке за городом они приступили к проверке груза: Кинга читала вслух названия и коды на упаковке, а Надя проверяла их соответствие фактурам. Только в одном случае номера не совпали с накладными. Пришлось звонить Алексу.

– Можешь повторить последние восемь цифр? – спросил он спокойно. – Все в порядке. Это новая модель болгарок, – сказал он. – Ты сама такие хотела. Расхождение с компьютером говорит одно: они прислали лучшее. Позвони мне, когда будешь под Мюнхеном. Наш товар уже прошел досмотр и лежит у таможенников. Скажи это водителю. С нетерпением ждем вас. В смысле, Карина ждет. Я пока еще в Цюрихе.

Человек всегда что-нибудь делает в жизни в первый раз, вот и она впервые в жизни ехала на грузовике. В течение нескольких десятков километров она сидела, свернувшись в огромном кресле, сжимая свою сумку. Молчала, слушая дурацкие разговоры по дорожной рации, доносившиеся из динамика над головой. Через несколько километров перестала обращать внимание на раздававшиеся в кабине слова, из которых «шлюхи» и «придурки» были самыми приличными.

– Я слушаю эту болтовню, – сказала Кинга, указывая на небольшой черный ящичек, подвешенный к потолку над стеклом, – потому что иногда кто-то предупреждает о полицейских радарах на дороге или подсказывает какой-нибудь объездной путь. Вообще-то, если тебе мешает, я могу отключить рацию. В Германии разговоров будет гораздо меньше. Да и мата будет меньше, а может, и не меньше, но по-немецки, а по-немецки это вроде как бы уже и не мат.

В Сьвецке они были без нескольких минут девять. Когда возвращались в Германию из Польши, ее отец всегда там останавливался. На заправке. Последней перед границей. В ресторане заказывал журек, всегда с яйцом и всегда без хлеба. Съедал суп, даже если не был голоден, независимо от времени суток. Только после еды они ехали дальше. Такой вот странный ритуал. Журек на польско-немецкой границе в Сьвецко – обязательный «номер программы», и точка.

После смерти отца, когда однажды вечером они с бабушкой Сесилией сидели на террасе в саду, она напомнила об этом его странном обычае. Сесилия подумала и сказала:

– Знаешь, девочка, в Сьвецко твой отец встретил маму. Автобус, на котором она ехала в Берлин, остановился там, чтобы заправиться. Твоя мать присела за его столик в ресторане, когда он ел журек…



– Съешь со мной журек? – спросила она Кингу, когда они въехали на заправку.

Девушка только улыбнулась в ответ, а когда остановила машину на заправке, объяснила:

– Сегодня не смогу. Здесь нужно заправиться и сразу уезжать. Сама видишь, какое столпотворение на площадке. Здесь все останавливаются, потому что тут последнее место, где можно купить курево по сносным ценам. Но прежде чем я заправлюсь, ты успеешь спокойно поесть. У меня ведь не скутер. Я закачиваю восемьсот литров. А на это нужно времени чуть побольше, – говорила она, надевая перчатки. – Мне возьми кофе. Большой, черный, три ложки сахара, без молока. Но за приглашение спасибо.

Она не смогла вспомнить, когда была в этом ресторане в последний раз. Но наверняка уже после эпического возвращения из Гамбурга в Польшу. За один раз такое возвращение провернуть не удалось. После нескольких лет жизни в другой стране не получится так просто все упаковать, закрыть за собой дверь и уехать. Ее отец возил вещи из Гамбурга почти год. Если было место в машине, брал и ее. Она любила эти поездки. Папка был тогда на время поездки только для нее. Рассказывал разные истории, придумывал для нее викторины, иногда они слушали аудиокниги, иногда останавливались в лесу и собирали ягоды. «А сейчас, пока еще мы в Польше, куда мы с тобой поедем, Надюся?» – спрашивал он. И она отвечала с заднего сиденья: «Как это куда? На журек, папулечка».

Но сегодня за Сьвецком они застряли в жуткой пробке. Кинга пила кофе. Она отключила водительскую рацию, потянулась за телефоном и сказала:

– Трудолюбивые немцы вот уже три года строят здесь дорогу. Если они будут продолжать такими темпами, то еще до того, как закончат, шоссе придется ремонтировать. Автострада номер двенадцать – худшая дорога в Германии! Тоже мне «Автострада Свободы». Иногда я думаю, что это делается с какой-то целью. Может, они не хотят облегчать собственному народу эмиграцию в Польшу. – Она засмеялась. – Навигатор сообщает, что мы уже больше часа как на месте, – сказала она, глядя на мобильный. – Я могу включить музыку, или предпочитаешь скучать в тишине? Ты скучаешь по нему? Мне это знакомо. Самая большая тоска в первые часы, – неожиданно сказала она.

Надя посмотрела на попутчицу, отбросила волосы и водрузила солнцезащитные очки на лоб.

– Я не грустная. Просто задумчивая, – ответила она.

– Он так красиво целовал тебя на прощание. Я смотрела на вас. Как его зовут? Расскажи что-нибудь о нем. Вот я, например, всегда любила говорить о своих парнях. Мне это было приятно. Хотя чаще всего, – и здесь она усмехнулась, – мне приходилось врать.

– Если включишь какую-нибудь тихую музыку, расскажу. И не буду врать.

Кинга полезла в бардачок, достала черный альбом для компакт-дисков, перелистнула прозрачные пакетики-странички, наконец, остановилась на одном.

– Это же «Однажды» и этот ирландец с чешкой. Боже, как же я рыдала на том фильме, – воскликнула Надя, узнав музыку уже после нескольких первых тактов.

– Я тоже! Я недавно ночевала в Цюрихе и была на их концерте. Тоже плакала, – призналась Кинга. – А теперь рассказывай…

Она начала с конца, с прощания несколько часов назад. А когда они проехали Берлин и повернули к Лейпцигу, рассказала о первой встрече на мостке над озером и о том, как она лифчиком перевязывала рану, останавливая кровь, хлеставшую из его пробитой гвоздем ноги.

Кинга не обронила за все это время ни слова. Только когда Надя закончила свой рассказ, тихо сказала:

– Я бы не бросила его. На твоем месте я никогда бы не поехала в Мюнхен. Никогда!

Перед Йеной остановились на огромной стоянке, полной грузовиков. Надя указала на застекленный ресторан рядом с заправочной станцией и сказала:

– Здесь нам журек не дадут, но у них лучшие колбаски на трассе. Я знаю, что говорю. Приглашаю тебя.

Приглашение было принято. Когда сидели за столом и пили чай, Надя спросила:

– Но ты все время в разъездах, все время оставляешь кого-то. Тяжело, должно быть, да?

Кинга, посмотрела на нее грустно:

– Никого не оставляю. Некого мне оставлять. Никто меня не ждет. А уезжаю, чтобы со мной такого не случалось. По крайней мере, в течение нескольких следующих лет.

Когда вернулись в машину и двинулись дальше, Кинга рассказала, как она дошла «до жизни такой бродяжьей».

– До того, как сесть за руль, я была косметологом. Сидела спокойно в чистом, уютном, ароматном кабинете. Делала пилинги, мезотерапию, подтяжки лица, эпиляцию и другие подобные штучки…

Потом в один прекрасный день она яростно хлопнула дверью уютного кабинета и перевернула свою жизнь вверх ногами. Потому что решила исполнить мечту, к которой ее родители с самого начала относились как к капризам «неблагодарной зажравшейся девчонки». Она хотела, как и ее старший брат, водить грузовики, а не бороться с чьими-то прыщами и заниматься эпиляцией подмышек и промежностей.

Мечта сбылась, но вскоре оказалось, что новая работа – это не только путешествия по миру, свобода и приключения. Рассказывала, что случается иногда с женщинами-дальнобойщицами. Особенно, если этой женщине только двадцать пять, если она миниатюрная, да еще с детским лицом. Она также рассказала, что сбежала в этот шовинистический мужской мир, чтобы, как ни парадоксально, больше никогда не причинить боль какому-нибудь мужчине. Кинга рассказала свою историю, а потом они долго ехали молча.

Надя решила достать книгу, от которой все еще исходил тот волшебный аромат, который может быть только у новой книги, прямо из типографии. Ей нравилось нюхать недавно купленные издания. Один запах был у романов, другой – у просто толстых томов, и совсем по-другому пахли сборники рассказов. По-разному пахли книги, купленные ею в книжных магазинах Берлина, и книги из Польши.

На эту она наткнулась в небольшом книжном магазинчике на вокзале в Ольштыне. Якуб, как всегда, отправился на поиски раритетов по букинистическим, а она незаметно ускользнула и вернулась к вокзальному книжному прилавку. Пожилой пан уверенно подвел ее к нужной полке.

– Пани повезло, наш последний экземпляр, пани успела, – прокомментировал он ее покупку.

Спрятала приобретение в сумочку и вернулась в букинистический к Якубу, который даже не заметил, что ее не было какое-то время.

И вот только сейчас, в дороге, она начала читать, вернее перечитывать. Она читала книгу и раньше, но тогда прочла ее запоем и многое успела подзабыть. Дошла до описания ужасной трагедии, которая произошла под эстакадой, когда молодой парень, избегая наезда на коляску с младенцем, врезался в мост и сгорел на месте.

Так ведь это ж было здесь, в Мюнхене! А в начале главы было указано точное место происшествия. Виадук находился недалеко от института, в котором работал тот несчастный Якуб, герой книги, и неизвестно зачем, не иначе как знак свыше, там было приведено подробное описание, как туда добраться.

На «Гугл-картах» она нашла эту точку и скоро на спутниковой фотографии увидела въезд на виадук. Потом на немецких сайтах искала информацию по ключевым словам: «29 января 1996 года, румынская проститутка, пожар автомобиля, смерть студента». Поисковик выдал ссылку на архив мюнхенского таблоида. Кстати, тот факт, что вы можете добраться до такой информации двадцать лет спустя, и при этом летя в грузовике по шоссе, показался ей чем-то запредельным. В сухой, репортерской статье было краткое описание трагического события. Полностью совпадавшее с фрагментом в книге! Никогда раньше не думала об этом романе как об описании реальной истории.